Козлиная песнь

      — Присоединиться к вам? — усмехнувшись, Виастис выгнул свою изящную бровь, но в его глазах не было и тени веселья, только лёд и сталь. — Да, я, похоже, по уши в дерьме, и информация… интересная. Но стать вашей прикормленной шавкой только ради мести? — Он фыркнул. — Я справлюсь и без вашей милости. А ты, зубастый урод, — он ткнул пальцем в сторону Фенрира, — убийца моего родителя. Вы думаете, я стану водиться с тем, кто носит это звание?       — Хотел ли я этого? — прорычал Фенрир, и в его голосе вдруг прозвучала неподдельная, звериная горечь. — Я лишь сделал то, что мне было приказано! Слушался, как верный пёс! И получил за это сполна — цепи, предательство, забвение. Ты и понятия не имеешь о том, каково это — быть чужим среди своих, вечным изгоем, орудием в чужих руках!       — Бедненький, посмотрите на него, — с нескрываемым, ледяным отвращением в голосе, произнёс Виастис. — Всегда виноваты другие. Удобно.       — Как насчёт… более весомого аргумента? — мягко, почти вкрадчиво вмешался Слейпнир, выходя из тени. — Нож. Выкованный из клыка самого Фенрира. Он способен умертвить практически любое живое существо, пусть даже бессмертное или защищённое древней магией. Мы подарим его тебе. Взамен на… взаимопонимание. Ну? Что скажешь?       Виастис медленно перевёл взгляд на него. В его глазах мелькнул расчётливый интерес, тут же задавленный подозрением.       — А не боитесь? — он ухмыльнулся. — Я ведь им и вас заколоть могу. Всех по очереди. Начиная с болтливой птицы.       — Ты снова, как всегда, переоцениваешь свои силы, — прошипел Морриган, и в его хриплом голосе звенела ядовитая усмешка. — Один против нас троих? Смешно.       — А вы, — голос Виастиса внезапно стал тихим и опасным, как шипение гадюки, — слишком низко оценили степень моего предательства. Вы думаете, узнав, что мой отец — гнида, я побегу мстить с вами? Нет. Я предам и его идеалы, и ваши расчёты. Я буду мстить по-своему. И всем, кто встанет на моём пути, не поздоровится.       — Ты говоришь о предательстве, Виастис? — вдруг тихо, почти созерцательно, каркнул Морриган, поворачивая голову на сто восемьдесят градусов, чтобы взглянуть на Слейпнира. — Это трогательно. Ты готов разорвать отца-предателя, но слеп к предательству, которое разворачивается у тебя под самым носом. Твой кузен-принц… он ведь уже нашёл себе пару, да? Какой-то неизвестный проходимец…       Виастис фыркнул, но пламя вокруг него дрогнуло. Эта тема была больной.       — К чему ты клонишь, падаль?       — О, он же не просто нашёл, — Морриган медленно вертел головой, обращаясь то к Виастису, то к Слейпниру. Его жёлтые глаза светились зловещим восторгом. — Он уже обручён. И этот проходимец… — он сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом, — имеет бороду и пару весьма внушительных рогов и копыт. И трон, между прочим.       В воздухе повисло тяжёлое молчание. Слейпнир, до этого стоявший в тени, сделал шаг вперёд. Его глаза, обычно полные холодного расчёта, вспыхнули внезапным, острым интересом.       — Рога… копыта… — протянул он. — Ты хочешь сказать…       — Хочу и говорю, сын Локи, — кивнул Морриган. — Твой новый сосед, король тех самых сатиров, что до сих пор считают Дионисию своей по праву… собирается породниться с наследником Эха. Кирш — так его зовут. Довольно… находчивый экземпляр.       Реакция Виастиса была мгновенной и яростной. Вся его ярость, всё пламя, которое он готов был обрушить на троих, обратилось внутрь, став ледяным, сжигающим изнутри шоком.       — Кирш? — вырвалось у него хрипло.       Это имя он слышал лишь в старых, презрительных историях отца о дикарях-козлоногих. Так звали одного из самых древних королей сатиров. Существо из кошмарных сказок, которым пугают омег в детстве. Но тот король пал давным-давно. Стало быть, нынешний король удостоился права на то, чтобы носить имя своего древнего предшественника. Получил его от своего отца вместе с троном, силой и правом на жизнь. И Лесли… его Лесли… связал себя с этим? Не просто с альфой, а с врагом? С тем, кого все истинные нимфы должны презирать?       — Ложь! — рявкнул он, но в его голосе уже звучала не уверенность, а отчаянное отрицание.       И прежде чем кто-либо успел среагировать дальше, глаза Виастиса, уже и без того пылающие, вспыхнули ослепительным, ужасающим огнём новой ярости — ярости от этого чудовищного откровения. Огненные крылья с громким шипением расправились за его спиной, окатив всю округу сокрушительной волной раскалённого воздуха и пламени. Высушенные деревья тут же вспыхнули синим огнём.       Слейпнир дико зашипел от боли и инстинктивно отпрыгнул за спину Фенрира. Великий Волк, чья шерсть задымилась, взревел от ярости и клацнул своей зубастой, слюнявой пастью, готовясь к прыжку. Морриган содрогнулся и оторвался от земли, его чёрные перья обуглились по краям.       — Моё войско, — голос Виастиса гремел, усиленный магией огня и дикой обидой, — сокрушит вас прямо здесь и прямо сейчас!       — Слепой глупец! — каркая от злости и возбуждения, взмывая выше, крикнул Морриган. — Твоё «войско»? Этих несчастных солдатушек уже давно окружили и разорвали воины-келпи! От твоего лагеря осталось лишь пепелище и вопли!       — Ты лжёшь! — Виастис метнул в птицу взгляд, полный такой чистой, беспощадной ненависти, что, казалось, воздух вокруг затрещал. Но в его голосе зазвучало леденящее предчувствие.       — Сходи и проверь, — раздался из темноты, нарушаемой лишь зловещим свечением пламени самого Виаса, голос Слейпнира. — Если осмелишься.       Не веря своим ушам, но уже не в силах игнорировать ледяной ужас, сжимающий сердце, Виастис сорвался с места. Огненные крылья с силой оттолкнули от земли, и он, подобно падающей звезде, но только в обратном направлении, устремился прочь от трёх чудовищ, в сторону своего лагеря, в сердце того кошмара, в правдивости которого он уже почти не сомневался.       — О, я совсем забыл, — донёсся вдогонку насмешливый, певучий голос Морригана, — твой маленький кузен передавал тебе привет! Тот, что с янтарными глазками! Я лично видел, как он открыл свои силы! Последняя эфестиоида — такой лакомый кусочек для нашего общего пира!       Воздух вокруг словно застыл.       — ЧТО?! — рык Фенрира прорвался первым, грубый и полный животного ужаса. Его клыки обнажились, а шерсть на загривке встала дыбом. — Последний огненный?! Ты уверен, пернатый?       Морриган лишь усмехнулся в ответ, медленно кивнув.       Слейпнир замер. Его зелёные глаза, мгновение назад полные холодной насмешки, сузились до опасных щёлочек. В них вспыхнул расчётливый, леденящий интерес полководца, который только что узнал о расположении ключевой вражеской крепости.       — Эфестиоида… — прошелестел он, и в его тихом голосе зазвучала сталь. — Ребёнок. Наследник Петры. Это… даже лучше, чем мы рассчитывали. С его смертью дух Эха умрёт окончательно. Или… — его взгляд скользнул к месту, где исчез Виастис, — с его пленением мы получим идеальный рычаг давления.       — Я его сожру! — проскрежетал Фенрир, слюна капала с его клыков. — Я съем его сердце, и его огонь больше никогда нас не обожжёт!       — Замолчи, щенок, — холодно оборвал его Слейпнир, не отводя взгляда от Морригана. — Ты действуешь только по моему приказу. Этого ребёнка мы возьмём живым. Он ценнее целой армии. Морриган… почему молчал до сих пор?       Ворон парил в воздухе, наслаждаясь произведённым эффектом.       — Аппетит приходит во время еды, дорогой вождь. И пир должен иметь достойное завершение. Сначала мы ломаем защитника, потом забираем его сердце, а затем… наблюдаем, как рушится всё, что они пытались спасти. Разве не прекрасный сценарий?       Слова, как ядовитые шипы, вонзились в спину Виастиса, даже когда он уже летел. Эллиотт. Эфестиоида. Последняя. Цель номер один. И теперь он знал — его враги в курсе. И они уже строят планы. Чувство беспомощности стало таким всепоглощающим, что почти заглушило ярость.       Он опустился на землю. Туда, где был расположен лагерь его войска. Костёр был потушен. Мёртвая, сводящая с ума тишина. Множество почерневших тел, разбросанных по всему периметру лагеря, и несколько десятков разбегающихся келпи, принявших свои настоящие формы — гигантских чёрных лошадей, окутанных страшной скверной, чёрным дымом.       — Это… Это невозможно! — Он взмыл в воздух, напрасно надеясь увидеть хоть кого-нибудь, кто сумел бы выжить в этой мясорубке. Но никого не осталось.       Он был оружием, выкованным отцом. Он был командиром, брошенным на защиту границ. Он был силой, на которую рассчитывали. И всё это оказалось пылью. Его сила не спасла его людей. Его расчёты оказались детской игрой. А его отец… был тем, против кого он всю жизнь выстраивал свои хлипкие бастионы. Ощущение было таким, будто земля ушла из-под ног, и он падал в чёрную, безвоздушную пустоту, где не было ни правил, ни опоры, ни даже привычной ненависти.       — Ну, что? Убедился в том, что ты бесполезен? — бесстрашно приблизившись со спины к пылающему альфе, спросил Морриган.       Ворон обхватил Виаса вокруг торса обеими руками, позволяя пламени лобызать себя и свои перья, и с неимоверной нежностью прижался чёрными губами к его мощной шее.       — Забудь обо всём, о нимфах и о Лесли. Останься с нами. Останься со мной, Виастис.       Бросив в небо истошный крик отчаяния, полуфеникс закрыл глаза и спрятал пламя, полетев вместе с прижавшимся к нему вороном вниз. Морриган непрерывно хохотал, крепче прижимаясь к телу альфы.       Тысячи крошечных пузырьков лопались внутри Виастиса. Это всё ломало его, крушило его мир, его принципы, его уверенность в себе. Он чувствовал, будто жизнь его кончена.       Упав на землю, он скрючился от боли моральной и физической; он дрогнул и прерывисто задышал.       — Ну-ну, бедное дитя, — разворачивая сломленного альфу к себе лицом, прошипела птица. — Не переживай ты так за своих воинов. Они же уже умерли. К тому же, теряя одно, ты получаешь нечто новое.       — Это неравный обмен, — тихо прошептал он в ответ, не противясь гибкой нагой фигуре очеловеченного ворона, что накрыла его, распятого на земле.       — Ты слишком упёртый, Виас. Некоторые вещи тебе неподвластны. Не всё можно взять силой и упорством. Прекрати настырно тянуться к луне, когда звёзды сами падают тебе в ладони.       — Что ж, меня интересует только луна. Не нужны мне никакие звёзды.       — Поэтому твоё тело так горячо реагирует на звезду? — ехидно улыбнувшись, подметил Морриган. — Я вижу тебя насквозь. Твоя сущность хочет меня. Ты можешь воспользоваться моим телом. Я совсем не стану возражать.       И тут Виастис понял. Его тело не «реагировало» на Морригана. Оно знало, что он принадлежит ему. В этом прикосновении не было того огня, той ядовитой сладости, которую вызывал у него Лесли даже в моменты ненависти. Это было… нейтрально. Как прикосновение к камню или к клинку. И в этой нейтральности таилась настоящая, леденящая жуть. Его истинный был пустотой. Той самой пустотой, которую он чувствовал внутри себя и которую всю жизнь пытался заполнить болью, властью и навязчивой идеей о Лесли. Морриган был не второй половиной. Он был зеркалом, и отражение в нём было невыносимым.       — Конечно! — с ядовитой усмешкой вскрикнул Виастис. — Тебе ведь только это и нужно. Рассчитываешь своим телом заманить меня в ваш бермудский треугольник?       — Обижаешь, мой милый уголёк. Никто кроме нас двоих не знает о том, что мы друг другу предначертаны. Я никому ничего не говорил. В тот день, когда ты появился на свет, я уже тогда почувствовал тебя… К слову, я был лично знаком с Фэем.       — Фэй? Кто это?       — Тот, кто был вынужден вынашивать тебя. Феникс, которого изнасиловал Галеней.       Виастис содрогнулся.       — А может… ты лжёшь? Почём мне знать?       — Это всё была часть великого замысла Свадильфари, — продолжил он. — Поймать взрослого феникса оказалось бы задачей не из лёгких, но Фэю не повезло: он с ранних лет был узником в копытах келпи. Но в силу того, что был пойман в сознательном возрасте, он отказывался поступать так, как желают его хозяева. А Слейпнир… взял и влюбился в пленника, просто сходил по нему с ума! Потому-то он так сильно ненавидит своего отца и твоего отца. — Он звонко рассмеялся, словно рассказывал какую-то очень смешную шутку. — Ведь после того, как Фэй родил тебя… Фенрир, не знавший о чувствах сводного брата, был вынужден разорвать его на части, потому что Фэй хотел сбежать вместе с тобой. Бедный-бедный Фэй. К слову, он дал тебе другое имя. Твоё имя — Матиас.       — Хорошая сказка. Очень увлекательно. Но у меня пока нет оснований верить тебе. Раз уж ты так любишь разговаривать, расскажи, как ты оказался среди них?       — Видишь ли, я — порождение войны. Войной я и питаюсь. А келпи — народ суровый, воинственный, поэтому быть с ними оказалось для меня выгодной затеей. После убийства Свадильфари я освободил богоубийцу, которому к тому времени уже приходился хорошим товарищем.       — Почему ты так легко делишься со мной всем этим?       — Потому что ты не знаешь и грамма правды о себе, о Фэе. Почему-то меня это… м-м… удручает. Твой отец переплюнул самого Свадильфари. И ты имеешь право знать. В конце концов, мне плевать, кто победит… Главное, чтобы война была долгой и безжалостной. Ведь я — божество войны…       Это была полуправда. Он был не божеством, а его тенью — сгустком праха, страха и жестокости, рождённым из первого крика первого смертельно раненого воина. Он питался не битвами, а их последствиями: отчаянием побеждённых, яростью потерявших, холодной жестокостью убивающих. Истинность для такого существа была не союзом душ, а идеальной симбиотической клеткой — вечным источником самой изысканной «пищи». Виастис, с его вечной жизнью, выкованной из боли и ненависти, был для него не судьбой, а изысканным, неиссякаемым банкетом.       Морриган замолчал, присев на корточки рядом с Виастисом. Его жёлтые глаза, лишённые белого, изучали альфу не с жалостью, а с голодным любопытством коллекционера, нашедшего редкий экземпляр.       — Но наша связь… наша истинность… — он протянул руку, и его пальцы, холодные и лёгкие, как паутина, коснулись виска Виастиса. — Она ведь не спрашивает, чего мы хотим. Она диктует. Особенно… альфе.       И Виастис почувствовал. Сквозь туман отчаяния и ненависти пробился звериный, неумолимый импульс. Его тело, измученное, отозвалось на близость своего омеги диким, примитивным рывком. В паху вспыхнул жар, дыхание перехватило. Это было отвратительно. Это было непреложно. Его инстинкт, тот самый, что он годами заковывал в сталь дисциплины, теперь восстал против него, признав в этом чудовище свою пару.       — Видишь? — Морриган улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего омежьего — только древняя, хищная мудрость. — Ты можешь ненавидеть меня всем своим существом. Но твоя плоть… твоя плоть знает. И она так устала бороться. Дай ей то, что ей положено. Дай мне то, что мне положено.       Он не стал ждать согласия. Он знал, что его не будет. Вместо этого он использовал то, что уже было дано — магическую и физиологическую связь. Его собственное, бесплотное тело стало податливым, приглашающим. Он лег рядом, обнажая шею, бёдра — принимая позу, которая на уровне инстинкта была криком для любого альфы. Вызов и покорность одновременно.       Для Виастиса это было пыткой хуже любой, что придумал Галеней. Каждая клетка его тела кричала, требуя завладеть, пометить, утвердить. А разум кричал в ужасе, что это — осквернение всего, что в нём ещё оставалось живого. Он сжал кулаки так, что под ногтями выступила кровь, пытаясь удержаться, задохнуться этим инстинктом.       — Не мучай себя, — прошептал Морриган, и его голос прозвучал не в ушах, а прямо в мозгу Виастиса, сладкий, как гнилой мёд, и ядовитый, как цикута. — Это битва, которую ты уже проиграл, ещё не начав. Ты — альфа. Твоя плоть жаждет, кости ноют, кровь стучит в висках одним ритмом: «возьми, пометь, заполни». Я — твой омега. Я — пустота, созданная, чтобы быть заполненной тобой. Таков закон плоти и духа. Прими его. Используй его. Преврати эту слабость в новую, страшную силу.       И Виастис… сломался. Не разумом — тот уже лежал в руинах от предательств и шока. Сломалась воля. Та самая стальная воля, что гнула чужие жизни, выжигала врагов дотла и держала его в строю все эти долгие, одинокие годы. Он не двинулся на Морригана с ненавистью. Он позволил своему телу двинуться к нему, повинуясь зову, более древнему, чем разум. Это не было страстью, не было желанием. Это было актом тотальной капитуляции перед собственной природой, горьким признанием того, что даже он, вечный воин, бессмертное орудие мести, — всего лишь раб биологии в присутствии своего истинного.       Его движения были резкими, лишёнными какой-либо ласки, почти механическими. Будто его тело, отключившее высшие функции, выполняло древний, проклятый ритуал выживания вида. Он толкнул Морригана на сырую землю, поросшую мхом. Его руки впились в бёдра омеги с такой силой, что остались синяки, похожие на отпечатки когтей хищной птицы.       Морриган принял его, не издав ни звука сопротивления или боли, лишь его глаза, эти жёлтые серные провалы, горели холодным, безразличным триумфом наблюдателя. Но его тело… его тело рассказывало другую историю. Оно встретило вторжение не скованностью, а мгновенной, податливостью. Внутренние мышцы, будто живые и независимые, обвили Виастиса влажным, обжигающе тёплым кольцом, пульсируя в такт его грубым толчкам. Смазка, обильная и густая, сочилась между их телами, смешиваясь с потом и грязью, издавая тихий, похабный хлюпающий звук при каждом движении. Морриган не стонал от удовольствия — он стонал от самой сути подчинения, низкие, хриплые звуки вырывались из его горла, будто его душили, и ему это нравилось. Он изгибался, его чёрные крылья трепетали и бились о землю, а пальцы с длинными ногтями впивались в плечи Виастиса, не отталкивая, а притягивая, требуя глубже, жёстче, больше.       В этом не было ничего от соития истинных, о котором шепчут в сказках. Не было ни искры взаимности, ни тёплого сияния соединения. Это было ритуальное осквернение, где Виастис насиловал не Морригана, а самого себя, свою собственную сущность альфы, подчиняя её воле того, кого презирал. И его тело, предательское и постыдное, отвечало на эту связь диким, яростным жаром. Каждый нерв кричал о завершении, о необходимости заполнить, пометить, соединиться, и эта потребность горела в нём ярче, чем его собственное пламя, отравляя сознание животным торжеством плоти над духом.       Когда волна чисто физиологического, неконтролируемого завершения накатила на него, Виастис не застонал от наслаждения. Он зарычал — хрипло, бешено, полный такой лютой, беспомощной ненависти ко всему миру, к Морригану, к своей крови, к самому себе, что казалось, воздух вокруг зарядился статикой и запахом озона. Его тело выгнулось в неестественном спазме, и он, кончая, чувствовал не облегчение, а новую, более глубокую пустоту. В самой глубине его груди, там, где должна была биться душа или хотя бы тлела искра собственной воли, что-то щёлкнуло и разомкнулось с тихим, леденящим звуком ломающегося льда. Образовалась внутренняя пропасть, чёрная дыра, холодная и ненасытная, готовая поглотить всё — боль, ярость, самую его суть — и взамен не дающая ничего, кроме зияющей готовности быть заполненной.       Морриган отстранился легко, будто его и не прижимали к земле с дикой силой. На его лице не было ни удовольствия, ни усталости, ни даже отвращения. Было лишь холодное, безразличное удовлетворение мастера, завершившего важный, черновой этап работы. Его тело уже переставало течь, раны-синяки на бёдрах начинали темнеть.       — Вот, посмотри, — прошептал он, и его губы, чёрные и тонкие, приподнялись в подобии улыбки. Он поднял руку и указал пальцем на зияющую дыру в груди Виастиса. — Канал открыт. Последние барьеры пали. Ты позволил нашей связи сломить свою волю. Теперь, когда даже твоя плоть покорилась и признала связь… мы можем слиться по-настоящему. Не как альфа и омега в жалкой животной схватке. А как пустота и смысл, который её заполнит. Как раб… и его истинное освобождение. Оно будет горьким. Оно будет жалить, как яд. Но ты примешь его. Потому что иного выбора у тебя больше нет. В этой пустоте, которую ты сейчас чувствуешь… скоро буду только я.       — Нет, Морриган, — глухо возразил Виастис, прикрывая руками зияющую в груди пустоту. — Я не могу позволить тебе этого…       Омега замер, стиснув от досады зубы. Он смотрел на альфу разгневанным взглядом. Затем, медленно выдохнув, спокойно продолжил гнуть свою линию:       — Досадно, что мои слова не возымели на тебя ожидаемого эффекта, — улыбнувшись, начал бог, и в его жёлтых глазах вспыхнул холодный, немигающий огонь. — Я думал, мы сможем договориться, как цивилизованные существа. Но раз уж твоя гордыня сильнее инстинкта самосохранения… Придётся действовать иначе.       Он повертел в пальцах нож из клыка Фенрира, а затем неожиданно швырнул его в сторону. Лезвие воткнулось в землю и замерцало призрачным светом.       — Спать с тобой, конечно, очень приятно, — голос ворона стал низким, проникающим прямо в кости, — но то, что я предлагаю… куда более… интимно.       Виастис, всё ещё скрывающий руками портал, сияющий в его груди, смотрел на ворона с отстранённым любопытством обречённого. Чего он хочет?       — Я устал быть тенью, Виастис, — прошептал Морриган, и его фигура начала терять чёткие очертания, расплываясь в клубах чёрного дыма, пахнущего гарью, прахом и медью. — Я вечно питаюсь крохами с чужого пира. Агонией солдата, яростью полководца, холодом предателя… Но это всё — эхо. Отражение. Я хочу источник. Хочу чувствовать всё это изнутри. По-настоящему.       Дым сгущался, обволакивая Виастиса ледяным, но живым туманом. Тот не отстранился. Что-то в этих словах отозвалось в его собственной, выжженной пустоте.       — Ты — идеальный сосуд, — голос звучал уже не снаружи, а прямо в его голове, тихий и настойчивый. — Вечный. Выжженный. В тебе нет ничего, кроме пепла старой боли и злости на весь мир. Прекрасная чистота. Дай мне заполнить её. Дай мне стать той силой, которой тебе не хватает. Той целью, что заставит встать. Той броней, что наконец закроет все раны. Разве ты не хочешь перестать чувствовать? Не этому ли тебя учили? И не к этому ли ты стремился сам?       «Перестать чувствовать…» — мелькнула мысль, слабая, но соблазнительная, как наркотик. Он так устал от этой внутренней бури, от раздирающих противоречий, от осознания, что он — ошибка, порождённая насилием и предательством. Быть пустотой было невыносимо. Но быть пустотой, наполненной чем-то… даже если этим чем-то была сама Война…       — Симбиоз, — прошелестел дым, уже проникая через ноющую пустоту в груди. — Не рабство. Союз. Ты сохранишь свою волю. Я лишь… усилю её. Уберу сомнения. Обострим инстинкты. Вместе мы станем больше, чем просто воин и божество. Мы станем самой сутью того, что заставляет миры гореть. Хочешь перестать быть никем? Стань всем.       Это предложение было самым чудовищным и самым логичным из всех возможных в его положении. Не сражаться с пустотой, а принять в ней союзника. Не избавиться от боли, а превратить её в оружие.       Виастис закрыл глаза. Он не кивнул. Не сказал «да». Он просто… перестал сопротивляться. Перестал цепляться за остатки того «Виастиса», которого создал Галеней и которым он сам уже не мог быть. Это было воспринято как согласие.       Ледяной дым хлынул внутрь. Не через рот или нос, а прямо через грудину, туда, где должно биться сердце, но где уже давно была лишь зияющая пропасть. Он чувствовал не боль, а всепоглощающий холод, который тут же сменился чужеродным, глубоким теплом — как будто в пустую печь положили раскалённое, чёрное ядро.       На его груди, прямо над сердцем, кожа потемнела, затянулась, как плёнкой, странной, мерцающей субстанцией. Небольшой, размером с кулак, вихрь абсолютной черноты, в которой иногда пробегали искорки багрового и золотого. Она не кровоточила. Она пульсировала в такт его дыханию, и с каждым пульсом Виастис чувствовал, как что-то древнее, голодное и неумолимое укореняется в самой сердцевине его существа.       Виастис открыл глаза. Он ожидал увидеть мир искажённым, окрашенным в багровые тона ненависти. Но нет. Всё было таким же. Ночь, звёзды, запах гари. Только теперь он смотрел на это со стороны. Как будто между ним и миром встал толстый, абсолютно прозрачный лёд. Чувства были там, за стеклом — отдалённые, приглушённые. А здесь, внутри, царила пустота, наполненная тихим, могущественным гулом — шёпотом самого Морригана, ставшим его собственным дыханием.       Голос Морригана прозвучал теперь не снаружи и не в голове. Он исходил из самой этой черноты, был её вибрацией, её сутью.       «Вот и всё… Мы едины, моя половинка. Моя вечная плоть. Мой бесконечный пир.»       Голос был внутри, и с ним хлынула вся плоть истории, поглощённая божеством войны за века. Виастис не увидел — он пережил.       Сырость каменного мешка. Запах крови, пота и страха, который был не запахом, а вкусом отчаяния. Он был Фэем, и его запястья были стёрты до кости цепями. Он чувствовал чужую тяжесть на себе — отчаяние, переходящее в оцепенение. И сквозь это оцепенение — единственную тёплую точку: робкие прикосновения, шёпот в темноте. Слейпнир.       Вспышка ярости и боли. Не своей. Чужой, огромной, клыкастой. Фенрир. Чувство разрывающей плоти — но не физической, а душевной. Страх не за себя. А за маленький, тёплый комочек, оставленный рядом. За него. И последняя мысль, прошивающая агонию, как молния: «Матиас… Живи…»       Имя. Матиас. Оно отозвалось не в ушах, а в самой сердцевине его существа, в той самой пустоте, что теперь была заполнена. Это было не имя. Это было завещание. Последний дар. Щит и проклятье одновременно.       Холодный, расчётливый интерес. Взгляд Галенея. Не отца. Биологического донора. Взгляд учёного на удачный эксперимент. И за ним — громадная тень Свадильфари, строящего планы, где он, Виастис-Матиас, был всего лишь многообещающим оружием в ножнах.       Картины сменялись, накладывались друг на друга: бесконечные тренировки, боль от ударов, холодное презрение в глазах «отца», первый выжженный келпи, первый запах палёной плоти, первое осознание своей инаковости, своего одиночества…       И сквозь всё это — навязчивый, нежный, ядовитый образ. Лесли. Единственный, кто смотрел на него не как на оружие или монстра. Кто боялся, но не отступал. Кто был его луной в этом болоте ненависти.       Всё это ворвалось в него одновременно — правда, боль, предательство, манипуляции, искренняя, но искалеченная любовь. Это было погружение в самую суть его бытия, вывернутую наизнанку и пропущенную через призму божественного восприятия.       Из его горла вырвался звук, не похожий ни на что человеческое. Это был рёв. Рёв разрываемой души, в котором смешались ярость Фэя, боль преданного Слейпнира, холод Галенея, тщеславие Свадильфари и его собственная, копившаяся веками, беззвёздная пустота. Он заглушал шум леса, заставляя содрогнуться даже Фенрира.       Из черноты в его груси прорвался визгливый, беззвёздный хохот Морригана. Не внешний, а внутренний, сотрясающий его изнутри.       «ДА! Вот оно! Вот НАСТОЯЩАЯ боль! Родовая! Исконная! ПРЕКРАСНАЯ! ПРЕВРАТИ ЕЁ В ГНЕВ, МАТИАС! ПРЕВРАТИ В СИЛУ! ВЕДЬ ТЕПЕРЬ ТЫ ЗНАЕШЬ, К КОМУ ЕЁ НАПРАВИТЬ ПЕРВОЙ!»       И Виастис… нет, Матиас… повиновался. Не мысли, а чистейшему, кристаллизовавшемуся в этот миг порыву. Он рывком оказался возле клинка-клыка, поднял его. Пламя, которое он так долго сдерживал, вырвалось наружу не струйками, а ослепительным пожаром. Огненные крылья, в два раза больше прежних, рванули из его спины, опалив землю вокруг. По их краям колыхались тени, а в самой гуще огня мерцали отблески той самой чёрной субстанции из его груди.       Он не взлетел. Он оттолкнулся от земли, от этого места позора, предательства и рождения, оставив внизу двух чудовищ и трупы своих солдат. Воздух завизжал, разрываемый его полётом. Цель пылала перед его внутренним взором ярче любого солнца. Галеней. Источник лжи, боли и того фундаментального изъяна, которым было всё его существование.       Жёлтые глаза Морригана, теперь ставшие частью его сущности, светились глубоким удовлетворением где-то на задворках его сознания. Пир только начинался. И первым блюдом будет тот, кто лично вырастил своего палача.

***

      — Эллиотт! Кирш! Ну где же вы пропадали? — взбудоражено, но с явным облегчением в голосе воскликнул Петра, увидев входящих в зал. Эллиотт был всё ещё закутан в чёрный плащ, но капюшон свалился, обнажив растрёпанные рыжие волосы.       — А, папа! Мы… — Эллиотт глянул на Кирша, ища поддержки. Тот незаметно подмигнул. — Мы просто гуляли в саду. Там так красиво при луне… и скучно тут было.       — В саду? В самый разгар празднования твоего столетия?! — присоединился к разговору один из пожилых нимф, дед со стороны отца-омеги. — Ну что за хулиганство! Весь двор искал именинника! — Он огляделся. — Эй, а куда, кстати, подевался Галеней? Не видел его с самого начала пира.       Петра махнул рукой, стараясь выглядеть невозмутимым, но тень тревоги мелькнула в его глазах.       — У него возникли какие-то… неотложные дела. Отлучился. Всё в порядке.       — Папа, папа, смотри! — не давая углубиться в тему, перебил Эллиотт, его глаза сияли таким восторгом, что затмевали все свечи в зале. Он поднял ладошку, легонько дунул на неё, и прямо в воздухе, над его пальцами, вспыхнул и завис крошечный, идеально круглый огненный шарик, излучающий мягкое тепло. — Видишь?       Зал замер. Шум, смех, звон бокалов — всё стихло. Эллиотт, улыбаясь во всю ширину рта, начал водить указательным пальцем, и огонёк послушно поплыл за ним, оставляя в воздухе короткий золотистый шлейф. Лица старших нимф, жрецов, придворных вытянулись в немой, абсолютной растерянности, которая быстро сменилась изумлением, а затем и благоговейным, почти суеверным страхом.       — Неужто… — прошептал один из старейших советников, роняя кубок. Напиток растёкся по полу, но никто не обратил внимания.       — Он… последний… — добавил другой, крестясь древним, забытым жестом.       — Эллиотт… сынок… — голос Петры дрогнул, и в нём смешались гордость, ужас и безмерная нежность.       Мальчик, не понимая всей глубины производимого эффекта, сиял.       — Правда же здорово?! Я могу! Я наконец-то могу!       Пока все были поглощены этим чудом, Кирш, стоявший чуть поодаль, увлёкся другой, не менее чудесной для него картиной. В углу зала, отгородившись от общего благоговения, сидел жрец Амфитрит. Он не смотрел на Эллиотта. Он методично, с сосредоточенным видом знатока, поглощал литрами какой-то мутноватый, пенистый напиток из огромной глиняной кружки. Мастерство, с которым он управлялся с хмельным зельем, вызвало у сатира неподдельное, профессиональное уважение. Изумлённый алкогольной стойкостью представителя, казалось бы, утончённых нимф, Кирш оторвался от общей сцены и подошёл к нему, грузно усевшись на соседнюю скамью.       — Кхм, дядька, — обратился он к жрецу, кивая на его кружку. — Чем это вы тут, извиняюсь, балуетесь? Вид у напитка любопытный.       — Чего-о-о? — пьяным, но отчётливым басом отозвался Амфитрит, отрываясь от кружки. Его глаза были стеклянными, но взгляд — острым. — Говори громче, парень, я после третьего залпа плохо соображаю!       — Говорю, что пьёте? — Кирш ткнул пальцем в кружку, не унимаясь.       — А, это? — Амфитрит с гордостью поднял сосуд. — Пиво, ясен хмель! Собственной варки по старинному дриадскому рецепту. Крепче горного эля. А что, хочешь присоединиться, бородач? Проверим, из какого ты теста сделан.       — С огромным удовольствием, дядька, — лицо Кирша расплылось в широкой, одобрительной улыбке. — Я ценю человека, который знает толк в напитках.       Их странный дуэт не остался незамеченным. Окружающие нимфы, только что пребывавшие в священном трепете, теперь с откровенным презрением пожирали их взглядами. Послышался недовольный шёпот.       — Боги, старик-Амфитрит нашёл себе брата по разуму… Или по его отсутствию.       — Я давно уже подозреваю, что Амфитрит — не настоящая нимфа. Слишком… грубый.       — Может, он вообще какой-нибудь замаскированный, вонючий сатир? Гляди, как они с этим дикарём поладили!       — Как, скажите на милость, такого могли назначить верховным жрецом? Позор!       — Тише, он услышит!       Кирш, уже получивший от Амфитрита полную кружку и смакующий первый глоток, нахмурился. Он обернулся к группе злословящих нимф.       — Да заткнитесь вы уже, — рявкнул он, не повышая голоса, но так, что его бас перекрыл шёпот. — Человек пьёт то, что хочет, и с кем хочет. Это его личное дело. Какое вам, простите, дело?       В наступившей тишине один из нимф, помоложе, с вызовом спросил:       — А он кто такой вообще, чтобы указывать?       — Кажется, это тот самый… избранник принца Лесли. Дикарь с окраин.       — Грубиян неотёсанный, — фыркнул омега в шелках.       — И как наш принц мог…       — Не обращай внимания, сынок, — перебил всю эту перепалку Амфитрит, хлопая Кирша по плечу так, что тот чуть не поперхнулся. Его звучный голос гремел на весь угол зала. — Пусть шепчутся. У них от злости пиво в квас превращается. Давай лучше выпьем за… за что бы там ни было! За звёзды! За хмель! За то, что детишки наши растут и удивляют!       — О, — Кирш снова поднёс кружку ко рту, и его глаза загорелись азартом. — Я, знаете ли, никогда не пробовал ничего подобного! — Он в один залп осушил сосуд и восторженно протянул: — О-о-о, пиво — это очень даже ничего, сила в нём есть! — пьяненько, растягивая слова, произнёс раскрасневшийся Кирш, заполняя кружку. — Но с вином, конечно, не сравнится. Вино — это… это душа земли, перебродившая в солнце!       — Что? — Амфитрит приоткрыл рот, и в его затуманенных глазах вспыхнул живой интерес. — Так ты пробовал вино?! Самое настоящее, дионисийское? Как?       — Ну… — Кирш замялся, осознав промашку. — Вот так. Случайно.       — Я всегда мечтал его попробовать… — мечтательно, с искренней тоской вздохнул Амфитрит, глядя в пустую кружку. — Но его же строжайше запретили в Эхе после раскола… как и всё, что связано с рогачами. Как ты вообще…       — Я… путешественник, — быстро выкрутился Кирш, понижая голос. — Бывал в разных местах. И в столице Дионисии тоже.       — Оу, вот как… — хмыкнул жрец, его взгляд стал пристальным и чуть более трезвым. Он наклонился ближе, и его шёпот прозвучал так тихо, что его уловило только чуткое ухо сатира. — А ты, парень, часом не… сатир? Ну, знаешь, козлоногий, рогатый… этакий?       — С… С чего вы вдруг такое взяли?! — Кирш аж подпрыгнул на месте, едва не расплескав пиво. Паника, острая и холодная, пронзила хмельной туман.       — Знаешь, — так же тихо продолжал Амфитрит, — я, возможно, единственная нимфа в Эхе с такой… жуткой, непреодолимой страстью к алкоголю. Все считают это слабостью, пороком. Но что, если это не порок, а… наследие?       — Наследие? — Кирш непонимающе хмыкнул, но внутри всё сжалось.       — Стало быть, ты такой не единственный в мире, — философски заметил Амфитрит, подмигнув. — Видишь ли… я прямой потомок самого Эха. Моя кровь — почти чистая, древняя. И всякие маскирующие чары, сокрытия сущности… на меня почти не действуют. Я чувствую суть. А от тебя, дружок, так и веет тёплым камнем, хмелем с южных склонов и… дикой свободой. Тем, чего так не хватает в этих стенах.       Челюсть Кирша отвисла. Он почувствовал, как по спине пробежала ледяная испарина, а руки жутко задрожали, так что пиво забулькало в кружке.       — Эй, юнец, расслабься, — Амфитрит хлопнул его по плечу. — Я не собираюсь тебя сдавать. Я считаю, что этой дурацкой, застарелой вражде давно пора положить конец. Мы же цивилизованные существа, в конце концов! Что за варварские предрассудки?       В этих словах прозвучала глубокая, личная грусть существа, которое помнило — не по книгам, а по отголоскам в крови — времена, когда границы были размыты, а магия нимф и сатиров текла свободно, смешиваясь, а не противостоя друг другу. Амфитрит, потомок основателя, нёс в себе смутную память о единстве, которое предшествовало расколу. Его алкоголизм был не слабостью, а бегством — от тяжести этой памяти, от невозможности вернуть прошлое и от горького разочарования в тех, кто цеплялся за старые обиды и страхи.       — Да! — Кирш выдохнул с таким облегчением, что чуть не расплакался. Он сжал кружку так, что глина затрещала. — Дядька, вы тысячу раз правы!       — Ясен хмель, — кивнул Амфитрит, снова наливая себе. — А у тебя-то какие… виды на трон? Или что ты тут вообще забыл? — поинтересовался он уже совсем тихонечко, с искренним любопытством.       — Нет, — Кирш покачал головой, и в его глазах, на миг прояснившихся, читалась абсолютная искренность. — Мне нет никакого дела до этого трона. Ни капли. Я… — Он осекся, огляделся. — Нет, не стану этого говорить здесь. У стен, как говорится, есть уши. Но корона Эха меня не интересует. Нисколько.       И это была чистейшая правда. Трон Эха был для него не целью, а внезапной возможностью. Средством вернуть Дионисии её утраченную часть, восстановить естественный, как он верил, порядок вещей, где сатиры и нимфы сосуществуют в симбиозе силы и магии, а не воюют через пропасть непонимания. С тех смутных времён прошло много-много лет. Сатиры были уже не теми, что раньше. Лесли, его истинный и наследник, был идеальным ключом, живым мостом. В его изначальном плане не было цели объединения. Лишь жгучее желание обладать своей парой. Но этому препятствовала вражда их народов. Так что он был просто обязан от неё избавиться.       — Революционер, значит? — ухмыльнулся Амфитрит.       — Отчасти… — Кирш вздохнул. — Просто так уж… судьба совпала.       — Во-о-от оно что… — протянул старый жрец, и в его глазах мелькнуло понимание. — Ну что ж… Тогда пропустим ещё по стаканчику… или, будем честны, по стаканчикам. За смутные надежды и твёрдые намерения!       — С превеликим, искренним удовольствием, дядька!       — И долго вы ещё будете тут дурачиться? — раздался над ними сухой, раздражённый голос. Лесли стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на них свысока. — Гости уже все расходятся, именинник спит, столы пусты, а вы всё пьёте и пьёте. Совсем чокнутые.       — Л-лесли-и-и… — пробурчал Кирш, его глаза заволокла хмельная нежность. Он, не выпуская кружки, потянулся и вцепился в ноги омеги, обвив их руками. — Я так тебя люблю, Лесли. Ты такой… красивый. И пахнешь… как после дождя в лесу.       Лесли стиснул зубы. Его лицо, и без того розовое от смущения, залилось таким густым румянцем, что сравниться с ним могла разве что спелая клубника. Он стал отпихивать от себя приставучего, тяжёлого альфу.       — Кирш, прекрати немедленно! Здесь же люди! Кирш, не заставляй меня тебя бить! Кирш, отпусти!       — Ах, молодость… любовь… — романтично, с пафосом произнёс Амфитрит, размахивая пустой кружкой, будто бокалом шампанского. — Это так прекрасно, так вдохновляет, что я, кажется, сочинил новый стих! Слушайте!       — О, нет, — простонал Лесли.       — Боже, помилуй, — пробормотал кто-то из оставшихся слуг, пытавшихся незаметно прибраться.       — Да здравствует любо-о-о… — начал Амфитрит, но на полуслове его голос прервался. Вместо последнего слога раздался оглушительный, довольный храп. Его голова упала на стол, а кружка выкатилась из ослабевших пальцев.       — Пронесло… — выдохнул Лесли с неподдельным облегчением. — Кирш, серьёзно, последнее предупреждение. Отцепись от меня, пьянь бородатая и несусветная.       — Лесли, — Кирш поднял на него мокрые от хмельной сентиментальности глаза. — Давай уединимся. Я хочу тобой… ик… закусить. Ты такой сладенький. Прямо конфетка. Особенно во время течки. Пахнешь, как самый душистый, спелый виноград на южном склоне… хочу тебя съесть.       — Д-да хватит уже нести эту похабщину! — Лесли, окончательно превратившись в спелую черешню, продолжал уворачиваться от комплиментов, которые звучали в его ушах откровенным бредом. — Всё, приехали. Пойдём, я уложу тебя спать, дурила стоеросовая. Ты и на ногах-то не стоишь.       С невероятным усилием он взвалил обмякшее, тяжёлое тело Кирша себе на плечи, кряхтя под его весом.       — Фух… Ты что, из свинца?.. — прошипел он. — Когда ты пьяный, становишься ещё более бестолковым и назойливым, чем обычно…

***

      Дверь храма с оглушительным, одиноким грохотом захлопнулась, отрезав последние звуки пира. Тихие, медленные, но абсолютно чёткие шаги зазвучали в абсолютной темноте мрачного зала, нарушаемой лишь редкими лунными лучами из высоких окон. Вор? Нет. Это вернулся хозяин.       Галеней, скинув парадный плащ, юркнул в одну из боковых комнатушек, которая по праву и по страху всех остальных считалась его личным кабинетом. Сухой щелчок — чиркнула спичка, вспыхнуло жёлтое пламя. Он поднёс его к фитилю толстой восковой свечи, и дрожащий свет озарил суровые черты его лица, полки с древними свитками и массивное дубовое кресло, в которое он тяжело опустился.       Тишина обрушилась на него, как физическая тяжесть. И, как это случалось всё чаще в последние годы, он впал в глубокие, ядовитые раздумья. Не о государстве, не о магии. Обида. Глубокая, пронзительная, гноящаяся обида засела в нём со времён далёкой юности и не собиралась отпускать. Престол Эха… он должен был принадлежать ему. По праву старшинства, по силе, по уму.       Но судьба, эта насмешница, распорядилась иначе. Младший брат, Петра, нашёл своего истинного — яркого, могущественного омегу, в чьём роду были огненные нимфы. И отец, ослеплённый этой редкостной связью, этим обещанием сильного потомства, предпочёл его в качестве наследника. Это было чудовищно. Несправедливо до мозга костей! Его, Галенея, чья воля была крепче стали, а амбиции — безграничны, отодвинули в сторону ради какого-то «чувства»!       Горечь от этой обиды въелась в самую душу, словно жуткий, неизлечимый недуг. Мысли об этом не давали покоя, становились навязчивыми, разъедали изнутри, крошили всё, что было в нём светлого — а когда-то, очень давно, оно, возможно, было. Именно эта язва, это чувство украденного будущего, и привело его к роковому решению. Он связал свою судьбу с ужасным родом келпи. Союзу с самим Свадильфари. Как это случилось? Чистейшая случайность, поданная судьбой, которую он с жадностью ухватился.       Будучи молодым, честолюбивым командиром патруля, Галеней был первым среди нимф, кто столкнулся лицом к лицу с настоящим келпи не на поле боя, а в лесной глуши. Чёрный, как ночь без звёзд, конь, прекрасный и смертоносный, вышел из тумана над рекой. Мощные челюсти впились ему в руку, и неведомая сила потащила его к быстрой, холодной воде, где ждала верная смерть.       — Стой! Нет! — выкрикнул тогда молодой нимф, и в его голосе была не только паника, но и бешеная, кипящая злоба. — Я не могу умереть! Не сейчас! Я ещё не отомстил ему! Не отомстил Петре!       Конь замер. Его форма задрожала, поплыла. Из туманной массы начал вырисовываться мускулистый торс, а затем и весь облик воина с длинными, струящимися по полу, чёрными волосами. Существо с холодными, пронзительными глазами и ехидной улыбкой на губах предстало перед ним.       — Здравствуй, обиженная душа, — прозвучал из темноты гладкий, убедительный голос, будто мёд, стекающий по лезвию ножа. — Я — Свадильфари, вождь келпи. Не желаешь ли стать моим союзником в обмен на жизнь? У меня есть план. Грандиозный. И для его исполнения мне как раз необходима… нимфа вроде тебя. Та, что знает цену предательству и жаждет своего. Ты сможешь отомстить всем, кто тебя недооценил, если будешь делать так, как я тебе велю.       И Галеней согласился. Это был его Фаустов договор.       Внезапно картина воспоминаний о Свадильфари дрогнула и обрушилась, словно разбитое зеркало. Тьма, густая и липкая, попыталась захватить его разум, но отступила почти сразу, отогнанная другим, более ярким и жгучим призраком. Перед его внутренним взором затанцевали язычки пламени.       — Фэй…       И он увидел его. Чётко, будто вчера. Заплаканное, искажённое болью и отчаянием лицо рыжеволосого омеги. Фэй, распятый под тяжёлым телом юного тогда ещё Галенея. Его раздирающие душу крики, не мольбы, а проклятия, выкрикиваемые сквозь стиснутые зубы, и те страшные, сдавленные стоны, которые заставляли самого Галенея, уже тогда очерствевшего, внутренне вздрагивать. Они звучали в памяти так громко, будто раздавались прямо сейчас в тишине кабинета.       — Прости, я не хочу этого, Фэй., — шептал тогда он сам себе, пытаясь заглушить голос совести, которого уже почти не осталось. — Просто… тебе не повезло…       — Пожалуйста! Прекратите! Я всё сделаю! Что угодно! Только не делайте этого! — эхом из прошлого вырывался крик феникса.       Комната вокруг настоящего Галенея вдруг словно осветилась изнутри, будто в ней взошло миниатюрное, яростное солнце. Он поднял глаза от свечи к окну, инстинктивно ища источник света.       — Фэй… — прошептал он в пустоту.       И в этот миг окно с оглушительным треском разлетелось на тысячи острых осколков. В проём, словно живая огненная буря, метнулась фигура. Виастис приземлился прямо на его рабочий стол. Тяжёлые сапоги смяли пергаменты и опрокинули чернильницу. В его груди, меж расстёгнутой нараспашку рубашки, зияла та самая чернеющая, пугающая дыра. Безумие, казалось, витало вокруг него ореолом, но сами глаза горели холодным, абсолютно трезвым, сконцентрированным сознанием. Он был в своём уме. И это было страшнее любого неистовства.       — Здравствуй, отец, — выпалил Виас, и каждое слово было облито нескрываемой, кипящей ненавистью. — Соскучился?       — Виастис! — Галеней вскочил, опрокидывая кресло. Его голос дрожал от ярости и внезапного страха. — Что ты себе позволяешь?! Слезь со стола немедленно, или я…       — Убьёшь? — Виастис рассмеялся коротко, сухо. — Как страшно. Убей. Я привык к боли. Сам ведь меня к ней приучил. Но то, что я узнал сегодня… — его голос дрогнул, но не от слабости, а от сдерживаемой ярости, — ранило меня куда глубже любого твоего ножа.       — Виастис, о чём ты… — попытался взять под контроль ситуацию Галеней, но его собственный голос звучал фальшиво.       — Я отказываюсь от этого имени, — перебил его сын. — Зови меня… Матиас. Но знай: сейчас с тобой говорю не я. С тобой говорит Фэй. Через меня.       Галеней ошарашенно уставился. Его рот беззвучно открылся, глаза, казалось, готовы были вылезти из орбит. Он попытался сделать шаг, отступить, но ноги не слушались, будто вросли в каменный пол. Ужас, древний и липкий, сковал его.       — В этот вечер, — голос «Матиаса» звучал ровно, без повышения тона, и от этого был ещё страшнее, — Фэй отомстит тебе. За себя. И за своё несчастное, использованное дитя. За всё.       — Т-ты… ты блефуешь, — выдавил Галеней, цепляясь за последнюю соломинку логики. — Ты не можешь использовать против меня свою силу, закон… — Он замолк, увидев, как в руке Виастиса блеснул странный клинок. Не стальной, а какой-то костяной, изогнутый, с неестественным, смертоносным изяществом. — Откуда он…       — Да, — кивнул Виастис, рассматривая клык Фенрира. — Достался он мне не самым честным путём. Но, знаешь ли, зачат я был путём похуже. Ты ведь помнишь?       — Я… я всего лишь хотел справедливости! — вдруг выкрикнул Галеней, и в его голосе прозвучала та самая, застарелая, детская обида.       — И стал вершителем величайшей несправедливости, — парировал Виастис. — Знаешь, Галеней, я дал себе слово, что никогда не стану таким, как ты. Да, ты уже наложил на меня свою печать, свой отпечаток. Но кто сказал, что я не в силах выжечь это клеймо? Прими своё наказание. Если не с покорностью, то хоть с какой-то тенью достоинства, которое ты всегда так имитировал.       Взмахнув своими огромными пламенными крыльями, он с лёгкостью ласточки вспорхнул с стола и в следующее мгновение оказался вплотную к отцу. Движение было стремительным и точным. Горячая рука с клыком-ножом взметнулась и опустилась. Не с размаху, а с хирургической чёткостью.       Галеней даже не успел вскрикнуть. Он лишь почувствовал резкий, холодящий ожог на горле, а затем — тёплую, быстро растекающуюся влагу.       Виастис отступил на шаг, глядя, как его отец хрипит, хватаясь за шею, и медленно оседает на колени, а затем на пол.       — Свадильфари больше нет, — тихо сказал Виастис, наблюдая за конвульсиями. — Никто за тебя не заступится. Сдохни. В тишине. Как и жил — в тени чужих амбиций.       Он хотел бы сжечь его дотла чистым пламенем, унаследованным от Фэя. Это было бы поэтично — убить предателя огнём его жертвы. Но нет, он не мог. Но клык Фенрира, подвернувшийся под руку, оказался как нельзя кстати. Орудие келпи, союзников отца по тому самому, первому предательству. Пусть петля, которую Галеней с таким усердием затягивал на шее их народа всю свою жизнь, в конце концов затянется на его собственной. Это был акт символического разрыва, окончательного отрицания. Он убивал не отца… Настоящего отца у него никогда и не было. Он убивал его порочный путь. И орудием для этого с холодной иронией стала сила его же союзников. Суд свершился. Не праведный, но справедливый в своей жестокой симметрии.

***

      — Что-то Морриган долго не возвращается… — лёжа на боку и лениво вылизывая раненую лапу, прошептал Фенрир. Его массивная голова лежала на передних лапах, а глаза, обычно полные ярости, сейчас смотрели в темноту с непривычной тревогой.       Слейпнир, опершись спиной о мёртвое дерево и перебирая в руках замысловатый амулет, издал презрительный звук, похожий на шипение змеи.       — Нашёл за кого переживать. Эта пернатая тварь переживёт и солнце, и луну, и нас всех, будь мы прокляты. Он питается войной, а её, похоже, хватит ещё на века.       — Да, я понимаю, — Фенрир поднял взгляд, и в его глухом голосе прозвучала неловкость, почти стыд. — Но… знаешь, на том острове, где я гнил в цепях… долгие, бесконечные годы он был моим единственным собеседником. Единственным, кто приходил. Кто говорил со мной. Не как с чудовищем, а… почти как с кем-то. Я не могу не беспокоиться о нём… — Он умолк, осознав, как это звучит, и уткнулся мордой в лапы. — Хотя, наверное, это звучит смешно. От существа с такой… внешностью.       — Боже ты мой, — Слейпнир фыркнул, а затем разразился коротким, отрывистым смехом, в котором не было ни капли веселья. — Так вот оно что. А я-то думал, ты просто верный, как собака. Ты что, пёс, на что-то рассчитываешь? Серьёзно?       Фенрир насторожил уши, не понимая.       — О чём ты? На что рассчитываю?       — Не прикидывайся глупее, чем ты есть, — Слейпнир склонил голову набок, и его зелёные глаза сверкнули в темноте холодной насмешкой. — Я же не слепой. Вижу, как ты на него смотришь, когда он превращается в свою голую, серокожую форму. На этого ядовитого омежку в перьях. Он, конечно, штука эффектная. Но, прости, на твою клыкастую, волосатую морду он ни за что не посмотрит. А вот на моего Матиаса… его глаза прямо-таки горят. В прямом и переносном смысле. Видел? Там не просто интерес. Там… голод. Совсем другого рода. Не думаю, что ты для Морригана — что-то большее, чем удобный, сильный товарищ по охоте. Ну, или верный пёсик.       Фенрир зарычал — низко, не от злости, а от глубокой, уязвлённой обиды. Он поднялся, его огромная тень накрыла Слейпнира.       — Моя морда… она не всегда такая! — выпалил он, и в его голосе звучала детская, нелепая защита. — У меня тоже есть другая форма. Смертная. Человекоподобная. Я просто… редко её принимаю. Она слабая.       Слейпнир невозмутимо поднял бровь.       — И что? Она, по-твоему, сносная? Слышал я, как о тебе говорили, когда ты в той форме шлялся. «Горбатый», «хромой», «со шрамом, будто лицо пополам разрезали». Красавец, нечего сказать. Мечта всякого омеги.       — ЗАМОЛЧИ!!! — рёв Фенрира прорвался внезапно, с такой силой, что с ближайших деревьев осыпалась кора. Он сделал шаг вперёд, клыки обнажились, капли слюны брызнули на землю. В его глазах вспыхнула древняя боль изгоя, которого отвергали в любом обличье. — Заткнись, гад! Ты ничего не понимаешь! Ничего!       Слейпнир лишь медленно выпрямился во весь рост, и его лицо, обычно скрытое холодной маской, исказила презрительная усмешка. Тишина, наступившая после рёва, была громче любого крика. В ней висело невысказанное: оба они были монстрами. Оба — орудиями, порождениями чужой ненависти и амбиций. И эта жалкая, нелепая ссора лишь подчёркивала глубину их одиночества и ущербности. Даже среди изгоев они не могли найти простого понимания.

***

      Фыркая от непосильной тяжести и оглушительного потока нелепых, хмельных комплиментов, Лесли худо-бедно дотащил своего пьяного «жениха» до опочивальни и с глухим стуком повалил на огромную кровать. Сам же, выпрямившись, словно тысячелетний старик после непосильного труда, стал выгибать затекшую спину и ворчать себе под нос проклятия.       — Лесли.       — Чего тебе? — буркнул омега, не оборачиваясь.       Но Кирш, лежа на спине, лишь блаженно улыбался, его глаза, затуманенные пивом и чем-то более глубоким, неотрывно следили за ним. А потом, с внезапной для его состояния ловкостью, он рывком схватил Лесли за край одежды, потянул к себе и перевалил через себя, уложив омегу рядом, лицом к лицу.       — Ты такой невероятно красивый, — прошептал он, и в его голосе не было ни шутки, ни преувеличения, только пьяная, обнажённая искренность, которая смущала сильнее любой похабщины.       — Я же сказал, хватит! — отчаянно, но уже без прежней силы стал вырываться Лесли, упираясь ладонями в его грудь.       — Твоя течка не закончилась, — Кирш утвердительно кивнул, его нос почти коснулся шеи Лесли, и он глубоко вдохнул. — Я чувствую. Ты до сих пор сходишь с ума от неё. Всё твоё тело дрожит.       — И что с того? — попытался блефовать Лесли, отворачиваясь. — Я сильный. Могу это терпе… Ах!       Его слова оборвались на полуслове, потому что в следующее мгновение мир перевернулся. Кирш, с грацией большого хищника, перекатился, легко уложив Лесли под себя и надежно прижав его к матрасу собственным весом.       — Как ты вообще это сделал так быстро?! — вскрикнул Лесли, широко раскрыв глаза от изумления. — Ты что, всю ночь тренировался, как переворачивать омег?!       — Я хочу тебя. Прямо сейчас, Лесли, — прижавшись горячим лбом ко лбу своего «бесценного сокровища», прошептал Кирш, и его дыхание, пахнущее хмелем и чем-то диким, обожгло губы омеги.       Лесли в очередной раз почувствовал, как по его щекам разливается предательский жар. Он попытался отвести взгляд в сторону, но Кирш не давал.       — Бесишь…       — А ты покраснел, — с нежным торжеством заметил Кирш и, не выдержав, трепетно, почти благоговейно, поцеловал его в пылающую щёку.       — А вот и нет! — фыркнув, отмахнулся омега.       — Да-да. Я же вижу. Как маков цвет.       — Ну и что с того?! Чего ты так радуешься, идиот?!       — Раньше ты не краснел. Совсем. А сейчас… — Кирш провёл большим пальцем по его горячей коже. — Словно принял меня…       Лесли недовольно хмыкнул и в отчаянии закрыл глаза, словно пытаясь спрятаться в темноте собственных век. Если он не видит Кирша, то и Кирш, по детской логике, не должен видеть его смущения.       — Так ты… не против? — голос Кирша прозвучал неуверенно, вопросительно, будто он и сам не верил в такую возможность.       — Если будешь… продолжать спрашивать, то стану против, — процедил Лесли сквозь зубы, всё ещё не открывая глаз.       От прозвучавших слов Кирш, казалось, в миг протрезвел. Вся пьяная вальяжность слетела с него, как маска. Его лицо вытянулось в немом, абсолютном изумлении. Он замер, будто пытаясь осмыслить услышанное. Спустя тяжёлую, полную напряжения секунду он тихо, с придыханием, произнёс:       — Лесли…       Он медленно, с невероятной для его грубой силы осторожностью, развернул лицо Лесли к себе, взяв его за подбородок двумя пальцами. И затем, не дожидаясь возражений, которые так и не последовали, прикоснулся к его губам своими. Поцелуй не был жадным или требовательным. Он был осторожным, почти робким. Кирш ласкал его губы, а затем, когда они разомкнулись в тихом, непроизвольном вздохе, нежно коснулся языка, приглашая к медленному, исследующему танцу. Лесли машинально упёрся руками в его грудь, пальцы вцепились в кожу — жест, который мог быть как отталкиванием, так и попыткой удержаться. Но он не отталкивал. Он замер, позволив этому случиться, лишь с трудом контролируя дрожь, бегущую по всему телу.       Спустя время, которое показалось вечностью, Кирш оторвался, тяжело дыша, словно только что пробежал галопом через всю Дионисию. Он смотрел на Лесли, на его приоткрытые, блестящие от влаги губы, по которым стекала тонкая ниточка слюны.       Альфа медленно, не сводя с него глаз, начал задирать его тонкую тунику. Ткань скользила вверх, обнажая бледную кожу живота, рёбер, ключиц. Когда край одежды дошёл до шеи, Кирш остановился и тихо, почти вежливо, попросил:       — Приподнимись, пожалуйста.       Лесли замер, глаза его метнулись от лица Кирша к потолку и обратно. Прошло две долгих, тягостных минуты молчания. Наконец, пунцовый от стыда и какого-то непонятного самому себе возбуждения, Лесли, бормоча что-то невнятное под нос, приподнял торс, позволив альфе окончательно стянуть с себя одежду.       — Ты начал носить эти странные, плотные шорты из-за течки? — спросил Кирш, проводя ладонью по обнажённому торсу, его грубые пальцы скользили по коже, оставляя мурашки.       — Не твоё дело, — буркнул Лесли, снова пытаясь отвернуться.       — Знаешь, чем больше на подарке обёртки, тем интереснее его открывать, — философски заметил Кирш, и в его глазах вспыхнула знакомая, хищная искорка.       — Заткнись уже.       — Надо же, какой ты злой сегодня. Но вот тут… — он медленно опустил руку ниже, к животу, и прижал ладонь к окрепшему, явно выдающемуся паху, — совсем другая реакция. Твоё тело на моей стороне.       — Ты не можешь просто заткнуться и уже сделать то, что собираешься?! — выкрикнул Лесли, и в его голосе прозвучала не только злость, но и отчаянное, нетерпеливое раздражение.       — Какой нетерпеливый. Хочешь, я тоже разденусь? — с наигранной невинностью спросил Кирш.       — Да ты и так вечно разгуливаешь без верха! Что я там, по-твоему, не видел?!       — Я штаны сниму, — парировал Кирш, как будто это было самым логичным продолжением.       — Я не собираюсь рассматривать то, что у тебя в штанах!       — А я у тебя, пожалуй, рассмотрю, — он облизнулся, и этот простой, животный жест заставил Лесли содрогнуться. — Очень внимательно.       — Фу, как омерзительно! Не делай так больше!       Но Кирш уже спускался ниже. Его губы коснулись тонкой ткани шорт, за которой ясно вырисовывалась напряжённая форма. Он начал медленно, тщательно вылизывать этот горящий бугорок сквозь материал, и Лесли вздрогнул всем телом. Его руки, словно по своей собственной воле, рванули вперёд и впились в густые кудрявые волосы альфы.       — Н-не надо так… — прошептал он, но его бёдра сами собой приподнялись навстречу.       Кирш, не отвечая, плавно стянул с него шорты, помогая себе, поджав одну его ногу. И затем, словно перед ним было нечто неземной красоты, уставился на его полностью обнажённый, возбуждённый пах.       — Да на что ты там уставился, извращенец? Прекращай!       — Тебе нравится? — Кирш обхватил его член правой рукой, тёплой и твёрдой. — Нравится, что я так на тебя смотрю? Что хочу тебя всего?       — Кому такое вообще может понравиться… — начал Лесли, но его протест сорвался на протяжный, сдавленный стон, когда его бёдра сами выгнулись навстречу горячему, влажному рту, который нежно, но уверенно обхватил его.       Кирш принялся работать, посасывая и лаская правой рукой основание. Внезапно, без предупреждения, он отпустил его, и Лесли всхлипнул от неожиданности, а затем издал слащавый, голодный стон, который сам же возненавидел. Кирш обхватил его бледные бёдра обеими руками, прижал их к животу омеги и широко раздвинул. В животе у Лесли всё сжалось от унизительной, порочной мысли, что Кирш теперь видит его… всего. Всю его уязвимость.       — Извращенец… — выдохнул он, чувствуя, как по щекам снова ползёт жар.       Кирш мучительно медленно, наслаждаясь каждой секундой, провёл широким, плоским языком по складкам между его ягодиц. Лесли машинально, с тихим вскриком, отпрянул от неожиданного, скользкого прикосновения. Но Кирш грубо, почти без усилия, притянул его обратно и повторил, уже настойчивее, заставляя своего партнёра выть от смеси шока, стыда и пробуждающегося, дикого удовольствия.       Обеими руками он раздвинул ягодицы ещё шире, растянул пульсирующее, розовое колечко мышц, а затем без всякого стеснения врылся в него языком, глубоко и властно, параллельно лаская губами и посасывая окружающую нежную кожу. Смазка, густая и обильная, сочилась, подтверждая реакцию тела, которую разум так отчаянно отрицал.       — Х-хватит… Кирш, пожалуйста… — голос Лесли звучал слабо, почти умоляюще.       Но Кирш, поглощённый своим занятием, молча продолжал. Двумя указательными пальцами он стал растягивать дырочку в стороны, не прекращая толкаться в неё языком, исследуя каждую складку.       — Это просто… ужасно… противно… — извиваясь под ним, пробормотал Лесли, но его тело говорило об обратном, выгибаясь и подрагивая.       В конечном счёте, расслабленное колечко мышц приняло в себя наглый, умелый язык альфы почти целиком, и тот с ликующим торжеством начал быстро, ритмично двигаться внутри. Затекшие ноги Лесли самовольно начали опускаться от напряжения, но Кирш тут же вернул их на место и, на секунду освободив рот, приказал низким, хриплым голосом:       — Руками держи. Под коленями.       И Лесли, к своему собственному ужасу, послушался. Его руки скользнули под коленями и притянули их к груди, открывая себя ещё больше, полностью отдаваясь на милость альфы.       Кирш вылизал свои пальцы, смочив их обильно слюной, а затем, не церемонясь, глубоко всадил в Лесли два пальца правой руки. Левой он принялся теребить набухший, чувствительный розовый сосок на его груди, при этом не сводя с его лица наглого, оценивающего взгляда. Лесли, закрыв глаза и широко открыв блестящий от слюны рот, тихо, прерывисто стонал. Третий палец начал протискиваться в плохо разработанное, но податливое отверстие, заполняя его изнутри и двигаясь в едином ритме с остальными.       — Лесли, — голос Кирша прозвучал хрипло, но настойчиво. — Открой глаза, пожалуйста.       — Н-не хочу! — выдохнул Лесли, закусывая губу.       — Открой. И посмотри на меня, — Кирш не сбавлял темп, его пальцы двигались быстрее, глубже, на грани боли.       — Хорошо!!! — конвульсивно вздрагивая, почти в истерике, взмолился Лесли. — Я открою! Открываю!       — Открой, — повторил Кирш, и в его усмешке сквозь маску уверенности вдруг промелькнуло что-то неуловимое — напряжение, борьба.       И в этот миг, сквозь облако собственного возбуждения, Кирш почувствовал, как у него самого под маской контроля что-то сползает, рвётся. Не власть над Лесли — власть над собой. Узел, та самая железа у основания члена, набух и забился в яростной, неконтролируемой пульсации. Он горел, как раскалённый шар изнутри, посылая волны огня по всему телу, сжимая низ живота тупой, требовательной болью. Каждый стон Лесли, каждый вздрагивающий под его пальцами мускул, каждый градус повышающейся температуры кожи — всё это было дровами, подливаемыми в этот внутренний костёр. Инстинкт ревел, заливая сознание медью и дымом, требуя одного: впиться зубами в эту бледную, трепещущую шею. Сделать его своим в самом древнем, животном, необратимом смысле.       Кирш стиснул зубы так, что челюсти свело судорогой. Его собственное дыхание стало хриплым, прерывистым — не только от возбуждения, но и от невероятного усилия воли. Он сжимал узел внутренним приказом, как сжимал бы рукой бьющееся сердце врага. Боль от этого сдерживания была острой и глубокой, отзываясь ноющей тяжестью. Но он не мог. Не хотел. Метка сейчас, в этом пьяном, жадном порыве — это была бы капитуляция. Признание, что он — всего лишь зверь, пойманный в ловушку биологии. Что его игра, его планы, его медленное, упорное завоевание этого колючего принца по всем правилам рухнут перед лицом простого инстинкта. Нет. Он возьмёт Лесли по-другому. Он должен.       Лесли с опаской приоткрыл глаза, залитые солёными слезами, которые появились сами собой. И теперь, свободные, они потекли по его лицу, по изящным скулам, прямиком на подушку. Он неуверенно перевёл взгляд на Кирша. На его лицо, по которому теперь не просто скользили, а катились крупные капли пота, смешиваясь с тенью невероятного напряжения в чертах.       Лесли подчинился не из-за угрозы или страха. В этот миг в нём боролись два чувства. Первое — всепоглощающий стыд и уязвимость, желание спрятаться, исчезнуть. Второе — странное, почти невыносимое доверие. Кирш, этот грубый, наглый сатир, хотел его видеть. Именно его — плачущего, потерянного, захлёбывающегося чувствами. И в этом требовании сквозила какая-то извращённая… честность. Лесли ненавидел это. Ненавидел себя за то, что поддался. Но в глубине души дрогнула та самая ледышка, которую он взращивал годами, чтобы стать «достойным» королём.       Поймав его заплаканный взгляд, Кирш расплылся в тёплой, почти болезненной улыбке и, медленно освободив трепещущее кольцо мышц от пальцев, придвинулся к его лицу. Он ласково провёл ладонью по мокрой щеке, вытирая слёзы большим пальцем. Лесли морщился, но продолжал смотреть ему в глаза, и тот, в свою очередь, не сводил своих, томных и невероятно серьёзных.       — А твои родители… случайно не пекари? — вдруг спросил Кирш, и голос его звучал неестественно ровно, будто он через силу выдавливал из себя глупость.       — Что?.. — Лесли моргнул, не понимая.       — Тогда откуда у них такая… сдобная булочка? — Кирш хлопнул его ладонью по ягодице.       — Ты окончательно спятил, придурок?! — взвизгнул Лесли, и в его возмущении прорвалось что-то живое, почти нормальное, что разрядило невыносимое напряжение.       — Ха-ха-ха, не сердись! Просто у тебя такое лицо было… Мне, конечно, нравится, но…       Лесли, воспользовавшись моментом, демонстративно попытался подняться, сделать попытку сбросить с себя Кирша. Но тот, будто только и ждал этого, грубо придавил его своим телом снова, пригвоздив к матрасу.       — А куда это мы собрались? — прошептал он прямо в ухо, и его голос снова стал густым, опасным. — Я же ещё не наелся.       Он ловко, одним движением, освободил свой собственный пульсирующий орган, который так долго и мучительно сдерживала ткань брюк, и, не медля больше, неторопливо, но уверенно, стал входить в Лесли, мокрого и внутри, и снаружи. Лесли, задыхаясь от перевозбуждения и этого неотвратимого, заполняющего чувства, инстинктивно толкнул бёдра навстречу, и тихий, сдавленный стон вырвался из его груди.       И с первым же сантиметром, с первой волной невыразимого, обжигающего удовольствия от соединения, узел внутри Кирша взревел с новой, удвоенной силой. Казалось, он разорвёт его изнутри. Боль от сдерживания стала почти невыносимой, сливаясь с наслаждением в какой-то извращённый, пьянящий и мучительный коктейль. Каждый толчок вперёд был и раем, и адом. Рай — потому что тело Лесли принимало его с такой жадной, влажной готовностью, отвечая судорожными сжатиями. Ад — потому что с каждым движением инстинкт набирал силу, угрожая смести последние остатки рассудка. Кирш чувствовал, как его челюсти непроизвольно сжимаются, как зубы сами ищут нежную кожу шеи под ним. Он сознательно расслаблял их, переводя это дикое, животное напряжение в хриплый, срывающийся шёпот:       — Лесли… Мой Лесли… — повторял он, как мантру, блуждая одной дрожащей рукой по его телу так, словно оно сейчас же растворится, а он пытался запечатлеть каждую деталь.       Эти слова были не только лаской. Это было заклинание, которое он твердил самому себе, чтобы удержаться на краю. Рука, блуждающая по телу, дрожала не от страсти, а от невероятного напряжения сдерживания. Он касался его не просто с похотливым желанием, а с отчаянной попыткой запомнить: тепло кожи под ладонью, учащённое биение сердца под рёбрами, каждый прерывистый вздох. Чтобы это, а не рёв инстинктов, было его реальностью.       Омега вцепился руками в его широкую спину, ногти впились в покрытую родинками и шрамами кожу. Ноги его теперь сами обвили ритмично двигающийся таз альфы, ещё плотнее прижимая его к себе, глубже принимая.       — Может, попробуем кончить вместе? — сквозь стиснутые зубы, продолжая свою яростную работу, спросил Кирш. — Или ты не сможешь потерпеть?       — Я? Не смогу?! — Лесли фыркнул, и в его голосе прозвучал вызов, смешанный с азартом.       Кирш звонко, почти истерично рассмеялся — смех, в котором была и боль, и торжество, и какая-то дикая радость. И с ещё большей, почти отчаянной энергичностью, он стал двигаться, ублажая и себя, и Лесли, который, стиснув зубы, уже не кряхтел, а глухо, животно постанывал, напрягая всю паховую зону, готовую разрядиться в любую секунду.       — Сейчас! — предупредил Кирш, его голос сорвался на хрип.       — Да знаю я! — зажмурившись, провыл Лесли. И стоило Киршу с глухим стоном начать изливаться в него, как омега в тот же миг, с судорожным вздрагиванием, замарал себе живот и грудь собственным семенем.       Волна оргазма, мощная и всесокрушающая, на мгновение затопила всё — и сознание, и яростный рёв инстинктов. Но лишь на мгновение. Как только спазмы наслаждения пошли на спад, боль вернулась — тупая, ноющая, как от глубокого ушиба. Это была расплата. Чувство, будто в нём что-то надорвалось, порвалось от непривычного, противоестественного сдерживания. Он выдохнул, и в этом выдохе был не только экстаз, но и глубокая, животная усталость — усталость воина, только что вышедшего из битвы с самим собой, битвы, которую он едва выиграл.       — Всё… — на выдохе, почти беззвучно, бросил альфа.       Кирш ослабленно, как подкошенный, упал всем весом на омегу и тут же сладко, глубоко засопел ему в ухо. Его сон был не просто усталостью от пива и физического напряжения. Он спасался бегством, погружаясь в небытие, чтобы не видеть, не осознавать того, что накрыло его в момент, когда он смотрел в заплаканные, отчаявшиеся и в то же время доверившиеся глаза Лесли. Он играл в сложную, жестокую, политическую игру. Но в тот миг игра треснула, и из трещины глянула пугающая реальность. Этот омега, этот упрямый, злой, невероятный принц, перестал быть просто «истинным», объектом вожделения. Он стал тем, с кем ему хотелось остаться рядом навсегда. И против этой простой, человеческой реальности у него не было ни плана, ни флейты, ни мудрых советов деда-Пана. Только собственное, вдруг ставшее таким неуверенным и уязвимым, сердце, которое он теперь отчаянно пытался усыпить.       — Эй! — Лесли попытался пошевелиться под его тяжестью. — Слезь с меня, а потом уж спи! Ты же меня раздавишь!       В ответ — лишь ровное, безмятежное сопение. Пьяный, уставший, сражённый внутренней битвой сатир отключился полностью, оставив Лесли в ловушке под своим телом, в луже пота, семени и невысказанных, сложных чувств.       — Вот чёрт… — прошептал Лесли в темноту, беспомощно глядя в потолок. И, не найдя сил бороться дальше, просто закрыл глаза, слушая это сопение и чувствуя странное, непонятное тепло там, где ещё минуту назад была только боль и ярость.