Гость из прошлого

Такая забота на самом деле для немца непривычна. Николай возится с ним, будто с тем, с кем явно знаком больше часа. И это не то чтобы смущает, но ставит в довольно неловкое положение. К тому же, Клаус ненавидит оставаться у кого-то в долгу, ведь придется этот долг возвращать. Больше Ягер не роняет ни слова, то загадочно поглядывая на спасителя, то упираясь взглядом в землю, всё выходящую из-под колёс. Поговорить было не о чем, да и как? Если бы не языковой барьер, то, наверно, ещё что-нибудь и получилось, однако ничего не поделаешь. Повернувшись, он видит больницу. Точнее, он видит здание, совсем не похожее на те, что видел сам в последний раз. Гауптмана охватывает лёгкая паника, он начинает озираться вокруг, не думая о том, что выглядит как дурачок. Коля, заметив неуверенность и даже какой-то испуг мужчины, вдруг восклицает: — О, значит, когда ты валялся в траве, ничего страшного не было, а как только больничку заметил, всё, конец жизни? Конечно, он понимал, что сейчас не время для шуток, однако не особо переживал по поводу своих слов. Телега остановилась, дед Коле наказал следить за пострадавшим, узнать потом хоть данные и помочь медсестре, если потребуется. А сам на рынок отправился, минуя более-менее приличную по современным меркам больницу. Ивушкин Клауса под бок держал, не давая свалиться. Понимал, что тот слаб ещё, поэтому и шёл не слишком быстро. Однако завидев медсестру с врачом, вдогон поспешил им навстречу, издали рассказывая, как нашёл немца и почему у него пол лица в тряпке кровавой. Работники больницы останавливаются, обращая внимание на только что пришедших. Они выслушивают Колю и сразу же принимаются за дело. – Аня, запиши информацию и проведи больного в палату, – врач удаляется для того, чтобы взять все необходимое. – Как Вас зовут? – медсестра помогает парню довести Клауса до палаты, попутно спрашивая нового пациента, ведь тот не так плох, как кажется. Ягер почти не отшатывается от Ани, пытаясь хоть что-то разобрать на её бейджике. Не удивительно, что у него ничего не выходит. – Ich verstehe dich nicht (Я не понимаю тебя), – мужчина отвечает девушке не тем, что она хотела услышать. Но когда он слышит знакомую речь, то смотрит на незнакомку по-новому. – Wie heißen Sie? (Как Вас зовут?) – а та просто радуется, что немецкий язык ей, наконец, понадобился. Клаус отвечает на вопросы, что только и успевает задавать медсестра. Однако вводит её в ступор, когда называет дату своего рождения. – Такого не может быть. Он что, шутит? – Анна перестаёт записывать и просто перечёркивает числа, решив выяснить это потом. Вот и врач на подходе. Доктор, дождавшись, пока Коля удалится из помещения, бегло смотрит в записанное коллегой. Но не это его сейчас интересует. – Beruhige dich, wir helfen dir, (Успокойтесь, мы Вам поможем) – роняет Ярцева перед тем, как медик вкалывает больному обезболивающее. И, конечно, немец успокаивается, откидывается на кушетку и закрывает глаза.

***

Мучительные сорок минут Коля проводит очень разнообразно. То так сядет, то эдак; в ту сторону посмотрит, потом за чужой юбкой проследит, оценивая габариты. Чуть ли в потолок не плюёт от скуки. И уже думает бросить здесь этого странноватого Николауса, но совесть не позволяет. Да и с чего бы ей проснуться? Не он же его покалечил, в самом деле. Долго ждать не пришлось, медсестра вышла довольно быстро, так что Коля даже задумался над тем, что немец этот помер там, но, увидев в её руках «тазик» с анализами крови, понял, что та отправляется в лабораторию. — Девушка, — окликнул Коля, а когда та повернулась к нему, кинул взгляд на имя, — Анечка, как там немец этот? Не помер ещё? Жить будет? — начал с простого Ивушкин, окинув взглядом медсестру. Аня, почти смущаясь от такого нечастого обращения к ней, кивает Коле. – Уж не знаю, где его так, но жить он будет, – медсестра быстро уходит от палаты, оставляет в лаборатории анализы, а потом возвращается обратно. – Вы случайно не знаете, что вообще с ним произошло? Любая информация. Если что-то знаете, то напишите, пожалуйста, – она отдает тот же блокнот и ту же ручку Коле, чтобы он по возможности дополнил написанное. Коля, вертя в руках ручку с блокнотом, заторможено кивает и смотрит в спину удаляющейся медсестре. Надо было, наверное, спросить, когда немца выпишут, но вот что-то он подзабыл. Мальчишка опускает взгляд на аккуратно выведенные буквы девушки в блокноте. Николаус Ягер. А что перечеркнула там? 1903? Или 19.03? Год? Ивушкину даже смешно стало, забавный бред пострадавшего. Белобрысый больше не желает ждать и, после того, как врач покидает палату, разрешив Ивушкину ненадолго зайти, толкает дверь, проходя внутрь. Кровать Клауса выглядит удобно, хотя матрас похож больше на странное подобие удобства. Но что взять с деревенской больницы? В городе сейчас всё много лучше. — Как ты себя чувствуешь? — начинает мальчишка, видя, что Ягер в сознании. Он садится на край кушетки, тут же морщась. Поменять бы её, матрас просто ужасен. — Я пришёл узнать твой год рождения и что с тобой случилось. Ивушкин кивает на блокнот и ручку, чуть приподняв их, показывая немцу, и готовится услышать хоть что-то. Сам Клаус чувствует себя отвратительно, чувствует себя беспомощным и будто бы безруким. Хотя при этом спокойно принимает помощь, мысленно благодарит каждого, кто принял участие в этой «операции». Теперь лицо болит явно меньше, чем раньше. Увидев уже знакомого посетителя, Ягер даже немного приободряется, сгоняя с лица тоску и апатию. Он не знает, про что говорит его приятель – когда это они перешли на новую ступень знакомства? – и понимает лишь из-за того, что тот указывает на блокнот. Взгляд падает на странный предмет, которым, в общем-то, и записывали информацию. – Was ist das? (Что это?) – Клаус бесцеремонно отбирает у русского ручку и долго рассматривает. Он крутит её, нажимает на кнопку слишком часто и чуть ли не ломает, прежде чем наконец отдать обратно. – Sonderbar... Anya hat mich schon gefragt, (Странно... Аня уже спрашивала меня). Немец странно смотрит на Колю, будто ждёт от него мгновенного понимания и обязательного кивка. А поскольку этого не происходит, то он вновь отнимает у русского, но теперь не только предмет для письма, но и предмет, на котором нужно писать. — Вас-вас...ручка, дурак что ли? Память отшибло? — отвечает Коля, наблюдая за тем, как немец крутит перед собой предмет письма. Выглядело это действительно странно, хотя Ивушкин не заострил на этом внимание. Лишь молча ждал, когда Клаус, забравший у него блокнот, запишет всю информацию. Выискав пустую страницу, солдат начинает писать все заново. И имя, и фамилию, и дату рождения, и, впрочем, последние события, которые с ним произошли. То есть то, как он получил своё ранение. И как бы тому, кто будет это читать, не было бы смешно, Клаус Ягер писал только правду. И ждать долго не пришлось. Уже буквально через пару минут всё это возвращается в руки к мальчишке и тот, пробежав глазами по всему тексту, который совсем не понял в силу каллиграфии Ягера, которую прочесть было практически невозможно, зацепился глазами за цифры. — Хочешь сказать, что тебе сейчас...115 лет? — Коля нахмурился, присобрав брови на переносице, и поднял глаза на мужчину. — Пошутили, и хватит, в каком году ты родился? Сколько тебе лет? Гауптман закатывает глаза. Кажется, парня тоже – как и медсестру – ввела в ступор дата рождения. Что сложного? – Ich bin 38 Jahre alt (Мне 38), – он берёт ручку и пишет 38 рядом с датой рождения. Мужчина обводит в кружок все числа несколько раз, чтобы подчеркнуть этот факт. Почему ему не верят? Почему вокруг всё такое странное и все такие странные? Как будто с ума посходили, это же элементарные сведения. Немец и сам хмурится, хотя в правую часть лица из-за этого отдаёт легким спазмом боли. – Was ist hier unverständlich, Kolya? (Что здесь непонятного, Коля?) – он специально называет русского по имени, чтобы заострить внимание на вопросе, чтобы обратить на себя внимание. Ему сбрили бороду, поскольку для того, чтобы хорошо зашить рану, она слишком очевидно мешала. Смотрит на Николая он серьёзно, даже с неким укором, мол: «да пойми ты, наконец, вроде и не глупый ведь!». — 38? — переспрашивает Ивушкин, смотря на цифры на бумаге. — Тогда год рождения... Мальчишка никогда не был хорош в математике, поэтому столь сложные для него вычисления заняли около минуты. — Ты родился в 81 году, — кивает он и переводит взгляд в глаза мужчины. — Ну, серьезно, что за шутки? Косплей крутой, да, но не вживайся в роль. Если тебе 38, то, судя по числу и месяцу, родился ты в 1981 году. Коля даже чуть смутился, разница в возрасте у них была не слишком большая, но достаточная, чтобы обращаться как минимум на «Вы» и не вести себя так развязно. С каждым возмущением собеседника Клаус раздражается всё больше, но пытается держать себя в руках. Так что в ответ он молчит, стараясь не нарваться на более сильное недовольство. Хотя недовольным должен быть он! Немца не воспринимают всерьез вообще: врач чуть ли не смеялся – конечно, не смеялся, но по его улыбке было видно, что он еле сдерживал смех, – Аня, впрочем, так же, как и Коля, хмурилась, заладя своё: «прекращайте шутить!». Ягер уверен, что его новоиспечённый знакомый сейчас говорит то же самое. И что-то добавляет, но разве можно понять человека, чей язык ты почти совсем не знаешь? Однако повторять своё «их ферштейн нихт» мужчина больше не намерен. Он просто надеется, что его скоро подлатают до конца и выпустят. И тут приходит осознание. А куда он, собственно, должен отправиться дальше? — Скорее всего, ты пробудешь здесь ещё около 5-7 дней, так что...я верну китель, когда тебя выпишут. Осознание догоняет тревога: ему даже некуда идти, ведь он никого не знает, не знает и собственного местоположения. – Kolya, – солдат сначала привлекает к себе внимание, отсвечивая паникой в глазах, но не только тем, что зовёт по имени. Он цепляется за предплечье русского, как за спасательный круг, – hilfst du mir, mein Zuhause zu finden? (Ты поможешь мне найти мой дом?) – это звучит вполне двусмысленно, но для Клауса есть лишь один смысл: добраться до Германии, где стоит это здание, что он по-родному называет «домом». Коля цепляется за знакомое слово «дом» и тут же пытается наладить свой внутренний переводчик. Это было действительно сложно, однако, недолго думая, мальчишка хлопает себя по лбу, а затем кладёт ладонь на руку Клауса, что не отпускал его. — Eine Minute. (Одну минутку.) Белобрысый настойчиво убирает чужую руку от своей и лезет в карман спортивных штанов за гаджетом, который, по счастью, не выронил во время всей этой суматохи. Вытянув двумя пальцами смартфон, Ивушкин, быстро тыкая пальцами по экрану, заходит в русско-немецкий переводчик. И включает режим микрофона, автоматического перевода. — Повтори то, что сказал, — просит мальчишка, а через пару секунд ему вторит механический голос из смартфона, переводящий его просьбу на родной язык Клауса. – Was ist... – Ягер хочет удивиться еще одной вещи, которую не знает, но его перебивает чужой голос, ранее который он не слышал. Брови лезут наверх, он выглядит смешно, но самому ему не смешно не капли. Капитан повторяет сказанное неуверенно, с подозрением косясь на нечто в руках русского. Сразу же после из аппарата раздаётся русская речь, и Клаус думает, что пропустил момент, когда оказался в будущем. Он думает это в шутку, не понимая, что это правда. Мужчина переводит изумлённый взгляд то на телефон, то на Николая. Мысль, которая так настойчиво вертелась у него в голове, та мысль про дом и Родину, отходит на второй – если не третий – план. «Что это за штука?» — Дом твой найдём. Знать бы ещё, где ты живёшь, — усмехается мальчишка и чешет затылок, — Чего это ты так...— он осекается, смотрит на немца, не понимая, что с ним не так. Переведя взгляд на свой мобильник, мальчишка вновь издаёт смешок, понимая, как странно сейчас выглядит мужчина. Так, словно никогда не видел телефонов. — Реагируешь, как мой дед, забавно. Телефон это, да, не лопата. Ну, знаешь, мне просто большие нравятся, экран больше, фильмы смотреть удобно, — кивает Ивушкин и садится на кушетку рядом с Николаусом, хлопая того по бедру, чтобы ноги подвинул. — Ты из какого века то? Сейчас у всех такие. Ну...не здесь. Если бы этот мальчишка знал, что немец не то, что о телефонах таких, так ещё и о фильмах на них, никогда не слышал, не стал бы сейчас смеяться. Да, посчитал бы за идиота или умственно отсталого, но не смеялся. В который раз Клаус ни черта не понимает. – Worüber redest du? (О чём ты говоришь?) – нет, про фильмы он слышал. Но сколько труда нужно было приложить, чтобы показать или посмотреть кино. А теперь это умещается в такой небольшой коробочке? Шоку не было предела. – Erzähl mir von... dem, (Расскажи мне об... этом), – гауптман просит не слишком настойчиво, потому что Коля опять, судя по всему, начнёт издеваться. И тому почти обидно, потому что он не видит ничего смешного. Ягер двигается, слегка сжимается, будто пытаясь защититься от будущих подколов. – Ich weiß wirklich nicht was es ist... Bitte nicht lachen, (Я действительно не знаю, что это... Пожалуйста, не смейся), – это звучит почти жалко, но отчего-то не менее искренне. Коля вздыхает, всё ещё косится на Николауса, но уже относится более лояльно. Он садится ближе, протягивает немцу телефон на ладони, чтобы тот мог посмотреть поближе. — Ну...смартфон...телефон такой. Сенсорный, — медленно кивает Ивушкин, чувствуя себя, честно говоря, неловко и странно. Не каждый день приходится практически своему ровеснику объяснять, что такое телефон. — Ну, кнопочек нет, можно позвонить, в интернет выйти, переводчиком пользоваться. Да что угодно, у тебя в руке неограниченный доступ ко всей информации на земле. Ивушкин перекладывает телефон на широкую ладонь Ягера и смотрит на его профиль, пытаясь понять, понимает ли он. — Понимаешь? — решает уточнить мальчишка. – Если честно, не совсем, – раздаётся из телефона сразу же после того, как отвечает немец. Ему тоже достаточно неловко, потому что тыкать пальцем в этот странный...объект, как делал это сам Коля, непривычно. Клаус куда-то нажимает и все закрывается, что невероятно, не то чтобы пугает, но будоражит. Он чуть не роняет телефон из рук, когда проигрывает какой-то звук. В общем, недолго думая, лучшим решением Ягер считает отдать вещицу обратно владельцу, пока не случилось что-нибудь ещё. – Danke (Спасибо), – и он не бормочет, но говорит это тихо, отводя взгляд в сторону и теперь ощущая эту неловкую тишину, прямо-таки давящую со всех сторон. В этом устройстве он не разобрался, но, допустим, понял, зачем оно вообще нужно. Коля молча кивает, вновь открывает вкладку с переводчиком и хлопает немца по плечу. — Я привезу тебе твои вещи, когда тебя будут выписывать, а сейчас я пошел, дед уже приехал, наверное, — кидает он и встаёт с кушетки, наблюдая за приближающимся доктором и медсестрой, что должна была перевести Клауса в палату. Сам Ивушкин слабо улыбается немцу в последний раз, оставляя того на недельный отпуск в больнице, и выходит из помещения. На улице уже действительно ждёт дед, который, к счастью, не стал задавать лишних вопросов Коле и молча сидел рядом с внуком, пока тот, свесив ноги с края телеги, смотрит на дрожащие камешки под колёсами.

***

От скуки на прошедшей неделе хотелось лезть на стену. Клаус чем только ни занимался. И залечивал свою рану, и принимал какие-то необходимые таблетки, и даже подучивал русский язык. К слову, с этим ему помогала Аня, за что он был ей благодарен. Но большую часть времени Ягер, наверно, потратил на мысли. Немец думал обо всем том, что произошло всего за один день. Во-первых, он оказался не пойми где, и если с этим он еще смирился, то привыкнуть ко всему новому вокруг было невозможно. Во-вторых, Коля. Этот русский прочно засел в голове. Но капитан отрицал, что скучает по нему. Не мог же он так быстро привязаться к человеку, который пускай ему и помог. Считай, даже спас... Обычно размышления он прерывал именно на этом моменте и переключался на что-то другое. Негоже ему – немецкому командиру танковой роты – постоянно думать о русском танкисте, который каким-то образом выжил. Всё время, что Коля провёл у деда в деревне, сейчас, на удивление, текло слишком уж медленно. Нет, безусловно, мальчишка любил деда, бабку, а уж тем более проводить время на природе. Но сейчас почему-то отказывался даже от гулянок с местной молодёжью. — Дед, мне из больницы звонили, сказали, мужика того выписывают, — начал белобрысый, допивая чай из кружки. — Я возьму мот, на нём поеду. Старика не радовали такие увлечения внука, но тот покорно молчал, не желая надоедать. А вот бабушка у Коли была будь здоров. — Какой мотоцикл, Коленька, расшибешь себе голову, потом костей не соберёшь! — да, её тоже можно было понять, не хочется из-за современных гоночных игрушек терять единственного внука. — Да ба, всё нормально будет, по вашим дорогам особо не погоняешь, не расшибусь. Кое-как заверив старушку в безопасности своих действий, Ивушкин целует её в щеку и спешно выбегает на задний двор. Привычный для него, пусть и не совсем деревенский стиль, никогда не будет оставлен, пока мотоцикл рядом. Красные кеды, джинсы с подворотами. Жаркая погода всё же не даёт нацепить ещё и куртку, но Ивушкину и не нужно, есть любимая футболка. Опустив на глаза солнцезащитные очки, мальчишка, пока дед не видит, надевает чужой китель, смеётся с глупого внешнего вида и закатывает рукава для удобства. И всё же не умеет он себя вести, как взрослый человек. Оседлав железного коня, Ивушкин даёт по газам, сразу же скрываясь из виду. Знал бы Ивушкин, что этот странный немец никто в жизни даже не слышал о таких мотоциклах, такой одежде, обуви, он оделся бы поскромнее. Но Коля даже не задумывался о таком. Да и как можно подумать, что современный человек может отреагировать на подобные вещи именно так, а не иначе? – Ist es für immer?.. (Неужели это навсегда?..) Клаус стоит напротив зеркала, аккуратно касаясь пальцами шрамов. Теперь ему нужно будет привыкнуть к такому внешнему виду. Но привыкать, скорее всего, он будет долго. С его данными так и не разобрались, записав его просто, как Николаус Ягер. Он официально выписан, однако почему-то не спешит куда-то уходить. Мужчина нарочито медленно выходит из палаты, а потом, не прибавляя скорости, идёт к выходу из самой больницы. Он не хочет признаваться самому себе, но, очевидно, ждёт Колю, который обещал прийти после выписки. Люди косятся на него постоянно. Одна девочка – лет семи-восьми, наверно, – даже показывает пальцем, пока мама не одёргивает её. И Ягеру неприятно, потому что люди сторонятся его, и он уверен, знали бы все, что он ещё и немец – сторонились бы в два, если не в три, раза больше. Увидев в дверях больницы Клауса, мальчишка улыбается, окликает его и машет рукой, ухмыляется, не догадываясь о том, что Ягер может слишком дорожить своей формой, чтобы давать её каким-то иванам. — Эй, Николяус, — нарочно коверкает имя, чувствует себя так легко, будто всю жизнь немцев дразнил. — Подь сюды! Гауптман слышит своё полное имя и оборачивается. Вот он, как и обещал, в чужом кителе и на мотоцикле. Конечно, немец ожидал не такой встречи, однако такая принесла только больше эмоций. – Это...Ist es ein motorrad? (Это что, мотоцикл?) – Ягер начинает на русском, но обрывает себя, не зная как будет мотоцикл по-русски. Он подходит к Коле и только потом замечает, что тот в его кителе. – Это мой...Uniformjacke (китель), – нет, он не возмущается, просто сильно удивлён такому раскладу событий. Клаус смотрит на парня с подозрением, щурясь, ожидая какого-нибудь ещё трюка, который может неожиданно выкинуть Николай. Одежда последнего, к слову, уже не поражает, все, кто был в больнице, так или иначе, ходили в ней. — Да-да, моя гордость. Лям триста стоит, — усмехается мальчишка и слезает с мотоцикла, становясь прямо перед немцем. Он с интересом осматривает чужое лицо, не думая о какой-то толерантности или неловкости. Ему интересно, вот и всё. — Швы сняли, ещё годок-другой и будешь вообще красавчик, — смеётся белобрысый, попутно вытягивая руки из рукавов гитлеровской формы. — Все девки твои, — подмигивает Коля и протягивает Ягеру китель. Ивушкин потягивается, расслабленно жмуря глаза, и облокачивается на мотоцикл, разглядывая мужчину с ног до головы. — Может, поедем покатаемся?