Белый тамплиер

      Несмотря на яркое закатное солнце, в помещении царил полумрак. Узкие окошки одного из залов резиденции тамплиеров не могли пропустить достаточно света. Но, казалось, собравшимся храмовникам это было не так уж и нужно. Их вполне устраивала прохлада и серость, лишь местами разрываемая теплыми полосами. В этом тусклом, мрачном зале, больше похожим на подвал, Бедные рыцари Христа обычно посвящали новичков в ряды ордена, выбирали новых прецепторов, маршалов, туркопольеров и прочих командующих, проводили остальные обряды. Из мебели здесь стояли несколько скамеек, а из символики имелась только одна икона Пресвятой Богородицы да красный крест над ступенями.       Зал напоминал амфитеатр в миниатюре. Помещение было многоугольным и имело по периметру несколько ступенек, которые позволяли спуститься в центр, чтобы всем рядам рыцарей было хорошо видно происходящее. У самой дальней от входа стены располагался постамент, похожий на алтарь и университетскую кафедру одновременно. На него возлагалась библия.       Похожие на большекрылых белых птиц тамплиеры заняли эти ступеньки и смотрели то на постамент, то в центр. В этом случае усесться на ступени им не дозволялось, и братья, желая получше видеть церемонию, чуть-чуть отошли в сторону двери, освободив пространство.       Возле постамента стоял Умберто де Менье и медленно, размеренно говорил, возложив руку на библию:       — Я, презренный раб божий, клянусь с честью защищать вверенное мне командорство и не распоряжаться его казной в личных целях.       — Клянешься ли ты, брат Умберто, бдить за соблюдением устава нашего ордена? — сурово вопрошал стоящий в центре капеллан.       — Клянусь. Клянусь с честью блюсти устав братства и побуждать к этому других братьев, — повторил Умберто.       — Клянешься ли ты, раб божий, брат Умберто де Менье, неукоснительно служить Господу нашему Иисусу Христу и побуждать к этому других братьев, а также бдить за их подчинением Господу нашему?       — Клянусь, — ответил Умберто и повторил за капелланом. Этих клятв он произнес уже штук десять, наверное, и начал уставать, но продолжать было нужно. И Умберто продолжал клясться снова и снова. Посвящение в прецепторы, и, соответственно, клятвы приема были дольше, чем у любого оруженосца, меняющего черный сюрко на белый, как птица меняет пух на перо, ибо ответственности на плечах приора лежит куда больше. Но наконец перечисление закончилось, и капеллан объявил:       — Отныне и навсегда, до конца жизни твоей, ты, раб божий, брат Умберто де Менье, являешься приором этого дома.       Тамплиеры одновременно выдохнули. Кое-кто даже расслабил плечи и слегка потянул спину, разминая ее. Они замерли и стали ждать, когда им прикажут поздравить нового приора молитвой за него. Капеллан затянул воздаяние благодарности Богу за нового прецептора, и братья подхватили за ним строки. Кончилось все несколькими повторениями «Отче наш», после чего храмовники получили дозволение разойтись.       Ровной полосой выползавшие из зала, они представляли собой строй, испытывавший клекотания от противоречий в нем. Кто-то был согласен с назначением Умберто на пост, кто-то сам хотел занять это место, а кто-то желал бы видеть здесь лучшего друга. Некоторые вообще видели в смене приора что-то зловещее. Приоры менялись редко — командорства, где они исполняли обязанности магистра, находились далеко от войны и крестовых походов и жили, как правило, довольно мирно. Другие же, напротив, видели в этом добрый знак — может, как приор Умберто окажется лучше и будет чаще давать им какие-либо дозволения? Своих мыслей тамплиеры пока не высказывали, но по их позам и лицам было нетрудно догадаться, что они думают. Они водили плечами, раздраженно фыркали, презрительно щурились, довольно усмехались, гордо задирали подбородки, улыбались и блестели горящими глазами.       Но и эти немногочисленные проявления эмоций вскоре стихли — храмовники потихоньку рассредоточились по замку, а в одиночестве или небольшими группами они обычно по привычке погружались в думы или молитвенное одухотворенное состояние. Некоторые складывали руки, некоторые невольно шевелили губами, бормоча то ли свои мысли, то ли богоугодные тексты. Приора они обсудят, разве что если рассядутся попарно и начнут чистить оружие или починять сюрко или кольчугу. Обычно приор выбирал несколько рыцарей, которым поручалось что-то ответственное, несколько на дозор, еще несколько на всенощную, а остальные искали себе занятие сами. В этот раз приказов им не давали, поэтому каждый искал себе что-то полезное по душе.       Мордериго де Кенуа, на ходу поправив пояс, медленно брел в свою келью. Он решил прибраться там, ибо давно не делал этого, а услужающих братьев в комнату пускать не желал. Келья была единственным местом, которое было вроде как от начала и до конца его, по крайней мере, Мордериго всецело считал комнату своей и только своей, и радовался, что хотя бы ее может не делить с кем-то. В свои четырнадцать он остро ощущал желание уединяться, хотел, чтобы у него было личное пространство, куда был бы доступ только ему одному. Кроме того, в келье он иногда хранил рисунки и прекрасно понимал, что если их найдут, то всыплют розгами по первое число.       Юноша отпер дверь и критически оглядел беспорядок — незаправленную постель и развешенную где попало одежду. Ворча, Мордериго сдернул шоссы со спинки стула и понюхал их прежде, чем аккуратно свернуть — он всегда так проверял вещи на свежесть, определяя, не пора ли идти в стиральню. Сапожки нашлись под кроватью, а запасная нижняя рубаха на сундуке. Затем вытащил несколько грязных брэ — одни валялись в углу, между спинкой кровати и стеной у окна, другие на письменном столе. Белья отыскалось не особенно много, но в основном почему-то в труднодоступных местах, и юноша полчаса корячился, пытаясь исправить итоги своего бешенства и тоски по Леону.       Оказавшись в своей комнате сразу после того, как они прибыли с игры, Мордериго пришел в ярость и принялся бросать все, что попадалось на его пути. Поостыв, он пожалел об этом и проклял все, что дернуло его тогда начать метаться. Покончив с уборкой вещей, он протер пыль тряпкой и залез под кровать, чтобы убрать оттуда серые комки пыли и горностаевой шерсти — зверь часто лазил в это укромное место, чтобы прятать там ворованные цацки, пергамент, мусор и дохлых мышей.       — Тьфу ты, черт, — ругнулся Мордериго, ползая в темноте.       «Чирик!» — раздалось откуда-то сверху в ответ. Юноша резко дернулся, стукнулся головой, быстро высунул голову и увидел питомца, который, очевидно, проскользнул в приоткрытую дверь и теперь сидел на подушке, держа в зубах убитую крысу.       — Нет, нет, только не клади!       Горностай, словно издеваясь над ним, разжал зубы, и мертвечинка плюхнулась прямо на подушку. Под тушкой тут же начало расплываться алое пятно.       — Ой, сарацин, а, — Мордериго упер руки в боки. — Вот же неверный, а!       Горностай, думая, что его хвалят, встал столбиком и покачался, чирикая и давая понять, что рад, что все произошло именно так. Внезапно юноша заметил у него на шее маленький сверток — записку от Захида.       — Ну-ка дай… — Он потянулся, чтобы забрать послание, но горностай счел, что с ним играют и стал радостно носиться по кровати, не даваясь в руки. — Вот же вьюн! — ворчал Мордериго, пытаясь его поймать. Наконец он изловил шустрого зверька и отцепил от ошейника письмо. Крайне довольный собой горностай воспользовался тем, что хозяин отвлекся на чтение, быстро схватил с подушки крысу и переложил ее ему на колени, после чего прилег на его бедро и преданно посмотрел в глаза, ожидая похвалы.       — Злодей ты, — вздохнул юный де Кенуа.       — Чир-р-рк!       — Сам ешь ее.       — Чирк-чир-р-рк!       — Нет, я сыт, спасибо.       — Ауи-и-ир-рр-ик!       Мордериго вздохнул, отодвинул горностая, взял крысу за хвост и пошел на улицу, чтобы закопать трупик где-нибудь во дворе. Спускаясь по очередному узкому переходу, он наткнулся на Арно де Ретеля. Выражение лица парня тут же переменилось с довольного на злорадствующее.       — Опять ты… — Арно остановился и оскалился.       — Что ты пристал? — нахмурился Мордериго.       — Больно нужно мне ко всяким ничтожествам приставать, — фыркнул Арно. — Я занят делом, как настоящему тамплиеру полагается, а не страдаю ерундой просто потому, что меня тут с детства держат, а значит, выпереть не могут.       Он повел плечами и гордо прошел вперед. Мордериго прожигал взглядом его спину, а потом, ощутив резкий порыв и повинуясь этой внезапно полоснувшей разум мысли, метнул дохлую крысу Арно вслед.       Чавк!       Тушка угодила тому прямо промеж лопаток и сползла, оставляя полоску крови. Арно замер. Губы Мордериго расползлись в коварной улыбке. Арно дернулся, но Мордериго не стал ждать, когда тот обернется, и удрал во двор, шлепая подошвами шосс. Ему мерещилось, что он слышит у себя за спиной шумное дыхание и топот ног догонявшего его Арно, однако, воспользовавшись преимуществом и взлетев на крышу, обнаружил, что погони нет. Но с крыши слезать не спешил.       Мордериго прошелся туда-сюда, гадая, куда ему теперь идти и чем заняться. С одной стороны, хотелось, пока есть возможность, зайти в пустой зал, где он прятал под вынимающимся кирпичом в нише пергамен, перья, чернила и краски, и предаться запретному, но любимому занятию — рисованию. Он не рисовал все те дни, пока был на игре, и оттого у него буквально ныли руки. Но с другой стороны, сердце его рвалось к Роберу де Сабле, тосковало без него и желало, чтоб он был рядом. Разум Мордериго, в свою очередь, жалел Этьена, и какой-то частью сознания юноша рвался к нему, понимая, что брат де Труа обезумел из-за него.       О, он был в курсе того, что то натворил! Об этом уже два дня гудел весь орден, и Этьена не наказали, наверное, только потому, что брат Умберто де Менье вступил в должность приора лишь сегодня. Теперь же, он был уверен, брат де Труа не избежит расплаты, если уже не получил наказание от Умберто.       Мордериго побегал по крыше еще какое-то время, но когда братья, коих поставили нести дозор, начали обращать на него уж больно много внимания, поспешил соскользнуть с кровли и все-таки навестить Этьена.       Брат де Труа сидел в келье, запертый до ужина (включительно) и тихо потягивал вишневое пиво. Его карой было одиночество, ибо Бедному рыцарю Христа не пристало поддаваться гневу. Он должен был осознать свою вину, покаяться и провести почти весь оставшийся день в замаливании своего греха. Этьен, конечно, помолился, не без этого, но весь день на это он потратить не был готов. Он нашел свою же заначку, о которой благополучно забыл доселе, и принялся было предавать свою плоть пьянству. Закусывал Этьен (он в кои-то веки решил закусить, чтобы не так быстро опьянеть и не так сильно пахнуть спиртным) сушеным мясом, которое когда-то выклянчил у повара в обмен на какую-то услугу. Словом, наказание Этьена проходило даже приятно: он сидел в келье, уже подпивший, занюхивал кабаньим мясом и думал о Мордериго.       — Ну до чего хорош паренек, а, — простонал рыцарь, вспоминая, как сладко было ласкать глупыша Мордериго на конюшне. Он думал о его бледных губах и жалел, что не настоял на поцелуе, не забрал его силой, как иной раз делают другие, мирские рыцари, когда влюбляются.       — Всю душу ты мне вымотал, — сообщил Этьен стене напротив и воззрился на палатку из ткани между ногами. — Вот-вот, и я о том…       Он слегка сжал палатку и зашипел.       — Ох, если б ты мне так сделал… Я б, наверное, помер от счастья… — Он ухмыльнулся и отхлебнул еще пива, после чего стал усиленно жевать кабанье мясо, пуская слюни то ли от вкусного лакомства, то ли от желания оприходовать Мордериго, которое с каждым днем становилось все труднее преодолеть.       Тук-тук.       Этьен быстрым, можно сказать, отработанным движением убирает руку от паха. Он видит Мордериго, сидящего на краю крыши. Этот скат как раз на том месте, где небольшое окно его кельи. Этьен с недоверием посмотрел на бутылку:       — Это я до такой степени ухлестался, что ли? Странно, вроде только пиво, не должно так крыть…       — Этьен, ты меня впустишь?       — Мордре, это правда ты? — Этьен потер черную с проседью бровь.       — Я, я, — юноша покачал ножкой. — Пусти быстрее, а то меня патруль найдет и Умберто сдаст.       Этьен рассмеялся и отворил окно. Юный де Кенуа легко скользнул туда, как герой-любовник к прекрасной даме. Этьен быстро закрыл окно, прикрыл ставни и заключил Мордериго в объятия.       — Вообще-то меня наказали, — сообщил он. — И мне нельзя никого видеть, но… я очень рад, что ты пришел.       — Я соскучился, — признался юноша. Де Труа польщенно улыбнулся.       Мордериго оглядел его в полумраке: да, ему не хватало тигриных глаз, растрепанных волос, прикосновений к теплому телу… Конечно, Этьена нельзя было сравнить с Робером, но в нем определенно было что-то, по чему он скучал. Юноша, плохо понимая, что делает, вытянул руку и погладил эспаньолку Этьена.       — Я в прошлый раз тебя не поцеловал, — напомнил брат де Труа. Мордериго захихикал, расслабленный объятиями. — Нет, я серьезно, не смейся. Почему ты не даешься? Я чуть-чуть, — Этьен потянулся к стоявшей на столике у окна бутылке.       — Ты опять пьешь?       — А чего мне без тебя, такого красивого, делать?       — Ну перестань, — Мордериго опять засмеялся. Он чувствовал себя как-то затуманенно, будто был пьян не меньше Этьена.       — Я немножко, — пообещал Этьен и подался вперед. Он уже обдавал кожу юноши горячим дыханием, но Мордериго невольно отстранился. — Не пугайся. Я не укушу, — усмехнулся он и прижал его к себе покрепче.       Юноша жалобно пискнул — он нутром чувствовал, что что-то не так, но объяснить бы не смог ни себе, ни Этьену. В нем будто надломилось нечто важное, без чего он уже не мог расслабиться и спокойно принимать ласку.       — Знаешь, если б я мог, я б тебе достал пастилы или еще какого баловства, которого ты заслуживаешь, — тихо и как-то грустно сказал Этьен. Его сильные руки бережно поглаживали спину Мордериго, и он даже через три слоя ткани чувствовал, какие они теплые.       Гладя, Этьен скользнул одной ладонью ниже, а второй, наоборот, выше, к волосам и шее, и юноша слегка дернулся. Кожа у него на ладонях была чуть-чуть шершавая, видимо, сказывалось, что он часто работал с мечом без перчаток. У Робера же руки были идеально гладкими. Только грубые рубцы между его указательным и средним пальцем на правой руке, да еще вздувшиеся, обвившие предплечья синеватые вены выдавали в нем воина. Мордериго с тоской подумал о том, как ему бы хотелось, чтобы длинные, тонкие пальцы сеньора перебирали бы сейчас его белые, как крест госпитальеров, волосы, и пожалел о том, что ласки от Робера выпадают ему так редко.       Он чувствовал, что чего-то не получает. Сейчас, прижимаясь к груди Этьена, он думал о том, что больше не ощущает себя защищенным и… нужным, что ли?       Мордериго сжался и коротко всплакнул — шмыгнул носом один раз, сморгнул набежавшие и быстро высохшие слезы. Его пальцы невольно сжали руки Этьена чуть выше локтя, погладили и снова сжали.       — Что такое? Ты вот опять приуныл, — хрипло сказал Этьен и слегка подался назад, пытаясь посмотреть в глаза юному де Кенуа.       Но тот не желал подымать голову, только шмыгнул носом еще раз.       — Я тебя обидел? — де Труа приподнял его голову, взяв за подбородок.       В тусклом свете, что давала блеклая полоса, пробивавшаяся в щели между ставнями и рамой, он, щуря глаза, внимательно осматривал лицо Мордериго, как мать изучает физиономию сына после драки на предмет синяков, ссадин и серьезных ушибов.       — Кто это тебя так? — Этьен провел большим пальцем по начавшему заживать порезу на подбородке.       — Риган, — еле слышно ответил он.       — Будет шрам, — сам не зная, зачем, сообщил де Труа, после чего осторожно погладил юношу костяшками пальцев по щеке. Мордериго промолчал, не зная, что ответить. Но он уже не опускал голову, и Этьен счел, что это хороший знак. Он сам заволновался, как неопытный школяр — боялся реакции, видя, что Мордериго сейчас не в том состоянии, чтобы безропотно принимать все, что над ним будут делать.       — Я знаю, — поморщился юноша.       — Но ты не думай, что он тебя испортит. У меня тоже есть шрам, — Этьен вдруг сделал шаг назад и стал медленно разворачивать зеленый платок, который всегда носил на шее. Его горло окольцовывал белый, длинный шрам, такой, будто кто-то пытался отпилить ему голову.       Мордериго вздрогнул. Теперь ясно, почему Этьен повязывал шею белой тканью, даже когда ходил купаться. Он не мог оторвать глаз от белой стянутой полосы на горле, которое, очевидно, кто-то пытался перерезать. Кто-то неумелый — полоса не была ровной, да и дело не было доведено до конца. Мордериго протянул руку и осторожно погладил кончиками пальцев отвратительный рубец.       — Ты говоришь, что шрамы не портят, а сам прячешь это.       — Шрамы не портят, если ты получил их в бою, — Этьен грустно покачал головой. На миг он поднял платок, и Мордериго понял, что он хочет поскорее замотать горло. Однако увидев, что юноша все еще интересуется, опустил руки, будто бы дозволяя ему изучать шрам, сколько вздумается. Юный де Кенуа осмелел и потрогал связки на горле, которые из-за неправильно сросшейся, и от этого слегка морщинистой кожи напоминали отвисшие мышцы платизмы у стариков. Мордериго пригляделся повнимательнее и увидел белые точки по обеим сторонам от полосы. Рану зашивали.       Юноша представил себе испытанную Этьеном боль и участливо ткнулся носом в эту изуродованную шею, будто бы надеясь тем самым выразить свое сочувствие. Но этого ему показалось мало, и он еще и погладил шершавую, огрубевшую кожу, напоминавшую грубо стянутую горловину мешка. Этьен опять потянулся рукой с платком к шее, но Мордериго остановил ее.       — Побудь со мной таким, какой ты есть. Настоящим. Ради меня не прячь шею.       Де Труа поморщился, но подчинился. Мордериго уронил ему голову на грудь. Тот помедлил какое-то время, а потом протянул руку и слегка потянул за прядку белых волос. Этьен лениво разжимал и сжимал пальцы, распуская волосы и снова ловя, и любовался тем, как они опадают белой паутиной. Мордериго рассеянно потрогал дряблую, грубую кожу на горле Этьена. Он грустно смотрел в пространство, не зная, что ему предпринять. С одной стороны, ему хотелось уйти, отыскать Робера и прильнуть к нему хотя бы ради того, чтобы понять, что он все-таки чувствует, кем больше дорожит. Этьен тоже метался в душе: он раздумывал, что бы предложить Мордериго. Может, им стоит присесть? Может, дать парнишке чуть-чуть выпить? Может, изобразить опять усиленную учебу и воспользоваться тем, что паренек отвлекся? Как же, черт возьми, добиться треклятого поцелуя?!       — Мордре, — тихо начал Этьен, но тут же умолк — он почему-то не смел озвучить просьбу. То ли потому, что боялся услышать отказ, то ли потому, что не хотел испортить те жалкие крохи расположения к себе, что довольно долго выбивал.       — М-м-м?       — Мордре, я… — опять завел брат де Труа, и опять оборвал фразу. Он взял юношу за лицо и начал бережно гладить. Они оба сначала отвели глаза, потом встретились взглядами. Почти одинаковыми взглядами, в которых читается смесь боли и незнания того, что предпринять. Этьена из-за пива накрыла волна мути — она то отходила назад, то снова накатывала, подобно реальному приливу, и он не мог перестать касаться рукой бархатистой кипенной кожи.       — У тебя даже ресницы белые, — де Труа бережно потрогал большим пальцем прикрытое веко.       — Я везде белый, — зачем-то сообщил Мордериго.       — Я знаю, я видел, — Этьен засмеялся. — И мне это страшно нравится. Я даже не хочу, чтобы ты темнел.       — Если я вообще смогу, — юноша пожал плечами.       «Интересно, а нравится ли моему сеньору, что я такой белый»? — подумал юноша и потеребил прядь волос. Этьен увидел, как он мнется, и поспешил прижать его к себе.       — Ты меня просто с ума сводишь, Мордре, — грустно усмехнулся Этьен. Он сначала неловко подался вперед, слегка вытянув шею, а потом дернул головой назад, как кошка, что учуяла запах апельсина.       — Тебя что-то беспокоит, — отметил юноша.       — Не бери в голову, — Этьен как-то странно оскалился. — Да и не тебе говорить мне об этом. У тебя ведь тоже на уме какие-то противоречивые думы, я прав?       — Да. Наверное, прав. Пусть совсем немножечко, но прав.       Де Труа хотел было попросить его поделиться, но понял, что ответ в любом случае будет отрицательным. Это впечатление еще и усиливалось тем, что Мордериго отвел глаза, опустил голову и сжал губы, будто подумал о чем-то весьма для него неприятном.       Возможно, надо подождать. Да, надо просто подождать.       Уж что-что, а ждать Этьен всегда умел, и это воздавалось ему сторицей. Но иногда чаша его терпения переполнялась и выплескивалась наружу неожиданным, но всегда чудовищным поступком. — Как ты посмела, тварь? — Каким именно может быть этот поступок — Это тебе за мою дочь, мерзавка! — Этьен если и знал, то только незадолго до свершения этого поступка или даже в момент его свершения. Но в этом случае брат де Труа предполагал варианты, и вариантов было целых два. Отличались они лишь степенью тяжести того, чего тамплиер по имени Этьен де Труа так боялся натворить.       «Согрешу», — думал Этьен, и руки его свободно блуждали по телу Мордериго, вынуждая юношу шумно выдыхать и инстинктивно подаваться навстречу.       «Согрешу», — думал Этьен, когда его пальцы как-то судорожно заползли под край сюрко и сжали нежное, но мускулистое бедро.       «В один из этих дней я обязательно с ним согрешу. Поступлю с ним нечестно».       Он уже видел, как тянется вперед и захватывает губами нижнюю губу юноши, сминает ее и осторожно проникает в его рот языком. Видел, как тот обвивает его, как куртизанка неопытного дурака, оплатившего ее любовь и дарит ему в ответ часть того, чего он так жаждет. Видел и уже даже обдал горячим дыханием лицо юного де Кенуа, но в последний момент остановился.       Он услышал то, что на какие-то минуты от него застлали его фантазии.       Мордериго сначала стоял, несколько расслабленный. Он привык к легким поглаживаниям, потираниям и щекотке — они часто сопутствовали посиделкам за столом с Этьеном и в общем-то не причиняли ему неудобств, кроме того, что он неизменно отвлекался от дела и в итоге замирал, отдаваясь своим ощущениям, и после включался в работу далеко не сразу, если это происходило вообще. От этих прикосновений, осторожных, но настойчивых, Мордериго покрывался мурашками и иногда принимался тихонько скулить. Это было так пугающе и приятно одновременно, и потому безумно странно. Дикий, не привыкший к обжигающему теплу чужой кожи на своей, даже если оно передавалось через ткань, юноша вздрагивал и нервничал. Эти ласки он даже не мог отнести к чему-то конкретному, как он относил объятия, сидение на коленках и потирание носом о щеку. Это было странно хотя бы потому, что так ему делал только Этьен. Ни один другой рыцарь ни разу не касался его тела под сюрко, не гладил его бедра и не шарил губами за ухом. Кроме того, это никогда не делалось на людях.       Почему? Не потому ли, что он просто хочет приласкать его без посторонних глаз? Да, они с Робером тоже обычно уединялись, ибо испытывали желание побыть вдвоем и только вдвоем. По крайней мере, Мордериго уж точно его испытывал. А вдруг — юноша всегда сжимался, когда в голову приходила эта мысль — Этьен не хочет делить его с кем-то так же, как он сам не хочет делить Робера?       Мордериго покраснел. Если это так, то его это решительно не устраивает. Оттого он и прервал Этьена чуть более громким, болезненным скулежом.       — Что такое?       — Н-нет, ничего, — Мордериго неопределенно мотнул головой и поджал губы. Он начал мелко дрожать. Этьен нехотя убрал руки. Он опять принялся ждать, зная, что его ожидание будет вознаграждено. Юноша мялся и боролся с собой. Страх накрыл его с головой, и он не решался даже шагнуть к Этьену.       Разве нежелание делить не должно быть только между ним и его сеньором? Разве он может испытывать удовольствие от прикосновений кого-то еще, кроме Робера?       Правда, помимо удовольствия он еще и чувствовал смешанный со стыдом страх, глупую неловкость и непонимание того, что именно происходит и почему именно с ним.       Зачем Этьену гладить его бедро? Зачем так жарко дышать в лицо?       Мордериго закрыл глаза. Вспомнив это легкое прикосновение воздуха, он почувствовал, как промежность наливается приятной и постыдной тяжестью.       — Давай-ка присядем, — брат де Труа осторожно опустился на пол. Мордериго завис на какое-то время, рассматривая его. Вид у Этьена был какой-то измученный и уставший. Может, это оттого, что он подпил? Взглянув в погасшие тигриные глаза, юноша слегка поморщился — сердце почему-то кольнуло жалостью. Он снова посмотрел на шею, кожа на которой больше походила на стянутую горловину мешка, и замер, страдая оттого, что не знал, что предпринять.       Этьен молча подергал его за рукав и протянул руку, чтобы тот вложил свои пальцы в его ладонь и осторожно сел к нему. Юный де Кенуа продолжал мяться на месте, словно его ставили перед выбором: остаться с Этьеном здесь на всю жизнь и больше никогда не видеть ни солнца, ни остальных братьев (при мысли о Робере, который входил в это число, сердце у юноши предательски екнуло) или бросить тут Этьена одного, больше не видеться с ним и всю оставшуюся жизнь ощущать себя предателем. Мордериго чувствовал, что с ним что-то не так, и нервничал: он стрелял глазами туда-сюда, будто пытаясь найти выход, и в упор его не видел. Может быть, потому, что формально выход существовал лишь через дверь, которая ныне была заперта или окно, а для его души выхода не было вовсе. К нему довольно быстро пришло осознание того, что вне зависимости от того, уйдет он или останется, он будет чувствовать себя виноватым.       — Мордре? — тихо окликнул Этьен, но юноша не отреагировал. У него горели уши, и он порадовался, что брат де Труа в темноте этого не видит.       — Этьен, я просто…       У него задрожали губы.       — Тебя что-то тревожит. Иди сюда, я тебя обниму, посидим с тобой, забудешь обо всех своих бедах, — фыркнул он и широко раскинул руки для объятий. Юноша помедлил и сел, но не на пол к Этьену, а на край его постели. Его белесые глаза уставились куда-то в темноту. Брат де Труа посмотрел на его черный силуэт, озаренный слабым светом, и осторожно положил ему руку на коленку. Он щурился, рассматривая юношу, будто намереваясь прочесть его мысли. Но по грустному, безучастному лицу Мордериго было мало что понятно, и Этьену оставалось только действовать наугад. Он скользнул рукой выше, шурша тканью шосс, и замер, ожидая реакции. Юноша повернулся на миг, а затем снова стал смотреть куда-то в пространство.       — Мордре, ну иди ко мне, — как-то жалобно позвал Этьен.       Юный де Кенуа опять вдруг ощутил, что словно предает Робера, оставаясь тут в темноте с Этьеном так долго. Но уйдя, он оставит наказанного брата одного, а этого делать тоже не хотелось.       Может быть, даже потому, что от легких пожиманий он начал ощущать несильную пульсацию там, где боялся что-то чувствовать вообще? Мордериго нервно облизал губы, гадая, сказать ли Этьену о том, что с ним происходит?       Рука Этьена переползла выше. Рыцарь уже извелся от тайных, запретных желаний, борьба с которыми отражалась в его звериных глазах. Взгляд у него то пристыженно потухал, а то загорался и становился жадным, как у вора, что видит драгоценное ожерелье на витрине. Он слегка подался вперед, внимательно глядя на лицо Мордериго. Тот уже не мог изображать равнодушие, но и смотреть в глаза Этьена стыдился.       — Этьен, я пойду, пожалуй, — дрогнувшим голосом сказал Мордериго, увидев, что рыцарь чуть приблизился. Ну уж нет! Еще увидит, что его брэ и край сюрко предательски топорщатся…       — Хорошо, — разочарованно отозвался Этьен и отклонился. Юноша встал с постели и на ватных ногах направился к окну. Он чувствовал себя так, будто встал в туалет во время тяжелой болезни — идти толком не можешь, как-то пошатывает и волей-неволей хочется упасть обратно в постель. Но Мордериго кое-как совладал с собой, открыл ставни, неуклюже вылез из окна и трусцой, похожей на рысь старой лошади, побежал вдоль крыши.