Горький дым

«Mon ami милый Женя       Я пишу тебе первый и последний раз. Мне жаль, что так скоро нам пришлось расстаться… Месяц, который мы провели вместе, будет для меня вечным напоминанием о тебе. Месяц… Так мало было дано, чтобы насладиться сладкими мгновениями любви. Всего один месяц и тебя нет рядом. Мне так жаль…       Почему мы живем не в сказке, у которой хороший конец? Почему мне приходиться писать тебе эти строки и прощаться так глупо, так нелепо и бессердечно? Я хочу быть с тобой, вдыхать запах твоих волос, наслаждаться каждым прикосновением, держать тебя за руки, ощущать теплоту твоего тела, считать все слезы, которые пролила твоя израненая душа, быть рядом в самые тяжелые моменты. Никогда незабуду тот день, когда мои пальцы утопали в твоих рыжих кудряшках, когда твои руки сжимали мои ладони, когда ты прижался ко мне так сильно, что я не могла дышать… И я, я не хотела дышать: ты был моим воздухом и останешься им навсегда…       Я улетаю в Париж, в свою золотую клетку — таков финал моей истории. Прости, что тебе придеться испытывать ту боль от нашей разлуки, прости за всё то, что я не сказала, хотя должна была сказать тебе ещё давно… Прости и прими мою благодарность. Любящее сердце всегда благодарит того, кто зажег в нем огонь той непогасимой страсти и в то же время нежности, так знай же, что ты мой огонь. Огонь, который из маленькой искры надежды разжег пламя искренних чувств, воскресив их из пепла, давно угасщих надежд. Прости, что прощаюсь с тобой, прости, что так мало могу тебе сказать.       Прости, что покидаю тебя так скоро, но увы именно такой конец у моей драммы и видимо он никогда не будет иным.       Ты навсегда останеньшся воспоминанием моей резвой юности, именно с тобой будут связаны все мои чувства любви и никогда уже я не смогу полюбить так же. Прости и прощай… Grosses bises»       Я держал этот чертов листок дрожащими руками.       Я держал его и думал только об одном: почему я не дал Вадику его сжечь? Зачем я забрал его? Зачем я читал это? Зачем мне переносить все эти ужасные чувства?!       Я еле дышал, вдыхая воздух через рот, и чувствовал, как в широко открытых глаза набираются слёзы. Я тихо всхлипнул и на листок упали несколько капель. Я не мог смотреть на это проклятое письмо.       Сжимая руки в кулаки, я смял этот поганый лист и зажмурился. — Это неправда! Это ложь! — кричал я, пока из глаз текли слезы. Всё внутри сжималось. Я не чувствовал себя. Во мне одновременно слились и разочарование, и обида, и жалость к самому себе. Я не чувствовал окружения — я слышал лишь стук сердца и всхлипы. Протяжный вой вырвался из груди и всё моё нутро содрагнулось. Меня брала дрожь, будто от озноба, а в глазах темнело. Меня уже не волновали ни мои раны, ни мои синяки, ни снег в комнате — меня волновало лишь собственное отчаянье.       Я скрючился и начал задыхаться — колени придавили грудную клетку. Я сполз с кровати и упал на пол, прямо на осколки. У меня не было слов — только непрекращающиеся всхлипы и вопли. Я плакал как ребёнок.Нет, хуже: я плакал как брошенный и преданный влюбленный идиот.       Я уже не мог соображать о том, что было в письме и от кого. У меня была истерика и она вполне оправдана — любовь всей моей жизни, моё солнце, мой ангел оставила меня.       Я катался по полу, я плакал и кричал, я изнывал от боли, но ничто не могло передать моих чувств. Меня трясло, открылись раны и пошла кровь. Когда я в очередной раз наткнулся на осколок и тот скользнул по щеке, оставляя небольшую царапину, я смог остановиться. Я замер, лишь иногда тихонько вздрагивая и моргая, рестницами выталкивая слезы из глаз.       А слёзы все текли. Они узкими ручейками бегали по моим щекам, попадая на открытые раны, щипая кожу, раздражая лицо и пытались закатиться за воротник. Но меня это уже не волновало. Я уставился, словно псих в своей палате, куда-то в пыльный, заметенный снегом угол и прокручивал в голове лишь одно имя. «Элен…»       Вся эта комната была состоянием моей души — брошенной, холодной и одинокой. Мне хотелось убиться, исчезнуть, изничтожиться. Лишь только физическая боль отвлекала меня от душевной. Я сравнивал побои Стасика и её слова, но не мог поймать себя на какой-то четкой мысли. Мне было плохо. Я уже не был уверен, что переживу эту ночь.       Но я должен. Не знаю как, но я просто обязан выжить сейчас. Я не могу позволить утухнуть этому огню внутри. Я не могу позволить этой искорке исчезнуть, так и не раздув пламя. Я не могу оборвать эту тонкую нить, которая соединяет меня с ней…       Если это она придала мне столько сил, если она смогла заставить меня поверить в себя, то заем уходить именно так?       На улице было холодно. Моросящий, противный ветер блуждал по улицам Питера, так и норовя ударить в лицо и залесть под куртку, чтобы обдать своим леденящим дыханием отрытые участки кожи. Вадя морщился, ведь теплый радужный свитер теперь казался лишь тонкой тканью, которая легко пропускает через себя все невзгоды погоды. Зато создавалась иллюзия, что Вадя позвботился о себе — хотя и в это уже слабо вериться.       Он не помнил о том, как спустился с крыши — все было как в тумане. Зато он отчетливо помнит все мысли, которые роем носились у него в голове, не давая успокоиться. Он много думал, закуривая одну сигарету за другой. ММногие мысли пронеслись у него в разуме: о Стасе, о Жене, о семье. Последнее его заботило больше всего.       Все изменения, которые произошли в последнее время страшно радовали его, хотя к этому было сложно привыкнуть. Семья восстановилась — разве не это ли мечта всей его жизни? Была когда-то… Иногда, холодными вечерами, ночуя на холодном полу общаги или где-нибудь под мостом, Вадя смотрел в небо и думал «А что, если…» и на этом моменте поток мыслей уносил его далеко. Он мечтал о многом, в такие вечера и ночи, в том числе и о маме. Чтобы она вернулась? Чтобы жизнь стала преждней? Наверное да, такая и была его мечта. И вот, она осуществилась. Но, что дальше? Дальше — больше.       Человек не может жить без мечты: желание сердца или жадность и эгоизм? Не известно, что именно движет людьми, но этот закон имеет место быть. Исполняется одно — ты уже хочешь другое, ещё больше, красочнее, лучше. Но толькоэто «лучше» не всегда досягаемо, и за радужной обложкой нередко встречается разочарование. Вот так и Вадя попался в эту ловушку. После приезда матери, он, может не осознанно, может подсознательно, но начал местать о… чем-то большем. Не сразу, конечно: нужно было время привыкнуть к первому чуду. Но после, когда это стало для него обычным, он завел новую мечту: мечту о свободе. Избавиться от Стасика — вот его мечта, которая была лучше и красочнее преждней. По сравнению с этой, та мечта была так проста и легка. Но это была лишь недосягаемая мечта.       Иллюзии, которые он сам себе построил, играя со своим воображением стали для него самой больной вещью. Кто может обмануть тебя лучше, чем ты сам? Он заигрался и в итоге жестоко поплатился за это. Надежда о свободе, вера в будующее, мнимые силы, которе появились в нём так быстро испорились.       Странно, а ведь он никогда не думал о своём будующем. Что теперь будет? «Дать отпор» — крутилось у него в голове час назад, придавая уверенности в себе, а что сейчас? Эх, бедный Вадя, как ты мог забыть самое первое, самое жестокое правило питерских жертв? Дашь отпор — получишь отдачу. Ничего в этом мире не происходит без последствий, но иногда они ужасные и не такие, как мы себе представляем. Что теперь с тобой будет? Теперь он от него не отстанет. Стасик станет не просто ночным кошмаром — чудовищем, которое всегда будет напоминать о «своём месте». — «.у его ног», — тихо пробормотал Вадя, жмурясь от ветра. Казалось, что выхода нет и всё что ему осталось — это терпеть его нападки, которые теперь станут ещё сильнее и ещё больнее, от которых теперь никогда не избавиться. Вадя представил, как Стасик со своей компашкой придут на его похороны, сорвут крышку гроба, а сам гроб перевернут с дикими криками «Танцуй, ничтожество, танцуй!». Будут пинать его бранный труп, заставляя шевелиться. Вадя поморщился. Ужас. — Прошу прощения, — задумавшись, парень не заметил, как столкнулся плечом с одной милой девушкой. Он быстро развернулся к ней, попросить прощения, и смотрел ей в глаза. — Ничего страшного, — они смотрели друг на друга всего несколько мгновений, потом её позвали и она ушла.       Вадя смотрел ей в след. «Почему она не отвернулась?» — подумал Вадя. Он, конечно, не супер красавчик с обложки девчачьего журнала, но и не урод, но только, учитывая его избитое лицо, было странно, что эта девушка с короткой стрижкой смотрела на него так долго и без омерзения.       Как только парень подумал о своем лице, оно всё зачесалось. Всегда так бывает, когда на лице есть открытые раны и в них попадает пот, снег или что-то ещё. На улице становиться холоднее и уже нужно куда-то прийти, но куда? Домой, расстроить отца и мать своим внешним видом? Или в общагу к…       Он был не готов видеть Женю, точнее. уверял себя, что тот его видеть не хочет. Больше всего в жизни Вадя боялся разочаровать дорогих себе людей — этот страх приследует его с детства. Расстроить родителей, сестру или Женю. Вадя думал, что Женя разочаровался в нем, когда тот закурил. Он не хотел… Не хотел курить, не при нём… Честно… Просто так вышло, нельзя было по-другому… Было так ужастно и больно, было просто чертовски тяжело, а дым… Он мог всё унести и Вадя сдался. Взял сигарету и поджег, тихо кашляя от резкого запаха. Да, было тяжело, но… — Ему тоже было плохо, — Вадя остановился посреди улицы и стянул с головы капюшон. На душе было чертовски, будто он нашкодевший ребёнок, которому стыдно признаться в проступке. Неприятное чувуство грызло изнутри. Может, всё-таки стоит с ним поговорить? Это же лучше, чем прятаться, так?       Не долго думая он решился пойти в общагу. Будет что будет.       Кое-как он доплелся до общаги. Проскочив мимо вахтерши, Вадя стал подниматься на нуный этаж. Медленно, с усилием переступая каждую ступеньку, он оттягивал момент встречи. Как это будет? Что ему сказать? Что сделает Женя? Всё это крутилось у него в голове и настолько давило на парня, что тот уже начал репетировать свой приход, перебирая самые дебильные шутки и самые виноватые взгляды. — Простит ли… А должен? — Вадик не заметил, как уже поднялся и по привычке уставшие, замерзшие ноги принесли его к нужной комнате.       Он застыл в нерешительности. Он думал о том кудрявом парне, о его взгляде. Сколько боли было в его глазах. Как будто он говорил ему «не надо, пожалуйста». е говорил даже — умолял. Казалось бы, одна закуренная сигарета и пару лишних слов, но что они способны сделать с израненной душой безнадежного подростка. — Ах, чёрт…- Вадик поднёс кулак, чтобы постучаться, но тут же застыл. С каких пор он стучиться, предже чем зайти? Он прислонилс к косяку двери. — Не могу…- бормотал парень. Это было сложно. Казалось, что кроме Жени нет у него больше никого ближе и роднее, что никто в этом мире не понимал его лучше, что никто не мог так поддержать и утешить. И вот, когда ему нужно то самое утешение, даже скорее прощение, он застыл, а всё из-за того, что обидел этого человека. Из-за того, что не хватило мужества и сил вовремя остановиться, а сейчас сделать ещё один шаг. Шаг, который мог бы всё решить, убрать неловкость и боль, дать прощение и поддержку, но… Который не произойдет. — Прости, Жекос… — Вадик сглотнул и уже хотел уйти, как дверь сама распахнулась. Уже толком не соображая, парень сделал шаг в комнату. Остарожно, боясь спугнуть момент. Вадик щурился от света в окне после темного коридора, но когда смог открыть глаза, то еле заметная улыбка радости сошла с его лица — комната была пуста.       А холодный, леденящий душу морозный ветер всё ещё бушевал на улицах Питера, срывая куртку и залезая в самые глубины опусташенного сердца. Но Женю это нисколько не останавливало. Казалось, что он забыл про всё на свете: про свои раны, про своё избитое тело, про ужасный холод, про Вадю и его курение. Он забыл про всё, кроме одного — Элен.       В доволь понаслождавшись своим отчаиньем, парень может в последний раз в жизни решился на мужской поступок. Он решил найти её. В Петербурге лишь один международный аэропорт, он за чертой города, до него не один десяток иллометров, но если постараться, если поднапрячься, то он сможет. Нет, он не может просто отпустить её.       Преодалевая ветер, который сносил хлипкое тело, Женя добрался до нужного дома. Он зашёл в подъезд и стал долбиться в дверь своего дяди.