Ты избавил меня от болезни

Чтобы чувствовать себя относительно спокойно наедине с Джонсоном после уроков, Фишер по-тихому выкрал у медсестры баночку с успокоительными. Перед входом в комнату он закинул в себя сразу несколько штук. «Сдохну, так сдохну. Всё равно никто не вспомнит, — думал он, глядя на таблетки. — Хотя, блин, они же, вроде, не сильные. Обычная валерьянка.» И Сал заглотил ещё парочку, затем коричневый бутылёк отправился в задний карман брюк. А протезник, вздохнув, потными ладонями крутанул ручку двери. В спальне, на своей кровати, уже сидел Ларри с блокнотом, разместившемся на скрещенных ногах, и карандашом. На нём была его любимая футболка песочного цвета и чёрные джинсы. Джонсон рисовал. Делал он это часто, судя по обклеенной рисунками стене. Шатен поднял голову на звук. — О, а я думал, что ты испугаешься и не придёшь, ха, — он хитро улыбнулся. — Что встал-то? Ты здесь тоже живёшь, а ведёшь себя так, будто ко мне пришёл, а я не разрешаю тебе пройти дальше порога. — Ларри поднял одну бровь и недоверчиво осмотрел Фишера с ног до головы. «Опять трясёшься. Меня это уже начинает бесить.» Сал медленно прошёл к своей кровати. Садиться не стал. Он смущённо потирал руки. Его зрачки бегали по стенам к окну, опускались на пол, затем поднимались к шкафу, снова на стену. И тут он встретился взглядом с Джонсоном, находившемся напротив него. Их разделяло расстояние в полтора, с хвостиком, метра. Фишер застыл, он не мог отвести взгляд от этих шоколадно-карамельных глаз. Они смотрели не со злостью, не с неприязнью. Нет. В них смешалась грусть и усталость, спокойствие и сочувствие, интерес и... доброта? Одного мгновения хватало, чтобы на душе стало легко, а по телу разлилось тепло. Сал сразу отпустил все свои страхи. Он готов был идти с этим человеком хоть на край света, сделать для него всё что угодно, лишь бы эти глаза не переставали смотреть в глаза протезнику. И они не перестали. Но уже с привычным Фишеру призрением. Теперь хотелось одного: уйти отсюда. Убежать как можно дальше. «Не отходи от роли, придурок, харе отвлекаться, — мысленно корил себя Джонсон. — Да, да, да, я хотел перестать, ну не так же резко! Но, похоже, пацана так загоняли, что он готов открыться любому, кто на него по-доброму посмотрит. Может попробовать другой подход... стать его другом, что ли. Потом постепенно поднять ему самооценку. Как же мне жалко Салли. Он хороший парень, но закрытый пизде-ец.» — Присаживайтесь, бить не буду. Принцесс не обижаю, — едко проговорил шатен, поднимая брови. «Определись уже, как будешь себя с ним вести, Джонсон.» — Ларри хмыкнул своему внутреннему голосу и закатил глаза. Сал решил, что это адресовано ему. Фишеру стало стыдно за его тормознутое поведение, но перейти через себя и быть в своих действиях увереннее он не мог, поэтому просто аккуратно опустился на край кровати, согнувшись и опустив голову вниз. Ничтожество Джонсон сделал вид, что не заметил, как съёжился его сосед. — Хах, я прямо вижу, как ты хочешь свалить отсюда, — он с усмешкой посмотрел на Фишера, тот поднял глаза, заполненные отчаяньем. — Но, — Ларри цокнул, — ты не покинешь комнату, пока не произнесёшь хотя бы одно слово, и пока мы не выберем инструмент для проекта, — он выделил голосом слово «мы». Сал сглотнул. «Что я ему скажу? Мне кажется, что у меня язык при нём застывает.» — Есть идеи, голубоглазка? «Гитара. И почему я не могу произнести это вслух?!» — в голове Фишер кричал. — Миллион. Даже не знаю какую выбрать, — не без сарказма проговорил Джонсон, делая задумчивое лицо. — По-моему, гитара, из всех тобой предложенных вариантов, будет наилучшим. Протезник выпрямился. Он, что, читает мысли? — Ты же на ней играешь, не так ли? — по взгляду голубоволосого не сложно понять — точное попадание в цель. Спасибо, Трэвис. — Будет легче рассказать о ней или даже показать... ах, да, — шатен стукнул себя по лбу, — забыл. Ты же разговаривать не умеешь да и сыграть на публике не сможешь, — Ларри поставил руки позади себя, облокачиваясь на них. — Интересно, у вас в семье все такие или ты один насто-олько скромный. «Ладно, сегодня я буду последним козлом. Если повезёт, то выведу его из себя. А если нет... действовать придётся по-другому,» — рассуждал Джонсон у себя в мыслях. Салливан приоткрыл рот, его губы тряслись. Говорить что-либо он не собирался. — Знаешь, а я иногда задумываюсь: может, ты не накой стеснительный, каким хочешь казаться. Там, — Ларри сделал небольшую паузу, — отжигаешь голый на вечеринку, куришь травку... продаёшь её девкам за секс, — шатен произнёс последние слова почти шёпотом, наклонившись вперёд — он скрестил руки на груди, ухмыляясь. Продолжил более громко: — Выебал, наверное, пол школы, ну, или тебя выебало пол школы. Психику испортили, сказали молчать, иначе директор узнает о твоих «подпольных», — он показал кавычки двумя пальцами, — делах. У Фишера наворачивались слёзы на глазах, кулаки сжались, ногти впивались в кожу — да, Сал начинал злиться. Он много раз слышал такие высказывания в свою сторону, но, почему-то, именно от этого человека они звучали больнее всего. — Ой, только не реви, тряпка, — шатен уже принял прежнюю позу. «Реви, реви, мне нужны эмоции.» — Нет, подожди. Как ты там себя называешь? Ничтожество? — на лице появился оскал. «Откуда?... А-а! Плевать. Просто замолчи... перестань, пожалуйста...» — из небесно-голубых глазок полились солёные капли. Протезник не пытался их скрывать — бесполезно, Ларри всё равно их уже увидел. — Может быть ты и вправду ничтожество? Разве нормальные люди будут носить пласмаску на лице? Ха, конечно нет. «Сейчас это либо оставит шрам на его психике, либо он выскажет мне всё.» Сал сидел и чувствовал, как обжигают горячие слёзы порезы на щеках. Он ещё больше сжался. На внутренней стороне запястья появилась кровь. Сердце стучалось в бешенном ритме. Он уже не выдерживал. Успокоительные не помогали. — Что ты прячешь под маской? Настолько рожу изуродовали? — Джонсону всё больше и больше нравилась реакция Фишера. — З-заткнись! — почти прокричал Сал. Он вскочил и выбежал из комнаты, хлопнув дверью. Условия он выполнил — можно уходить. — Хоть что-то, — Ларри вздохнул. Шатен пару минут посидел, обдумывая те слова, которые он сказал бедному мальчику и то, как он будет извиняться за это. Ларри подошёл к шкафу. Достал оттуда две вещи: толстовку и курту. Толстовку он надел на себя, а куртку повесил на руку. Джонсон опустился на колени перед своей кровати, он просунул под неё руку и вытащил чёрный чехол из-под гитары, стряхнул с него пыль и направился на крышу — извиняться.