Два дня и две ночи

      Прихватив с собой недопитое вино, два бокала, которые они вымыли под фонтаном при отеле, и белую скатерть со стола, обещая после вернуть все на место, они спустились к пирсу у моря, где и устроили маленький пикник. Ночь была душная, а от воды веяло приятной прохладой, и в ней отражались маленькие бриллианты звезд от низко нависшего над головой неба. Раздавались стрекотания стречков, затерявшись в траве тут и там. Пахло полевыми цветами и пылью, принесенной с дороги.       Юнги присел на скатерть у края пирса и, закатав штаны, опустил в воду обнаженные ноги. Его лицо расплылось в улыбке, и Чонгук был уверен, что в это мгновение увидел ту скрытую сторону парня, которую он нестерпимо хотел узнать и уже полюбил. Затем Мин разлил по бокалам, осушил свой наполовину и растянулся во весь рост, глядя на небо с россыпью звезд на нем — для городских жителей такое большое скопление звезд над головой было даже пугающим, не было и крошечного квадрата неба, откуда бы не улыбались маленькие мерцающие планеты.       — Здорово, наверное, жить в таком месте, — произнес старший, и Гуку показалось, что в этих словах заключался куда более глубокий смысл, чем он мог тогда понять.       — Да, провести детство в таком месте должно быть незабываемо. Я был подростком, когда приехал в Европу, но все же у меня осталось много воспоминаний о том, как мы веселились здесь с сестрами на каникулах.       — Сестрами? — Юнги заинтересованно посмотрел на макнэ прищуренным глазом. Силуэт Чонгука отчетливо выделялся на фоне иссиня-черного неба: его сильные руки, обтянутые в свободную белую рубашку, обхватывали неуклюже согнутые ноги, а голова с взлохмаченными волосами мечтательно смотрела вверх.       — Да, у меня есть две старшие сестры, сейчас обе замужем, так что мы редко видимся.       — Вы близки? — спросил старший.       — Да, наверное, — задумался Гук. Он сосредоточенно кусал губы, сильно нахмурившись, словно сражаясь с сомнениями, в конце концом, он отрицательно замотал головой и все еще неуверенно добавил: — Нет, мы…. Мы хорошо ладим, заботимся друг о друге, но… мы никогда не были близки. — Чонгук, все еще глядя в даль, снова замолчал, пытаясь преобразовать мысли в слова, и еще сильнее начал кусать губы. — Порой у меня возникает ощущение, что мы совершенно чужие. Я нахожусь рядом с ними и думаю иногда: «Что я здесь делаю?».       — Меня всегда удивляло, как самые близкие друг другу люди могут настолько не понимать друг друга и причинять друг другу такую боль, — сказал Юнги. — Но в итоге я понял, что это довольно частое явление.       — Да, это действительно сложно объяснить, — с жаром продолжил Гук. — Я люблю свою семью. Люблю очень сильно, и одна мысль о ней заставляет мое сердце болеть. Мы все такие разные, такие сложные, по-своему побитые жизнью. У нас у всех есть раны на сердце, которые мы зализываем тихонько в уголочке. Мы так стараемся. Ради друг друга, ради семьи. Жертвуем собой, и еще жертвуем, и еще. Мы все по-своему болеем. Видим, как друг другу тяжело, но не можем помочь. Мы не умеем разговаривать. Мы постоянно рядом, но мы одиноки. Мы не перестаем беспокоиться друг о друге, но не знаем, как протянуть руку помощи. Мы не можем быть откровенны, как раз потому, что так близки. Мы все скрываем, лжем и не договариваем. Ради друг друга.       Закончив говорить, Чонгук устало вздохнул, взял бутылку из рук хена и отпил из горла.       — Родственные отношения всегда самые сложные, — через некоторое время произнес Юнги, вслед за Гуком пригубив бутылку.       — У тебя есть братья или сестры?       — Нет, я один в семье. Но я никогда не чувствовал себя неполноценным оттого, что был один. Напротив, мне это нравилось. И потому что мои родители намного старше меня, я не привык ни с кем делиться мыслями. Мне казалось, достаточно и того, что я знаю, понимаю — я не любил доказывать и объяснять что-то людям. Но, оказалось, это необходимо, если хочешь быть понятым. Но я так этому и не научился, и, вероятно, это сказалось на моей способности общаться с людьми. Так что мои фильмы — это, отчасти, способ говорить с миром.       — Все так плохо? — спросил Чонгук, садясь ближе к старшему. От выпитого алкоголя клонило в сон, и парень уставился на плечо старшего, подавляя желания положить на него свою голову.       — Нет, просто я редко говорю о себе, тем более, откровенно. Я никогда не мог говорить с родителями. Казалось бы, мы ближе всех друг другу, но порой между членами семьи бывает такое расстояние, которое за всю жизнь не одолеть. Я чувствую, им и самим легче в мое отсутствие, но мы не можем ничего поделать, потому что, когда я вижу, как они страдают из-за меня, я не могу оставаться равнодушным, но находиться в их обществе мне невыносимо.       — Похоже, так у всех, — заметил Чонгук. — Отношения никогда не могут быть идеальными. Мы ищем что-то получше, желаем изменить друг друга, но, наверное, нам надо просто принимать людей такими, какие они есть, не пытаться исправить. И может тогда отношения не будут такими, о каких мы мечтаем, но они будут счастливее.       — Это мы и делаем, — Юнги приподнял бутылку, отсалютовав макнэ, и допил оставшееся на дне.       — Знаешь, —заговорил Чонгук, внезапно став серьезным, — я бы хотел один раз поговорить человеком и быть услышанным. То есть, знать наверняка, чтобы тебя услышали и поняли правильно, именно так, как ты хотел быть понятым, на сто процентов. Ведь в большинстве случаев наши разговоры — односторонние. И даже если мы делаем усилия, мы никогда не можем узнать, поняли ли то, что нам хотели сказать. Я просто хочу, чтобы хоть одна мысль могла дойти от одного человека к другому без изменений, без каких-либо скрытых смыслов, подтекстов. Одна голая мысль в чистом виде. Как думаешь, это возможно?       — Может быть, в далеком будущем, когда слова нам будут не нужны, — мягко произнес Юнги с еле заметной улыбкой. — Наверное, это высшая степень близости — откровенный разговор. В нем больше интимности, чем в сексе.       — Но его не существует — по-настоящему откровенного разговора?       — Кто знает? Возможно надо просто перестать идеализировать отношения, дружбу, привязанности. Мы все ищем что-то, думая, что это нас спасет, но может мы никогда и нуждались в этом, может мы совершенны сами по себе, только не видим этого, следуем за навязанными идеалами, что всем нужен кто-то, родственная душа, ищем то, чего нет.       — Может это и так, но это и делает нас людьми, — ответил Чонгук. Он склонился слишком близко, чувствуя одеколон старшего, который сводил с ума. — Хен, ты пьешь и не пьянеешь, — сказал Гук с обидой в голосе. Юнги встретился глазами с парнем, и на мгновение в них мелькнул странный огонек, но секунду спустя старший рассмеялся и сказал, потрепав его по плечу:       — А тебе, я вижу, еще учиться и учиться.       — Я в порядке! — возразил Чон.       — Я и не спорю. На воздухе быстро протрезвеешь, пойдем прогуляемся.       Они поднялись, сложили скатерть и бокалы у деревянной скамейки, чтобы на обратном пути занести в отель, и не спеша зашагали в сторону запыленной дороги между берегом моря и словно игрушечными коттеджами, утопающими в цветах и зелени. Влажный воздух касался их лба, носа и щек, трепал мокрые от пота волосы, целовал в шею, оставляя за собой испарины на разгоряченных телах. Они медленно шли, прислушиваясь к шарканью подошвы ботинок о не асфальтированную дорогу, издалека, почти шепотом, доносились всплески воды у пирса, который они только что покинули, когда одна маленькая волна поглощала волну поменьше. Вечер был спокойный, и было что-то завораживающее в этой тишине, прерываемой лишь сонным дыханием природы.       Юнги и Чонгук шли молча, и их шаги без всяких усилий подстроились под один. Заметивший это Чон не смог сдержать улыбки, но не решился начать разговор, опасаясь, как бы не приблизить конец этой похожей на сказку ночи. Юнги тем временем посматривал на часы, подогревая волнение младшего, но ничего не говорил. Они прошагали так довольно долго, кидая друг на друга неуверенные взгляды, когда, наконец, Мин не выдержал:       — Уже довольно поздно.       — Да, — выдохнул Гук и пожал губы. — Хочешь вернуться в отель?       — Нет, я подумал, может ты хочешь спать, — отозвался Юнги нарочито растянутым ленивым голосом и продолжил идти, глядя вперед. А Чонгук думал, что не потратил бы и секунды этой ночи впустую на какой-то сон.       — Иногда, — Гук с шумом вдохнул ночной воздух, — я думаю, вдруг сейчас это самый счастливый момент в моей жизни, а я этого не знаю? И узнаю только годами позже, с осознанием вспоминая о том, что не уделил этому достаточно внимания. Что потерял детали, которые были так важны. И несмотря на то, что как бы я не пытался запомнить все всегда превращается в какую-то смазанную пленку, в одно сплошную эмоцию, которая даже не поддается описанию, время стирает чёткость, детали размываются, и остаётся одно только впечатление, без фактов, подробностей, ничего. Только голое чувство, такое обманчивое и невесомое, как полет бабочки.       — Может и вся наша жизнь — это не более, чем полет бабочки? — ответил старший. Дорога пошла вверх, дыхание стало прерывистым, а шаг неровным. Юнги слегка занесло в бок, и их руки на мгновение соприкоснулись. Он выровнял шаг и продолжил все тем же бесцветным голосом. — Наши мысли и чувства, переживания, что мы копим годами — в одно мгновение они превращаются в прах, и не остается ничего. Наверное, так и должно быть.       — И все равно, это грустно, — в голосе Чона звучала искренняя, неподдельная горечь. Как ребенок огорчается из-за отмены трансляции любимого мультфильма, так Чонгук был не в силах смириться с быстротечностью жизни, ее неуловимостью, тонкими переплетениями человеческих чувств и эмоций с голосом разума; разрывался между покоем и действием, уютом и приключением; словно изнывающий от жажды посереди океана без единой капли пресной воды.       Юнги с удивлением и любопытством наблюдал за парнем, слишком погруженным в свои мысли, чтобы заметить пристальный взгляд старшего. Юнги почти испытывал жалость, глядя на Чонгука, и, в то же время, завидовал ему. Он прикоснулся к его плечу, лишь на несколько секунд, призывая пришедшего в возбуждения парня сбавить скорость, и снова опустил руку. Гук остановился и стыдливо посмотрел на хена. Тот тоже смотрел ему в глаза. Младший смутился, но не отвел взгляд.       — Сегодня очень яркая луна, — сказал Юнги, переводя взгляд на небо.       Они прислонились к покосившейся деревянной изгороди вдоль дороги и подняли голову вверх.       — Порой я ловлю себя на мысли, что никогда не наслаждался чем-то полностью, — голос режиссера был совсем тихий, совсем иной, чем, когда они разговаривали на свадьбе, словно с приходом ночи в нем просыпался другой человек — грустный и одинокий. — Даже когда мне кажется, что я счастлив, я думаю о том, что это когда-нибудь закончится, о том, какой моя жизнь станет после. И я никак не могу избавиться от этой мысли. Я закрываю себя от всего, что делает меня счастливым, потому что хочу защитить себя от боли, когда потеряю все.       — Нельзя защитить себя от боли, — возразил Чонгук.       — Да, в том-то и дело, нельзя, — грустно улыбнулся Юнги, а затем добавил: — Я редко с кем делюсь подобными мыслями. Обычно я стараюсь не думать о вещах, что меня беспокоят, надеясь, что это чувство уйдет само по себе. Не говорю с другими, потому что мне кажется, так мне придется пережить это дважды. Я надеюсь, что все наладится само собой, но это не происходит.       — Хен, — Чонгук коснулся его плеча. Он будто впервые увидел парня. Хотя красивое лицо Юнги все еще излучало некоторую холодность и даже надменность, теперь Гук понимал, что все это — защитный слой, скрывающий за собой очень одинокого человека, и он вот-вот треснет, и парню не терпелось увидеть его настоящее лицо. Он хотел взять его в свои ладони, прижаться губами к чужим губам, целовать, пока не остановится дыхание, чувствовать каждой частичкой тела его близость.       Это не ускользнуло от внимания Мина, и тот с некоторым раздражением и даже бессилием, отвернулся к морю, и рука Чонгука соскользнула с его плеча, отчего последний тут же пожалел о том, что был так настойчив.       — Ты никогда не уставал от самого себя? — заговорил старший громче и со злостью в голосе, от которого Гук вздрогнул. — От своего тела, своих мыслей? От того, что каждый день просыпаешься, и снова оказываешься запертым все в той же голове? Сколько бы мы ни пытались измениться, сколько бы усилий мы не приложили, насколько хорошими бы не были наши успехи со стороны, внутри мы все те же. И спустя десять лет я буду просыпаться и бороться с теми же демонами, даже если будет казаться, что я похоронил их много лет назад, одна минутная слабость, и они восстанут вновь. Так что по сути мы не особо меняемся. Это не происходит так, как показывают в современном кино: герой жалкий параноик с низкой самооценкой и отвисшим животом, хоп, и в другом кадре он успешный бизнесмен, который наставляет таких же неудачников, каким он был сам, на пусть истинный. Это ложь. Такого не бывает в жизни. Никто не может изменить свою сущность, мы можем лишь бороться с теми ее гранями, которые нас не устраивают. И борьба это длится всю жизнь.       Чонгук с тревогой слушал хена, и чем дольше тот говорил, тем смешаннее становились его чувства. Он испытывал облегчение оттого, что это не он являлся причиной злости парня, но внутри у него все сжалось, когда он осознал, что предметом гнева Юнги являлся он сам. Он словно смотрел на раненого льва, который чем больше старается, тем сильнее загоняет занозу в лапу. Но, в то же время, Чонгук чувствовал себя таким же раненым и беспомощным, и вдруг понял, насколько они сейчас бесполезны друг для друга: два одиноких льва с занозой в лапе.       — Я знаю, о чем ты говоришь, — сказал Гук. — И это и вправду несправедливо и ужасно скучно, что нам всю жизнь приходится проводить в своей собственной компании. Вероятно, поэтому люди и ищут кого-то или что-то, что поможет им забыть о том, кто они.       — Забыть, но не стать, — покачал головой Мин.       — Нет, не стать, — подтвердил Чонгук. — Это все временно, и так должно быть. В этом мире нет ничего постоянного. Поэтому, если мы смогли найти что-то, что заставляет нас чувствовать себя хоть чуточку лучше, мы должны держаться за это и жить. Потому что ничего больше не остается. Я раньше думал, как люди с тяжелыми болезнями живут, когда каждый день для них словно ад. Всегда, сталкиваясь с чем-то необъяснимым, я пытался все исправить, взять под контроль, внедрить в систему, но потом понял, что это бесполезно. Понял, что можно жить с болью и несовершенствами, вне системы и всего того, что правильно. Потому что все мы, по сути, больны, каждый чем-то своим, и каждый живет со своей болью. И ее не нужно исправлять, нужно научиться жить с ней. Только научившись этому, ее можно излечить. Но мы одержимы идеей идеальной жизни, хотим всего и сразу, хотим очистить свою жизнь от ошибок и боли, разочарований, и проснуться однажды утром счастливыми, исправившимися и исцелившимися, но нужно научиться быть счастливыми сейчас со всеми своими ошибками и болью. Потому что иначе никак нельзя.       — Иначе никак нельзя, — повторил Юнги и ласково улыбнулся, отчего вокруг его глаз-полумесяцев образовались маленькие морщинки. — Я должен записать это и использовать в своем фильме.       — Только если укажешь меня как твой источник вдохновения, — рассмеялся Чонгук. — Может зайдем куда-нибудь?       Они зашли в полутемный бар, он был пустой. Внутри пахло вином и деревом. Темные столы и стулья стояли в тени, словно спрятавшиеся воины в доспехах, что ждали команды «в бой», и только барная стойка была освещена слабой лампочкой уныло-желтого цвета, да на крайний столик у окна падал лунный свет. Туда-то и сели Чонгук с Юнги.       — Не похоже, что они работают, — сказал Гук, оглядываясь по сторонам.       — Дверь открыта, — ответил Юнги, но тоже с сомнением бросил взгляд на пустую барную стойку.       Несколько мгновений спустя оттуда, наконец, показался мужчина в грязном фартуке с усталым лицом.       — Вы работаете? — спросил Чонгук на итальянском.       — Si, — ответил мужчина и, вытирая руки об свой покрытый пятнами фартук, подошел принять заказ.       — Нам два пива, — посовещавшись с хеном, парень сделал заказ.       Мужчина вернулся за стойку и скрылся за дверью, из который пришел.       — У тебя красивый итальянский, — заметил Юнги и улыбнулся.       — Я люблю изучать языки. Порой я слышу звучание незнакомой речи где-нибудь в толпе, и мне так это нравится, что я просто на следующий день скачиваю всевозможные книги, фильмы и начинаю учить. Может это не слишком пригодится в жизни, но знание языков помогает понимать не только, что говорит носитель, но и то, как он думает. А это, в свою очередь, позволяет мыслить шире.       — Мне кажется, в этом есть огромное значение. Понимая, как мыслит человек с другой точки планеты, что им движет, ты совершенно по-иному воспринимаешь мир. Какими ты еще языками владеешь?       — Кроме английского, итальянский, чуть-чуть французский, немецкий на разговорном уровне, — Чонгук начал загибать пальцы. — Хочу еще выучить испанский когда-нибудь. А ты?       — Японский, английский, немного китайский, — ответил Мин и рассмеялся, — я не вышел дальше Азиатского региона.       Снова появился бармен, принес заказ. Парни одновременно сделали глоток и удовлетворенно улыбнулись друг другу. У Чонгука на губе осталась пена, и Юнги сказал ему об этом. Макнэ смутился и поспешно вытер губы рукой.       Заиграла музыка: бармен включил радио и несколько таких же тусклых лампочек между столов, а сам остался у стойки, лениво протирая стаканы. По радио играла медленная песня на французском.       — Знаешь, — Чонгук сосредоточенно смотрел в открытое окно, и его лицо светилось в лунном свете, точно у привидения, — мне кажется, в каждом из нас заложено что-то такое, что может сделать нас великими. Но, к сожалению, большинство людей не раскрывает и сотой доли своего потенциала. И я так боюсь стать одним из них.       — Ты можешь этого не бояться, — хмыкнул старший, откинувшись на спинку стула и оказавшись в тени, — ты уже сделал многое.       — Нет, я не совсем об этом, — нахмурился Гук и уставился в стакан, скребя его ногтем. — Больше всего на свете я боюсь прожить обычную жизнь. Я всегда был уверен, меня впереди ждет что-то особенное, что-то чрезвычайно важное и значимое, но что если я сделаю недопустимую ошибку, много ошибок, оступлюсь с нужной дороги и это будущее пройдет мимо меня? Или обстоятельства сложатся так, что у меня не останется выбора.       — На самом деле, — вздохнул Юнги и сел ближе к столу, и его лицо тоже осветилось лунным светом, — нет ничего плохого в обычной жизни.       — Нет, конечно, ничего плохого. Может даже лучше провести тихую спокойную счастливую жизнь, чем метаться от края до края. Но тогда мы никогда не узнаем, какого это, метаться от края до края, не сможем раскрыть самих себя, познать себя до самого конца. И уж лучше прожить жизнь, зная, что чего-то стоил, сделал что-то, чем просто был хорошим человеком.       Мин кивнул и улыбнулся.       — Всю свою жизнь я создавал фильмы и, если я что-нибудь узнал за это время, так это то, что фильмы — это не все. То, что мы видим на экране — это не жизнь. И любая скучная монотонная реальность лучше, чем самые красивые фантазии. Потому что фантазии нереальны, а жизнь - это то, что происходит здесь и сейчас, и нет ничего важнее этого.       — Знаю, — серьезно ответил Чонгук. — Я осознаю, как мы жалки в своих попытках достать до луны, — он бросил взгляд на прозрачный диск в окне — тот как раз спрятался за облаками, погружая парней в полумрак, и снова посмотрел на Юнги, — но я все еще убегаю от реальности, от всего того, что может привязать к себе слишком сильно, заставит осесть, понимаешь? Я осознаю, все бессмысленность этой гонки, но не могу остановиться.       — Понимаю, — отозвался Юнги с легкой грустью, и, хотя луна, наконец, вышла из тени, осветив их лица, оба почувствовали эту призрачную, едва ощутимую, но неотвратимо поселившуюся на сердце одну тень на двоих.       — Мы все так стараемся, чтобы войти в историю, чтобы наши имена запомнили, но, в конце концов, это все не будет имеет значения. На смертном одре все перестает быть важным, и остается только то, как много мы в жизни смеялись, как сильно любили.       — Лучше и не скажешь, — Юнги поднял стакан над головой, произнося тост: — За то, чтобы нам было что вспомнить.       — Как думаешь, мы будем помнить эту ночь годы спустя? — задержав дыхание, спросил Гук. Он давно знал ответ на этот вопрос, знал, что никогда не забудет ни минуты из того, что случилось сегодня. Но он хотел знать, что ответит хен.       Юнги задумался, прикидывая, что сказать. Затем поднял взгляд и увидел взволнованно вглядывающегося в него Чонгука, и почувствовал, как что-то внутри напряглось, задрожало, тень отступила, но боль стала еще сильнее.       — Я хочу ее помнить.       Когда бармен покончил со стаканами, вид у него был куда лучше, чем при первом взгляде. Может, он выпил целый чайник кофе, но его глаза, прежде сонно полуприкрытые, теперь открылись и с любопытством посматривали на иностранных посетителей. Он вышел из-за стойки, делая вид, будто желал передвинуть стулья, и прислушался к незнакомой речи.       — Вы, ребята, откуда? — спросил он Чонгука. — Япония?       — Нет, мы из Кореи, — ответил парень.       — У тебя хороший итальянский, — похвалил мужчина и подошел к их столику.       Пока они продолжали разговор, Юнги допил свое пиво, и хозяин долил им еще бесплатно, и не забыл про себя. Вдруг в середине разговора мужчина эмоционально воскликнул что-то на итальянском и начал трясти руку Мина.       — Я сказал ему, что ты режиссер, — объяснял довольный Чонгук, — а он смотрел твои фильмы, и, говорит, они ему очень нравятся.       — Sì, mi piacciono molto¹ , — мужчина радостно закивал. — Sono pieni di anima².       — Говорит, они полны души, — перевел младший.       — Скажи, что мне очень приятно, — попросил Юнги, искренне тронутый.       — Он просит твой автограф! — просиял Гук после недолгого разговора с итальянцем.       Все трое засуетились в поисках ручки и бумаги, еще раз обменялись любезностями, пиво в третий раз наполнило стаканы, и вдруг Чонгук стал с жаром о чем-то расспрашивать мужчину.       — Davvero? E ' meraviglioso!³ — парень от возбуждения весь вытянулся вперед над столом, его сияющие глаза широко раскрылись, а губы так и замерли, приоткрытые. Он обернулся к Юнги с восторгом сообщил: — Он сказал, у них тут есть винодельня и виноградное поле неподалеку. Его семья занимается этим.       — Звучит здорово, — отозвался Мин.       — Я всю жизнь мечтал поучаствовать в сборе урожая, как посмотрел тот японский фильм «Юки». Эти сцены в Австралии, где они собирали виноград, так запомнились мне, что я всегда мечтал погулять по виноградному полю, поесть виноград, свисающий с лозы, полежать там, в их тени.       — Но ты ведь полжизни прожил в Европе, как ты ни разу не бывал на винодельне?       — Не было возможности, — неуверенно протянул Гук. — Я путешествовал с друзьями в этих краях, но было не до того. Да и не мог же я просто взять и сказать: «Пойдем поваляемся на виноградном поле с травинкой в зубах?». Это было бы странно.       — Но ведь ты говоришь это мне, — усмехнулся Юнги.       Младший смущенно опустил голову.       — Да, но с тобой это не кажется странным, — ответил Чонгук и шмыгнул носом. Юнги в ответ лишь самодовольно улыбнулся и продолжил с вежливым равнодушием наблюдать за разговором Гука и иностранца.       — Он сказал, мы можем пойти туда к рассвету, — подытожил макнэ.       Мин взглянул на светящийся циферблат часов, и сказал:       — Осталось не так уж и долго.       Добродушный хозяин принес им две чашки кофе, а сам скрылся за барной стойкой, откуда вскоре потянуло запахом жареных сосисок и яичницы. А через полчаса Юнги и Чонгук покинули заведение.       Когда они вышли, темное бархатно-синее небо уже подернулось первыми лучами солнца, еще неловко, но неотвратимо вступающего в свои права, а звезды одна за другой исчезали, утопая во всепоглощающем свете и, подмигнув напоследок, обещали вернуться. Охладившийся за ночь воздух будто застыл в ожидании, готовясь к очередному горячему дню, и вся природа — птицы, облака над головой, деревья, даже насекомые, копошащиеся в траве — все точно оцепенело, чтобы отдать дань чистоте и неприкосновенности раннего утра. Все холмы и камни, деревья и дома, — все, что ночью казалось бесформенной тенью, обрело свои очертания. Улицы были пустынны, и парням чудилось, что, не то что город, — весь мир погрузился в цепкий беспробудный сон, и они вдвоем остались на всем белом свете.       Неровная сельская дорога, ведущая к винограднику, пошла вниз, и через несколько минут перед Юнги и Чонгуком открылось огромное зеленое поле с желтыми полосами пролегающей меж рядами виноградных деревьев земли, утопающее в тумане наступающего дня. Восходящее солнце, еще бледное и холодное, разлилось по небосводу, окрашивая его в цвет разбавленного яичного желтка, и все вокруг словно растворялось и таяло в этом неясном свете, которого с каждой секундой становилось все больше. И казалось, он вот-вот поглотит весь мир целиком, и не останется ничего — лишь один яркий белый бесконечный свет. Но за мгновение до этого, время будто остановилось, замерло на одну секунду и… повернулось вспять. Бледные поля, холмы и горы, маленькие уютные деревенские дома, блики на воде, цветы у дороги — все, что исчезло в белом тумане, вновь вспыхнуло яркими красками, обрело новую жизнь. Один за другим цвета возвращались в мир, еще более насыщенные, чем когда-либо, весь мир будто заулыбался, стряхивая с себя молчаливое оцепенение, овладевающее им ночью. Луна, стыдливо прячась за облаками, вскоре совсем затерялась на небосклоне. Ночь прошла. Наступил новый день.       Виноградное поле, только что ожившее у них на глазах, приветливо раскинуло свои объятия, словно игриво зазывая в свои лабиринты.       Они спустились вниз, ступая по мягкой земле, и тут же сильнейший аромат свежего винограда, крупными гроздьями свисающего с деревянистых лиан, окружил их со всех стороны, проникал в поры, насыщал каждую клеточку тела, и через несколько минут уже казалось невозможным, чтобы воздух пах как-то иначе. Огромные листья с крупными сочными плодами возвышались над парнями, становясь спасительным убежищем от набирающего высоту солнца.       Чонгук шел впереди, восторженно оглядываясь по сторонам с раскрытым ртом, но ни одно слово не вырвалось из его уст — слишком удивительно было то, что он испытывал, и он продолжал глубоко улыбаться и тяжело дышать. Его руки, точно магнитом, тянулись к свисающим веткам, кончики пальцев скользили по округлым плодам, широким шероховатым листьям, еще не высохшим от утренней росы. Затем он остановился у одного куста и с треском, приносящим удовлетворение, оторвал небольшую гроздь со спелыми плодами.       — Хозяин разрешил нам попробовать, — пояснил Гук, поворачиваясь к шедшему следом хену и улыбнулся. Он отделил одну круглую виноградину и, протерев пальцем, положил в рот Юнги. Раздался хруст — тонкая шкурка плода разорвалась, освобождая мягкую сочную плоть, кисло-сладкая жидкость растекалась во рту, приятно освежая.       — Вкусно, — Мин облизал губы. Чонгук кивнул и тоже съел одну виноградину.       Они медленно побрели вдоль длинного ряда лиан, закусывая фруктом. Солнце поднялось и уже ощутимо грело неприкрытые головы.       — Как же здорово! — воскликнул Чонгук. — Я всегда мечтал здесь оказаться, но почему-то решился только сейчас, хотя от места, где я жил, было рукой подать до таких виноградных полей.       Они остановились, плечом к плечу, и, развернувшись, смотрели вдаль на дорогу, ведущую к бару, откуда пришли. Солнце окончательно вышло из-за горизонта, и природа благодарно купалась в его горячих лучах.       — Знаешь, хен, я все время стараюсь ради чего-то, бегу куда-то, думая, что на финишной прямой получу все, от чего отказался, но в такие моменты как сейчас, когда смотришь на мир вокруг себя и осознаешь всю быстротечность и непостоянство жизни, я думаю, может я никогда и не доберусь до конца, может, его и вовсе нет? И что тогда у меня останется? Может, все это зря — эта бессмысленная гонка с самим собой, правила которой мы придумываем сами, и может нужно просто наслаждаться жизнью — может, в этом и смысл? Я всегда хотел жить в таком месте, в окружении природы, просыпаться с рассветом, трудиться наравне с деревенскими рабочими, пропитываясь несущей освобождение усталостью, и провожать глазами закат, сидя на террасе у дома. Я мечтаю об этом и сейчас, но, если быть честным, могу получить это в любой момент. Но я продолжаю оттягивать этот момент, будто оставляю свое право и возможность быть счастливым на потом, когда отработаю свое. Но сейчас мне кажется, может я не прав?       Юнги молча подошел к парню, похлопал его по спине и сел в тени виноградников, кивнув на место рядом с собой. Когда Чонгук присоединился к нему, старший сказал:       — Наслаждаться жизнью надо всегда, вне зависимости от того, в какой точке своего жизненного пути ты находишься. Если ты не можешь находить в чем-то радость сейчас, ты не найдешь ее, даже когда все твои мечты исполнятся. Но теперь ответь мне сам, сможешь ли ты наслаждаться жизнью, если будешь сидеть здесь, в покое и тишине, пока сам не узнаешь, как далеко сможешь зайти?       Чонгук рассмеялся и легонько задел старшего локтем.       — Мы с тобой одинаковые, хен, правда? Я чувствую это. Мы оба ищем покоя, но не находим его. А если найдем — тут же в страхе бежим.       — Все-то ты знаешь, — усмехнулся Мин и слегка толкнул парня, заставляя опрокинуться на спину, и сам лег рядом.       Голубое небо с легкими, как взбитые сливки облаками, висело над ними, словно натянутое на четыре палки полотно, и временами, когда ветер проносился по полю, казалось, что и небо, точно полотно, колышется над головой. Большие и широкие листья виноградников, закрыв кусочек небесного пейзажа, трепетали, будто перешептывались между собой, а налитые соком крупные виноградины горделиво сияли на солнце в свои последние перед сбором деньки.       — Так, о чем ты мечтаешь? — тихим почти интимным голосом спросил Юнги, пока они продолжали лежать на земле, глядя на небо.       — Я о многом мечтал и мечтаю, но жизнь так коротка, ее не хватит на все мои желания. Мне всегда нравилось рисовать, и я давно мечтал овладеть красками, создавать воздушные пейзажи, рисовать лица людей, рисовать свои мысли. Я люблю танцевать! В детстве я ходил в танцевальную студию, и с тех пор во мне развилось чувство ритма и пластика. Я и до сих пор представляю себя на сцене танцующим, и я так счастлив, я сияю. Я люблю кинематограф, и когда-нибудь хотел бы снять свой фильм. А еще, я хочу бороться с несправедливостью, защищая права меньшинств. Хочу создать приют для животных, обеспечивающих всех желающих бесплатной ветеринарной помощью. Хочу открыть школу в Африке и помогать людям, пострадавшим после катастроф. Хочу улучшить образовательную систему, чтобы молодые люди не испытывали давления и были свободны в выборе будущего, — Чонгук возбужденно говорил, отчаянно жестикулируя, а Юнги, повернувшись боком, с улыбкой смотрел на парня. — А еще, я хотел бы слетать в космос. Мне кажется, если любой из нас посмотрит на нашу планету оттуда, издалека, увидит, какая она маленькая и как огромна Вселенная вокруг нас — никто не вернется прежним. Все проблемы будут казаться крохотными и ничего не значащими. И это умиротворение, это осознание, что мы — часть чего-то большего, навсегда останется и приблизит к пониманию этого мира и того, кем мы в нем являемся. Знаю, это звучит безумно и вряд ли я когда-нибудь на самом деле полечу в космос, но все же, порой я думаю: жить в таком удивительном мире, в этой Вселенной, окруженные тысячью звезд, и ни разу не побывать в космосе, не увидеть все это своими глазами — это ли не безумие?       — Это прекрасные мечты, Гуки, — ласково произнес Юнги, убирая с лица младшего упавшую прядь волос.       — Во мне столько желания, столько разных жизней я мог бы прожить, но даже если буду стараться изо всех сил, не смогу сделать и половину, — бессильно вздохнул Чон.       — Я не сомневаюсь, что ты можешь преуспеть в каждом из перечисленных дел, но загвоздка в том, что мы всегда должны делать выбор.       — И это меня убивает! — с жаром отозвался Гук. — Такое обилие возможностей в соотношении с таким ничтожным количеством времени, что нам отведено. Я хотел бы жить вечно, чтобы успеть сделать все, что хочу.       — Жить вечно? — переспросил Юнги, слегка нахмурившись и снова развернувшись на спину. — Неужели ты бы хотел в конце концов возненавидеть жизнь? Как там говорил Шекспир? «Избыток вкуса убивает вкус». Именно эта незавершенность, это вечная неутомляемая жажда, — ближе всего к совершенству. Но стоит едва переступить порог, это превращается в безвкусицу, посредственность. Я не хочу достичь момента, когда почувствую себя удовлетворенным. Жить в вечной погоне новых целей, в этом весь смысл. Всегда стоять на краю, но не пересекать грань. Быть в вечном полете и никогда не приземляться. То, что заставляет нас чувствовать желание, заставляет искать снова и снова, вставать после очередного привала и снова пускаться в путь. Это тяжело, утомительно, но это то, что заставляет жить. Но, самое страшное, ты только представь – проснуться поутру, и осознать, что больше ничего не хочешь от жизни, ты потерял интерес, потерял свою страсть – а значит, потерял и себя. И хуже всего, когда то нечто, что заставляло тебя испытывать восторг, делало тебя счастливым, — перестало трогать, теперь оно только вызывает скуку, или раздражение, или отвращение. Это будет конец. Нельзя этого допустить. Надо уметь вовремя остановиться – иначе потеряешь самое драгоценное, священное и непорочное, что у тебя может быть: чувства и воспоминания о том, что было тебе дорого.       — Я знаю, — вздохнул Чонгук. — И это было бы утомительно. Любое соприкосновение с человеком требует сил. Мы так стараемся, когда находим, как нам кажется, нужных людей, открываемся, обнажаем себя, позволяем другим себя увидеть. Говорим, выцеживаем правду о себе по чуть-чуть, но в итоге связи обрываются, и ты, выходит, впустую потратил себя, все это стало бессмысленно. Твоя голова набита набором фактов о том, кто был когда-то дорог, а теперь его имя стало еще одним в списке оставленных позади. И время идет, ты встречаешь новых людей, ты снова открываешься. Снова разочаровываешься, ты или этот человек, и ваши пути расходятся. Снова и снова, но с каждым разом все сложнее говорить, открываться, груз прошлого, многочисленных историй и потерь становится слишком большой, и ты просто не можешь физически уложиться в то время, что вам отведено, и это тяжело, утомительно. И смысл так стараться, если все непременно закончится. И так мы живем, ничего не зная друг о друге, с грузом потерь, невыполненных обещаний и разбитых надежд.       Юнги нахмурился, с шумом втянул в себя воздух и так же выдохнул. Затем он медленно, почти осторожно сказал:       — Когда мы только познакомились…       — Пару часов назад, — вставил с улыбкой Гук.       — Да, пару часов назад, — подтвердил Юнги. — Удивительно, а кажется, мы знакомы уже целую вечность! Так вот, когда мы познакомились, ты выглядел таким уверенным в себе и в том, чего хочешь, даже легкомысленным. Но ты грустный. Сейчас я это вижу. Ты грустный.       — Я как ты, — отозвался младший.       — Нет, все не так. Я одинок, но я сам выбрал такое существование, оно мне подходит. Во мне много мыслей, я их коплю в себе, а потом, точно вулкан, выплескиваю в своих фильмах. У меня есть способности, я привык доводить все до совершенства, и это мой предел. Но ты. Ты торнадо. Ты буквально ломаешь судьбу, подстраиваешь под себя, сносишь преграды, перешагиваешь моря. Проблема в том, что ты не знаешь куда идешь. Не знаешь своей разрушительной силы. Но твой дар надежды вознесёт тебя до небес.       — Спасибо, хен, — спустя несколько секунд молчания раздался голос Чонгук. Затем парень приподнялся на локтях, заглядывая хену в лицо. Солнце поднялось высоко в небе, и листья виноградника уже не спасали от его лучей, отчего Юнги сощурился, и Гук навис над ним, закрывая от солнца. Мин перестал хмуриться, и когда он увидел макнэ прямо над собой, в его глазах появился страх. И желание.       Чонгук медленно склонился над парнем, и когда они почувствовали дыхание друг друга на коже, он с удовольствием заметил, что Юнги закрыл глаза, и тогда прикоснулся губами к мягким разгоряченным губам Мина, на которых еще чувствовался кислый привкус винограда. Их языки сплелись, а руки стали блуждали по шее, плечам и груди друг друга. Горячее солнце нещадно грело спину, и, словно подстегиваемый им, Чонгук навалился телом на старшего и стал от возбуждения тереться ногой об ногу хена.       Спустя несколько минут безмолвных движений, Юнги слегка оттолкнул Гука и, улыбаясь покрасневшими от недавнего поцелуя губами, сказал:       — Хорошего помаленьку.       — Почему? — Гук попытался придать голосу равнодушный тон, но вопрос все равно позвучал как у обиженного ребенка.       — Это может привести к чему-то, что не должно произойти, — все с такой же снисходительной улыбкой ответил Мин и сел. Младший последовал его примеру.       — Кто сказал, что это не должно произойти?       — Здравый смысл. Только что. Моими устами, — это прозвучало так, точно Юнги издевался над ним. Но Чонгуку казалось, будто тот пытается защитить себя.       — Ага, устами, которые всего несколько секунд назад с жадностью впивались в мой рот, — в тон ответил парень.       Юнги рассмеялся.       — Твоя взяла. И все же, нам не стоит этого делать.       — Почему? — теперь Чонгук не боялся выглядеть глупым и настойчивым, он знал: Юнги тоже этого хочет.       — Потому что мой поезд через пару часов, и мы оба только утомим друг друга, морально и физически. И ты представляешь, какого мне будет возбужденным ехать в поезде по такой жаре?       — Тогда не уезжай.       — Что?       — Не уезжай. Когда следующий поезд?       — В пятницу.       — Поменяй билет на пятницу и проведи это время со мной, — решительно заявил Гук.       — В этом нет смысла, — отозвался Юнги. — Мне тоже этого хочется, ты не представляешь, как. Но для нас обоих будет лучше оставить все как есть.       Чонгук бессильно застонал и запрокинул голову на небо.       — Да, ты прав, в этом нет смысла и у нас нет будущего. Но я просто хочу, чтобы у нас было чуточку больше времени. Мы ведь и так тратим большую часть жизни на пустые разговоры, сплетни и ненужную суету. А когда осознаешь, что по-настоящему важно, становится слишком поздно. И я хочу, чтобы у нас были хотя бы эти два дня и две ночи. Чтобы у нас остались хотя бы воспоминания об этом времени. О том, какими мы были и как могли любить, пока окончательно не разучимся чувствовать.       Он опустил голову и снова посмотрел на Юнги, ожидая его ответа. В его глазах были отчаяние и мольба — а также смирение, готовность принять любой удар.       — Черт возьми, — выругался старший. — Черт, я буду жалеть об этом!       — Так ты согласен? — просиял Гук, подаваясь вперед.       — Согласен, — ответил Мин и, взяв лицо парня в свои руки, впился своими губами в его губы. Когда они, наконец, оторвались друг от друга, слегка задыхаясь от нехватки воздуха, Чон, чье лицо все еще находилось в ладонях режиссера, сказал с придыханием:       — Ты не пожалеешь, хен, я тебе обещаю.       — Я знаю, — с какой-то грустью отозвался Юнги.