По-собачьи

      Если это какая-то шутка, то Лука не понимает, кому она вообще могла бы прийти в голову. Она не смешная от слова совсем. Но это не отменяет того, что ноги сами ведут его вперед, шея вытягивается при желании увидеть то, что происходит, в ушах — шум, ругань, возмущения. Неприятные, но, к сожалению, привычные звуки в лагере в последнее время.       — Не лезь, Лука! — дергает его за руку кто-то; юноша не в силах повернуться, но все же замирает.       Жозефина обходит его, пряча за своей спиной, и напрягается всем телом. Лука уверен: мама скалится и вот-вот зарычит, но в этот раз не на него, а ради защиты того, кто дорог и что дорого.       Его злит, что мама препятствует, но не так, как обычно, а в глубине души, потому что прямо сейчас на первое место выходит шок, заслоняющий собой все, даже обиду. Ну конечно же, Луке нельзя выйти вперед из толпы, чтобы посмотреть, что там. Он же ребенок! Ребенок в глазах других, особенно своей мамы, несмотря на то, что Лука всего-то на год младше Минхо и Лайсы. Лука, нельзя то, Лука, нельзя это! Обычно, после этих слов своей матери, мальчишка делал в точности наоборот, не назло, нет, а просто так, как само собой разумеющееся.       Но вот конкретно сейчас, даже считая такое отношение к себе несправедливым, учитывая пройденное им (что не каждый взрослый способен пережить), Лука не то что не может нарушить мамины предостережения, он даже не хочет это сделать. Внезапно он сам себе кажется маленьким несмышленым ребенком, которого даже друзья опекают по праву. Лука чувствует страх и не боится признать это. Он выглядывает из-за плеча мамы, пока кругом давят сородичи, что-то кричат, рычат, тоже боятся, но извергают ненависти больше.       Лука не хочет нарушать запрет мамы хотя бы потому, что буквально в паре метров от него, на коленях перед их альфами, Намджуном и Корой, удерживаемый крепкими руками Хосока и Нила, задрав голову и упершись коленями в землю, сидит тот, чьим именем волки волчат пугают.       Перед глазами Луки пронеслось все, что он пережил, сидя за решеткой в Излове, пряча голову в коленях, лишь бы не видеть это лицо, мучаясь и теряя сознание от боли, которую приносила пуля, застрявшая в ноге. Он ведь правда тогда с жизнью прощался… Так что и мама, и друзья, как старые, так и новые, по праву ругают, по праву поддерживают и по праву отчаянно защищают.       Никто не хочет терять, только-только что-то обретя. Лука видит это сейчас в напряженном взгляде Чимина, держащегося чуть в стороне и обнимающего себя руками, будто он защищается от холода, а на самом деле пытается себя, некогда разбитого, целым удержать. Никто не хочет вновь чувствовать пустоту, боль и одиночество. Это Лука замечает в как никогда озлобленном лице Тэхена, который сжимал руку своего волка. Замечает и в напряженном взгляде самого Чонгука, который оглядывал всех, кто из его семьи стоял в пределах досягаемости, приобнимая за плечи Хёбин, женщину, которая старалась быть ему и Чимину матерью еще с самого детства. Никто не хочет вновь терять надежду, держащую на плаву и заставляющую таких, как Мин Юнги, дышать. Никто не хочет видеть смерть близких… А в глазах того человека со шрамами на лице столько чужих смертей и болезненных воспоминаний, что выть хочется…       Намджун выглядит страшнее даже Коры, таким его в последний раз видели в день, когда Ёсыль нашла Офелию в лесу по ту сторону реки. Он нависает одиночной, но пугающе огромной скалой над противником, скрестив руки на груди, угрожая смертной казнью с помощью одной только своей сгущающейся ауры. Все волки, как один, стихли, когда вожак поднял руку, а Кора, говорящая громче всех, спешившая привести в жизнь самые радикальные методы, покорно остановилась, стиснув зубы. Намджун всегда был сильнее, хотя бы за счет своего характера. На самом деле никто и никогда не мог сказать точно, что от альфы можно ожидать, и считались с ним, так или иначе.       Когда повисла долгожданная тишина, Намджун, борясь с собственными эмоциями, ощетинившись, процедил сквозь зубы, но так, что все услышали:       — Говори. Спасай себя.

*2*

Шесть дней до событий. Город.

      Женская рука осторожно опустила на стеклянный журнальный столик дымящуюся кружку кофе с молоком. Сокджин плавно вышел из прострации и вздохнул, окинув скользящим взглядом спокойное выражение лица Хёбин, которая усаживалась рядом на диване, подмяв под себя одну ногу. Вспоминать свою, казалось бы, прошлую жизнь в ночном кошмаре, а после рассказывать все, что так долго скрывал, другому человеку — занятие утомительное и далеко не самое приятное.       — С сахаром. Чтоб немного взбодрился.       — Спасибо… И прошу простить, я… мой рассказ занял много времени, — Сокджин потянулся за кофе, с отстраненной неприязнью посмотрев на брезжущий за окном рассвет.       Хёбин, заправив за уши короткие пряди, хмыкнула, пожав плечами.       — Свою жизнь за пару минут не расскажешь.       Мужчина неоднозначно повел головой, не став комментировать, и отхлебнул из кружки. Давление вмиг отступило, и ему действительно стало легче, несмотря на ночь, проведенную без сна. В Излове ему иногда доводилось бодрствовать, но тогда он выполнял роль капитана. И еще никогда ему не приходилось всю ночь раскладывать все карты перед женщиной, ранее считавшей его врагом. Теперь все иначе, теперь Сокджин в своей квартире с кружкой кофе в руках, теперь он выглядит почти как обычный человек. Только шрамы, напоминающие, кто он есть и чего стоит, выбивались из гармоничной картины.       Голос Хёбин все еще был пропитан холодностью, но это ощущалось не так отчетливо, как тогда, когда они повздорили в Излове. Она пыталась понять и принять меняющиеся со скоростью звука события, вспоминая, что жизнь — тот еще лабиринт, полный непредсказуемых вещей.       — Но теперь я понимаю, что не зря рискнула и приехала, как ты попросил тогда, сунув мне записку… Умело дергаешь за нити, Сокджин. Но я еще не знаю, что на это все сказать…       — Вы в праве не менять свое мнение обо мне, просто считайте выгодным союзником. Я не ищу прощение и понимания ни от вас, ни от кого-либо еще. В момент, когда капитан призналась в том, кто она есть, я возненавидел ее, но лишь на секунду до выстрела, — Сокджин нахмурил брови, глядя куда-то в пол. — Хотя, казалось бы, должен был ненавидеть по сей день. Но она на своем примере показала, что я могу любить волков так же, как и любого другого человека.       — Она взвалила на тебя непосильную ношу.       — С одной стороны, это так, — мужчина был не до конца согласен с этим замечанием. — Однако я принял это. К тому же, раз она воспитывала меня, то сама прекрасно понимала, можно ли мне доверять и действительно ли эта ноша будет для меня неподъемной. Она сочла, что тот, кого растили и тренировали как волка, выдержав одно испытание… сумеет выдержать и это. И раз она так хотела, я это сделаю.       — Дело твое, — Хёбин отвела взгляд, вглядываясь в крошечные пылинки, летающие в лучах солнца. Слишком хорошая погода для этого времени… — Но в голове не укладывается, что все это время…       — Поэтому я и не хотел никому рассказывать. Из-за непонимания. И из-за того, что лишние слова могли мне помешать. Это в первую очередь, — он посмотрел в глаза Хёбин с уверенностью и добавил, придав голосу твердости: — Я тоже хочу все наладить.       — Поэтому косишь под злодея.       Сокджин устало, но широко улыбнулся, покачав головой.       — Поверьте, я правда плохой человек.       — Если судить по количеству обиженных человеком мух, то все мы ублюдки поголовно.       Она недовольно хмыкнула, а Джин не нашел, что сказать этой женщине в ответ, но ее слова зачем-то повторил про себя даже несколько раз. От них стало как-то… странно… немного легче, но при этом еще и противно.       — Так все же… напомни, почему я не могу вернуться домой?       — В базе Излова вы числитесь не в лучшем свете за нелегальное распространение пропусков, — он скептически изогнул бровь, но Хёбин на это замечание никакого внимания не обратила, продолжив спокойно пить кофе. — А Мартин может все только усугубить. Возможно, вы уже даже в розыске, как раз вместе с племянниками и Юнги. И хоть я не в лучшем положении сейчас, потому что Янг, дорвавшись до власти, будет копать под меня пока грунт не закончится и не сломается лопата, защиту вам могу обеспечить, но только здесь, так как на данный момент для Мартина я неприкосновенен. Главное, чтобы он лишнего не узнал…       Сокджин нервно усмехнулся. Хёбин промолчала, такой расклад она вполне понимала и принимала, учитывая то, что с Сокджином шанс увидеть племянников и не попасть на допрос к Мартину Янгу многократно возрастает.       — Но об этом мы можем поговорить чуть позже. Идите лучше отдыхать… Для вас есть свободная комната, там, правда, сейчас…       — Что?       — Когда Юнги, ваши племянники и Ким Тэхен бежали, я наведался к ним в дом и забрал собак, потому что с ними, как вы знаете, не все так просто в городах. Остальных, кого нашел, отдал в хорошие руки. О них позаботятся.       Хёбин удивленно посмотрела на него, но так и не смогла сказать «спасибо». Этот человек оставался огромной загадкой, хоть и рассказал уже очень многое.       — Почему их не слышно?       — Звукоизоляция.       — А…       Женщина перевела взгляд на телевизор, тихо диктующий программу новостей, она хотела подняться и все же пойти поспать немного, но остановилась, чуть не выронив полупустую кружку.       — Это… Тэхен!       Сокджин нахмурился, схватив пульт и сделав громче.       — Твою… мать…       Лицо Сокджина побледнело, а сам он лихорадочно придумывал, что делать дальше и как увернуться от обломков вновь разрушившегося в один миг плана, попутно слушая репортаж, который каким-то чудом пропустили в эфир утренних новостей, не побоявшись последствий. Хёбин же стала более воодушевленной, по крайней мере, огонек, вспыхнувший в ее глазах, ни о чем плохом не говорил точно. За эти годы ее характер стал намного крепче, чем был в начале эпидемии, иначе она прямо здесь бы расплакалась, как только увидела своих мальчиков живыми и здоровыми.       Репортаж длился всего минут десять, но этого хватило, чтобы облить Сокджина грязью с ног до головы, выставить его перед всеми людьми чудовищем и закрыть путь обратно в Излов хотя бы потому, что народ теперь против, и при малейшем его движении в сторону дающего практически неограниченную власть места вспыхнут недовольства. А из начальства никто ему не позволит порочить авторитет Излова, несмотря на прошлые заслуги.       — Как же это не вовремя…       Хёбин молча посмотрела на него, когда мужчина выключил телевизор и очень тяжело вздохнул. В тишине квартиры его мысли грохотали, будто молнии, бьющие в землю во время сильной грозы.       — Скажи, Сокджин…       — Да?       — Сколько еще мы будем здесь?       — Пока я не подготовлю почву для того, чтобы двигаться дальше.       — Тогда, думаю, тебе стоит поторопиться…       — Вы правы. Тут уже поздно говорить, — он поднялся на ноги, подхватив со столика телефон, — надо что-то делать…       Но стоило Сокджину вернуть свое внимание телефону и начать набирать номер, как тот тихо завибрировал в руке. Мужчина, не раздумывая, ответил на вызов.       — Ви! Я как раз…       — Ты видел репортаж, — скорее уточнила, обозначив тему будущего разговора, девушка, нежели спросила. — Янг по рупору преподнес репортаж как прямое объявление войны со стороны волков. Я слышала разговор солдат, он на собрании подал прошение в министерство. Хочет получить разрешение на мобилизацию. Тогда начнется настоящий геноцид, солдаты ломанутся в леса, даже несмотря на то, что все здесь помнят и уважают тебя. У них просто не будет выхода. Но Янга поддержала только половина собравшихся на заседании. Поэтому споры еще идут.       Голос Вивьен был тихим, но взволнованным. Девушка быстро диктовала ему последние события и слухи. У Сокджина появилось странное чувство… будто они не виделись вечность. Ее голос действовал успокаивающе, несмотря на сложившуюся ситуацию и то, что, по идее, сейчас Сокджин должен разносить все в пух и прах из-за этого мира, который вновь перевернулся с ног на голову. Однако… Он просто прикрыл глаза, выдохнул и, обдумав все сказанное девушкой за секунду, подытожил:       — Выходит, у меня еще есть шанс предложить альтернативу…       — Именно. Сделай что-нибудь, прошу, Джин, это в твоих силах.       — Непременно, — твердо заверил он. Странно, но когда Сокджин почувствовал, что в нем нуждаются, когда ему напомнили, что все еще есть и силы и возможность, прошло волнение, оставив за собой лишь холодную решительность, которая ранее сопровождала его действия на постоянной основе. — Ты сама как?       Она немного увильнула от конкретного ответа, будто бы не хотела делиться личными переживаниями. Девушка в этот момент больше беспокоилась за общее дело и за то, что случится, если каждый станет акцентировать внимание на собственных проблемах. Ей не до приватных разговоров с Сокджином, пусть он для нее больше, чем начальник, больше, чем друг… Ким был прав, когда говорил, что сейчас не время.       — Мартин закрывает лабораторию, считает нас возможными союзниками Юнги, предателями. Наверняка проведет обыск. Твой кабинет уже давно вверх дном перевернули, собаки… — она раздраженно фыркнула в трубку. — Весь Излов тоже закрывают, сотрудники некоторое время не смогут вернуться домой.       Вивьен запнулась, явно подумав о своей семье, но все же быстро собралась. Сокджин слышал, что она куда-то спешит, но не успел спросить, как девушка пояснила:       — Я хочу проведать волков напоследок, спущусь вниз, пока тот пропуск, что ты мне дал, действует… Дьявол… — голос ее вот-вот готов был сорваться, где-то эхом раздавалась сирена, оповещающая о закрытии дверей в стратегически важные помещения. — Мы тут будем как в клетке. Еще был отдан приказ готовить ту убойную смесь против волоков и транквилизаторы. Но я могу испортить состав, чтобы снизить урон.       — Действуй. В лаборатории нет камер. Да и солдаты все равно не поймут, если ты что-то не так смешаешь, — Сокджин ходил взад-вперед по комнате, пока Хёбин молча наблюдала за меняющимся выражением его лица. — Я свяжусь с кем-нибудь из министерства и буду настаивать на встрече и организации возможных переговоров с волками.       — Рискованно.       — Нет альтернативы, а после репортажа Ким Тэхена меня за союзника волков точно считать не будут. Надо решать все быстро. Пока мое слово еще имеет вес и пока люди не взбунтовались против Излова. Тогда нам точно будет не до волков.       — Страшно подумать, что начнется… Джин!       — Да, — мужчина резко остановился, как остановилась и Вивьен в ожидании лифта, который спустит ее к волкам. Они оба молчали, слушая дыхание друг друга, не в силах сказать что-то важное, не имея возможности быть до конца честными…       — Я в тебя верю.       — Пожалуйста, береги себя, Вивьен.       Девушка бросила трубку.       Сокджин развернулся к Хёбин, а женщина с ног до головы смерила его строгим взглядом, ожидая решения.       — Прошу прощения, но я не был до конца откровенен, когда приглашал вас сюда.       — Я догадывалась. Твои мотивы сейчас стали вполне очевидны.       — В желании вас защитить я не солгал, но вы нужны мне и в качестве прикрытия. Если встанет вопрос о прямом контакте с волками, вы станете гарантом моей неприкосновенности. Вы сможете дать мне хотя бы несколько минут, чтобы высказаться, прежде чем меня разорвут на куски. Но для начала необходимо добиться дозволения министерства.       Сокджин облегченно выдохнул, когда заметил, как она понимающе кивнула, сказав:       — Я постараюсь вступиться за тебя, когда возникнет необходимость, но ты подумал о том, как мы попадем в лагерь волков?       — Да, — тут настал черед Сокджина сканировать гостью и будущего союзника взглядом, показывая свою осведомленность и умение читать людей. — Хёбин, хватит играть. Вы знаете гораздо больше, чем рассказываете. Я ни за что не поверю, что вы не имеете представления о том, где находятся ваши горячо любимые племянники и старые знакомые-волки.       Хёбин долго и напряженно смотрела ему в глаза, будто что-то просчитывала и размышляла, стоит ли рискнуть и довериться полностью. Но Сокджин стойко выдерживал ее взгляд. Он не хотел пугать, не хотел лукавить. Закончились все игры и спектакли.       — Я знаю лишь направление и количество часов, которое уйдет на дорогу. После волки сами нас встретят.       — Этого достаточно.

*3*

За полчаса до событий. Лагерь.

      Чимин тяжело вздохнул и прислонился лбом к деревянным перилам, продолжая смотреть на непрекращающиеся вот уже полдня споры. Этого и следовало ожидать. Вчерашний день теперь и правда кажется лишь сном, добрым, почти сказочным сном. Но в реальности же почти все жители лагеря собрались в большом доме Намджуна и бурно обсуждали будущее, которое всех уже порядком достало, не успев наступить.       Большинство присутствующих, включая альф, Юнги, Ёсыль и всех взрослых, находилось на первом этаже в гостиной, главы стай сидели за столом. Кора то и дело готовилась вскочить и этот немаленьких размеров стол перевернуть, Намджун, кажется, уже докрасна растер свои глаза, Юнги мучился от головной боли, мама Лайсы обеспокоенно заламывала пальцы, а Ёсыль странно отмалчивалась, только изредка вставляя свое мнение, соглашаясь по большей части с мужем.       Волки помладше оккупировали лестницу и балкон второго этажа, наблюдая в основном, только иногда выкрикивая что-то одобрительное или, наоборот, отрицательное. Чимин с компанией как раз сидели на лестнице. Парень был с краю, слева от него — Хосок, за ним — Минхо. На ступеньке ниже — Тэхен, Чонгук, Лайса и Нил, который стоял, прислонившись к стене вместе с Лукой, комментировавшим чуть ли не каждое слово альф.       — Устал? — шепнул Хосок на ухо Чимину, подвинувшись ближе, чтобы тоже посмотреть.       Чимин только вяло кивнул. Все клевали носом из-за того, что пришлось рано встать. Хосок, сонно зевнув, положил подбородок ему на плечо, но, встретившись взглядами с Ёсыль, все же отодвинулся, поджав губы. Чимин не обратил не его ерзанья внимания, давно привыкнув к активности Хосока, пробормотал:       — Кажется, так они ни к чему не придут.       — Наорутся, обольют друг друга грязью, а потом голосовать будут, — фыркнул Минхо, явно недовольный происходящим даже больше своих друзей, — ничего необычного.       — Разве что прямо сейчас наша судьба решается, — недовольно подчеркнула Лайса, скучающе накручивая на палец прядь волос и как-то задумчиво и немного грустно поглядывая на руку, где красовались обручальное кольцо и перстень отца.       Тэхен внимательно слушал, что говорит Кора. А говорила она в основном о том же, что и неделю назад. Женщина так и не изменила своего мнения… С одной стороны, ее упорству можно было только позавидовать, с другой — это удручало.       Чонгук тоже понял проблему. Покусывая губы, он только и мог, что оказать поддержку, взяв Тэхена за руку. Но тот был слишком занят своими мыслями, чтобы хоть как-то отреагировать в ответ.       И репортаж, и вакцина — все их нервы и труды… неужели все псу под хвост?       Наконец Намджун громко и решительно заявил, устав от нескончаемого потока недовольств Коры, ее и своих волков, которые были готовы ринуться в бой хоть прямо сейчас:       — Я прошу всех замолчать немедленно!       Тишина накрыла помещение, но было видно, что вот-вот улей снова загудит. Волки воззрились на Намджуна, а тот так и не мог подобрать нужных слов, потому что в голове их было слишком много и в основном — нецензурных. Альфа разрывался, он крепко зажмурился, прислонив сцепленные ладони ко лбу. Шум мешал, тишина же оказалась еще хуже.       Кора говорила, что нельзя жить в угнетении вечно. Однажды они просто не смогут найти убежище. Однажды людям надоест это опасное соседство и они просто оттеснят волков, уничтожив их окончательно. Поэтому необходимо напасть первыми. И основной целью станет Излов. Ве́сти распространяются быстро, поэтому вскоре и другие стаи около иных городов соберут свои силу и последуют их примеру.       А Ким все тонул в своих мыслях, как в болоте. Просчитывал ходы и все никак не мог сопоставить выводы. Зачем? Почему? А стоит ли противиться? Бездействие не выход… Так, может, действительно, вариант Коры более верный? Что бы сказал Калеб? Поддержал бы? Жив ли он сейчас вообще, там, в плену у врага?.. Нет путей, нет света, нет верного решения, нет гарантий, нет поддерж…       Внезапно мужчина вздрогнул, вынырнув из своего болота и глотнув свежего воздуха, отрезвившего его, как отрезвляет ледяная вода шумной реки после длительного и изнуряющего бега… Давно он не бегал, давно не чувствовал эти наполненные жизнью мелочи, но прямо сейчас… прямо сейчас он ощутил прилив сил и возросшую уверенность в собственной правоте, а все благодаря двум ладоням, которые неожиданно легли на его плечи, мягко, но с достаточной твердостью. Ладони эти принадлежали Ёсыль и Юнги, что стояли все это время за его спиной, поддерживая и словами, и просто тем, что были рядом, всегда на его стороне.       — Война — крайние меры. Это мое окончательное решение.       Чимин и все сидящие на лестнице встрепенулись, вытянув шеи. Выражение лица Коры не сулило ничего хорошего, а Намджун давил на нее своей аурой. На стороне Коры не было такой поддержки, но она сама себе была опорой, несгибаемой, прошибающей лбом стены. Уступать все равно не желала.       — Волки всегда чем-то жертвовали, значит, и сейчас могут пожертвовать тем скудным, что имеют, ради шанса на перемены. Даже если победить не удастся, мы пустим Излову достаточно крови, чтобы они еще долго это помнили, как помнят все первый год эпидемии, когда улицы тонули в волчьей и человеческой крови. Мы хотя бы попытаемся, а не будем сидеть в лесах, как загнанные в угол псы и ждать, пока охотники нас пристрелят или пока не отчаемся настолько, что сами полезем в их капканы!       При упоминании капканов и Юнги, и Ёсыль покосились на Намджуна, но тот не дрогнул, в очередной раз доказывая свою стойкость, вида даже не подал, хотя и без того болезненная рана была только что безжалостно Корой вспорота.       — Если грянет война, — процедил альфа сквозь стиснутые зубы, — не станет того, от чего можно отказаться во благо. Тогда все это станет ложью, а твои якобы благие намерения борьбы за волков превратятся в фарс, а после — в борьбу за выживание. Волки ушли из городов не потому, что их прогнали люди, а потому что они не хотели людей убивать. Никто не был готов к эпидемии.       — Верно говорят, что лающая собака никогда не кусает, — Кора откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. — Ты только и можешь, что говорить о высоком! — Женщина тяжело вздохнула, ей тоже этот спор не доставлял совершенно никакого удовольствия. — Для принятия вашей точки зрения и стороны мне не хватает одной существенной детали, Намджун.       Кора выжидающе глянула на него исподлобья, но мужчина молчал, как и все остальные. Тогда Кора скосила глаза в сторону лестницы, посмотрев именно на Тэхена, отчего тот напрягся, но только из-за того, что не понял, чем прямо сейчас заслужил столь пристальное внимание. Ведь между ним и Корой давно исчезла та натянутая струна.       — Мне не хватает ответа со стороны людей и Излова. Я не вижу их стремления к миру и хоть какие-то шаги к нему. Ты, Юнги, ты, Чимин, и ты, Тэхен, — она переводила глаза с каждого, к кому обращалась по имени, — не́ представители городских людей, как бы вы того ни желали. До выпуска репортажа никому и невдомек было, чем вы все это время занимались, и боюсь, еще нескоро улягутся противоречия в городе. Начнутся беспорядки, да, но никто не попрет против действующей такое долгое время власти, которая спонсирует Излов, прячась в его стенах. Репортаж — это ваш личный шаг, не их. Шаг, открывший занавес, который прятал ранее то, что продолжало твориться безнаказанно. Вы показали как раз ту напряженную ситуацию, которая вот-вот перейдет в открытое противостояние. Вы сыграли на руку моим планам больше, чем своим.       — И, тем не менее, — Тэхен внезапно для абсолютно всех присутствующих соскочил с лестницы и, глядя волчице в глаза, медленно подошел к самому столу, за которым сидели лидеры, — ты все еще здесь.       — Да… Тем не менее, — протянула Кора, будто обдумывая истинную причину, по которой все еще медлит и идет на уступки Намджуна впервые, и вздернула подбородок, отреагировав на его тон и вызывающее поведение абсолютно спокойно, даже слишком. — А это значит, что я, как и обещала Намджуну, дала время и шанс меня переубедить. Однако не случилось ничего, чтобы могло полностью перевернуть мою точку зрения. Вакцина — прекрасно, но поздно. Репортаж — замечательно, но слишком медленно. Люди и волки — союз хороший, вне сомнений, Тэхен, ты и на своем примере это показываешь, но… это единичные случаи. Жизнь бок о бок в мире и согласии… Думаешь, я против этого? Нет, вовсе нет. Против этого не я, а обстоятельства.       Тэхен не нашел, что на это ей ответить. Они в тупике, это понимали и все остальные. План, которому следовали на данный момент, подразумевает постепенные перемены. План Коры — коренные и мгновенные изменения кровавым путем, она хотела напасть раньше, чем это сделает Излов, переняв преимущество на сторону волков за счет внезапности и накопившейся ярости. Наличие вакцины и проблеска надежды же прямо сейчас эту ярость в волках гасит.       Юнги не мог ничего предложить в качестве альтернативы, не могли предложить и Тэхен с Чимином тем более. Но…       — Намджун! — в помещение влетел запыхавшийся волк, бледный и взлохмаченный.       Лидеры стай тут же повскакивали с мест. Намджун шагнул к нему, непроизвольно закрывая Ёсыль и Юнги широкой спиной. Дозорный выглядел совершенно шокированным, что неслабо напугало присутствующих.       — Нарушители! И… И…. Там… машина с эмблемами Излова…       Юнги опомниться не успел, как Намджун ломанулся за дозорным, опережая Кору, которая пропустила белого волка вперед. Ёсыль сжала руку Юнги и потянула его следом.       Собрание прервалось на неопределенный срок.

*4*

Настоящее время. Лагерь.

      — Ты не расслышал?! Говори, Ким Сокджин! Назови мне причины, по которым я не должен отойти в сторону прямо сейчас, предоставляя право вершить над тобой суд всем тем, кому ты сделал больно.       — Разве существуют такие причины, Джун?! — рявкнула Ёсыль, но гнев ее был направлен не на мужа, а мимо него, на Сокджина. Женщина прикрывала любопытных дочерей собой, не пуская их вперед, а Юнги, не растерявшись, встал вперед, чуть отодвинув Ёсыль, защищая от лишнего внимания в том числе.       Сокджин перехватил его безумно злой взгляд, и тогда Юнги на секунду показалось, что капитан ищет в нем поддержку, но при этом сам же знает, что должен заслужить хоть каплю доверия. А это даже звучит нереально. Ведь что бы он ни сказал, волки воспримут это за лукавство.       — Сейчас не тот вопрос, который решается коллективом! — Мин окинул присутствующих скользящим взглядом, не задерживаясь ни на ком. — Пусть альфы выслушают его и выберут взвешенный вариант.       Намджун, как только Юнги заговорил, уставился на него, а теперь, стоило тому замолчать, как альфа нахмурился и, сделав широкий шаг в его сторону, схватил за локоть и потянул в центр. Намджун пыхтел, готовясь взорваться, но Юнги знал: не станет и не причинит ему вреда, ведь злится из-за другого. Ким потянул его резко и властно, но держал бережно, просто хотел скорее это закончить.       Он поставил Юнги между собой и Корой, прямо перед Сокджином, вздернув подбородок и красноречиво оглядев профессора с ног до головы, указывая его место. Место рядом с вожаками.       — Хорошо. Альфы решат.       Юнги на секунду опешил. Кора и слова против не сказала, а будто бы даже наоборот, была в какой-то степени довольной решением Намджуна. Юнги, даже не успев толком подумать о том, что сделал Джун, вновь собрался. Теперь от них троих аура исходила намного тяжелее.       Между делом и словом должно стоять чувство или же мысль, которая их уравновесит. Намджун знал это лучше всех и в Юнги увидел то зерно здравомыслия еще очень давно. Кора не дипломат, а сам Намджун не воин. Столкнувшись, они только хуже сделают. Именно поэтому Юнги встал между ними, чтобы рассудить, если придется.       Сокджин смотрел на них троих, переводя взгляд от одного лица к другому, пытаясь не акцентировать внимание на том, как больно два молодых волка сжимают его плечи, выворачивая руки. Собственное сердце прямо сейчас бьется в груди в разы больнее. Но почему-то, пусть это покажется глупым в опасной для жизни ситуации, мужчина думал о том, что очень давно не был в лесу, не дышал этим воздухом, не видел ковра из цветных листьев, не наслаждался жизнью так, как она того требует, даже по сторонам толком никогда не смотрел, видел только стены Излова…       Сокджин тяжело вздохнул, прикрыв на секунду веки. Он просто очень устал, вот и лезут странные мысли. Усталому человеку не смерть больше страшна, а новые заботы.       — Я… с чего вы предлагаете начать? — он снова посмотрел на альф.       — Это я должен тебе говорить?! — гортанно прорычал Намджун. — Начни с чего угодно, черт возьми! В твоих же интересах звучать убедительно.       Кора излучала ярость не одними своими глазами, как желала это всегда, а всем телом, каждой его клеточкой. Тэхен поежился, посмотрев ее сторону, но боялся он не за присутствующих и не за Сокджина, даже не за себя, а за нее саму. Однако Кора держалась молодцом, она не встревала, зная, что спорить с Намджуном сейчас — показывать врагу слабость в их строю. И отчетливо осознавала, что в данной ситуации они на одной стороне. А по другую сторону — голова Излова. Одно движение, и она покатится к ногам Коры и волков.       Тэхен отвлекся, положил ладонь на спину Чонгука, почувствовав не уходящее напряжение. Но так ему самому стало спокойнее. Чимин и Чонгук же получали от тети краткую справку касательно того, какого черта она забыла с Сокджином и что вообще происходит. Но Хёбин только шептала племянникам, крепко обняв их, что объяснит все позже, а пока надо только слушать внимательно, потому что все происходящее сейчас очень важно.       Сокджин собрался с мыслями, проглотив ком в горле. Ему, конечно, было страшно за свою жизнь, но еще страшнее было из-за тех последствий, которые повлечет его смерть, если он не возьмет себя в руки и рот не откроет прямо сейчас.       — Я здесь, чтобы помочь.       После этой фразы воцарилось молчание, но Намджун смотрел так же строго, не изменившись в лице ни капли. Сокджин даже сперва растерялся из-за этого, но вовремя понял знак, обозначающий то, что ему дали слово. Волки только после будут решать, что с ним делать. И это было высшей степенью великодушия на данный момент.       — …Каким образом?       Вопрос Намджуна прозвучал так неустойчиво, что могло показаться, будто он вот-вот сорвется на истеричный смешок.       — Ты после всего, что натворил, приехал сюда, прикрываясь женщиной, как последний трус, и надеешься на разговор. Тогда поясни уж, что такого сверхъестественного должно было произойти, раз Ким Сокджин сунулся в лес? Если только ты не самоубийца.       — Да что я мог?! — повысил голос, чтобы быть услышанным, Сокджин. — Должность капитана связывает руки похлеще, чем что-либо! Я просто солдат, я вынужден был выполнять приказы. Однако, пользуясь доверием и положением, я смягчал ситуацию, как умел! Я не убивал здоровых волков, если на то не было веских причин. Мне постоянно дышали в затылок проверки из министерства! Пленных с северной границы, во время задержания которых присутствовал Тэхен, никто не тронул. Мы использовали сильный транквилизатор, а он, — Сокджин скосил глаза в сторону журналиста, которого недолюбливал из-за его прозорливости, — в этом убедиться не удосужился. Я намекал всеми силами, а в итоге получил репортажем в лицо… впрочем, сам виноват.       Кора ощетинилась, когда Сокджин упомянул Тэхена, и еле сдержалась, чтобы ему не врезать. Если бы не Намджун с его принципами и остальные, прикончила бы этого червя на месте, и рта не успел бы раскрыть.       Сокджин тем временем продолжал:       — Волки с севера живы, но, боюсь, прямо сейчас в не самом лучшем положении, потому что на мое место капитана посадили абсолютно не лояльного к волкам человека, — при упоминании Мартина Янга скривились и Сокджин, и Хёбин. — Он церемониться не станет, раз уж дорвался до власти.       Лайса обняла свою маму, у которой от новостей ослабли ноги, Нил, помогавший Хосоку держать Сокджина, обеспокоенно покосился в их сторону. Но Минхо помог девушке отвести свою маму подальше от столпотворения. Все же она, как и ее дети, как и члены их стаи, очень беспокоилась за Калеба и остальных волков, которых поймали.       — Если этого мало, скажу насчет прессы. Я препятствовал Тэхену, потому что тот копал в правильном месте, слишком глубоко и быстро. Я не хотел, чтобы всплыло то, что скрывалось, — он вновь посмотрел на парня, на этот раз, кроме Коры, напрягся еще и Чонгук. — Ты ничего бы не нашел против меня, только за, но из-за этого я полетел бы с должности раньше и вы бы не выбрались из города, не смогли бы увезти ни Юнги, ни вакцину. О да, — ответил на удивленные взгляды с печальной усмешкой Сокджин, — я знал о ней и до репортажа. Женщина, занимающая пост капитана до меня, была волком, она рассказала о проекте «Полнолуние», о тебе, Юнги, о твоей сестре. Я не просто так взял тебя под крыло Излова и защищал, снабжал оборудованием, давал доступ к волкам и шел на уступки. Ну а насчет убийств волков, в которых ты принимал косвенное участие… что ж… тут мы были в одной лодке, и мои извинения ничего уже не исправят.       Дав всем пару секунд, чтобы переварить информацию, Сокджин посмотрел на Хёбин и ее племянников.       — А семья Пак. Сами того не зная, вы жили под моей защитой. Я догадывался, что кто-то из вас волк и, судя по физическим данным и глазам, которые теперь не прячут идиотские линзы, это Пак Чонгук. Почему, как вы думаете, вашу семью курировал я лично, капитан Излова?! Почему пост охраны всегда пропадал с вашей улицы в нужный момент, а особенно по ночам, почему все закрывали глаза на вашу ветеринарную клинику, ни разу не назначив серьезную проверку? Почему? Ответ прост! Мое слово оберегало вас всех вместо сраных ангелов-хранителей и пресловутой удачи.       — Где же была помощь, когда мы бежали? — возразил Чонгук, не снижая возмущенный тон, даже когда почувствовал, как тетя упирается в его грудь ладонью, пытаясь смерить пыл. Чонгуку очень не нравилось то, что слова Сокджина звучат до странного правдоподобно. — Или бывший капитан Излова не помнит, как лично со своими ищейками погнался за Тэхеном и Юнги?!       — Неужели? — Сокджин недовольно закатил глаза. — Позволь пояснить, что на самом деле произошло тем вечером. Признаю, это был первый раз, когда я выпустил ситуацию из рук, после него все пошло по наклонной… Юнги… вы покинули Излов раньше, чем планировалось, и пришлось импровизировать. Мне еле удалось остановить солдат, севших вам на хвост. В тот вечер я просто поехал за черным волком, который хотел меня увести, а в итоге помог. Чонгук, уж извини, что воспользовался, — ядовито усмехнулся мужчина. — В итоге подстроенная мной небольшая авария спасла вам жизнь. Однако надо было еще из города вас выдворить, иначе любое промедление стоило бы голов нам всем. Поджог лечебницы моя вина. Но это послужило бы достаточно веской причиной для того, чтобы Излов обратил внимание, что, как я и задумывал, подстегнуло вас двигаться дальше.       Юнги шагнул к нему и присел напротив, уставившись прямо в глаза, которые Сокджин распахнул от неожиданности. Намджун непроизвольно дернулся вперед, чтобы его остановить, но Юнги, обернувшись на секунду, только покачал головой, сообщая, что справится сам и Сокджин ничего ему не сделает. И это была чистая правда. Бывший капитан никогда даже голос на профессора не повышал, что уже говорить о том, что Сокджин всегда относился к Юнги очень уважительно.       Мин не знал, что чувствует сейчас к этому человеку. Стоит ли ему верить? Логичный вопрос. Ким Сокджин в очередной раз доказал, что он очень умен, раз привез сюда Хан Хёбин невредимой, явно решил перестраховаться. Чимин и Чонгук теперь чуть ли не его должники. Однако сам Сокджин ничего не требует, лишь предлагает и приводит некоторые факты прошлого, доказательствами которым, однако, может быть только его слово.       — Почему ты не пришел ко мне? — негромко спросил Юнги, выискивая ответ в карих глазах, которые ранее смотрели на окружающих совсем иначе, жестко и смело. Теперь Сокджин не был тем, кого всю жизнь усиленно играл, теперь он выглядел как обычный человек, а не машина или чудовище, которым мужчину рисовали все вокруг. — Раз знал, чем я занимаюсь… Почему не сказал, что ты тоже на нашей стороне?       Сокджин только мягко улыбнулся, впервые видя такое грустное и задумчивое выражение на лице этого человека.       — А вы бы мне поверили, Юнги?..       Мин не ответил, поджал губы. Он правда не знает ответа на этот вопрос. А Сокджин только вздохнул и кивнул, подтверждая свои мысли.       — Я не мог поделиться ни с кем… Только не посвящая в подробности, завуалированно прося об услугах, отдавая нечеткие приказы. Людей, которым я доверяю, могу пересчитать по пальцам на одной руке!       — Это уже твои проблемы, — огрызнулась Кора, отмахиваясь от его слов как от назойливой мухи.       Сокджин не стал спорить с волчицей.       — Ситуация с Изловом и со мной лично слишком запутана, чтобы расставлять точки над «и» окончательно. Сейчас не это важно. Поэтому можете продолжать видеть корень всех бед исключительно в моем лице, я и слова против не скажу. Все сказанное — это не оправдания моим поступкам, это разъяснения, которых требует ситуация. И я сказал все, что мог и хотел. Верить или нет…       — Как бы ни хотелось не верить, но… все сходится, — перебил его Юнги, поднимаясь на ноги и поворачиваясь к Хёбин. — А вы что скажете?       — Я могу подтвердить его слова, — Хёбин выступила чуть вперед, осторожно выскользнув из-под руки Чонгука. — У Сокджина действительно есть, что вам предложить. Он пытался добиться этого всю прошлую неделю.       — Я… тоже, — кусая губы и крепко задумываясь, кивнул Тэхен, несмотря на то, что по отношению к Сокджину их с Корой мысли были схожи. У Тэхена этот человек не вызывал совершенно никакого доверия, однако кое-что из сказанного и его самого касалось, а врать Тэхену не было причин. — Я был на северной границе и… не видел, чтобы солдаты убивали волков… только выстрелы.       Кора смерила его внимательным взглядом и переключилась на Юнги.       — Все верно, — добавил тот, переосмысливая события, что происходили на протяжении последних лет, хмурясь от нарастающей головной боли, появившейся после потревоженных воспоминаний. — Волки в Излове живы.       Намджун заметил, что Юнги плохо, что он снова прячется в панцирь, что снова становится тем, кем был по приезду сюда. И вожака это неслабо встревожило, но сейчас он не мог беспокоить Юнги хотя бы ради сохранения его достоинства, ведь на помощь тот соглашался только в более приватной обстановке. Да и сам Намджун сейчас был не тем Джуном, который слишком привязался к человеку, он альфа с тяжелым грузом ответственности за несколько стай сразу.       — Я тоже был там, в подвале Излова, — Лука вышел вперед, строго глянув на мать, когда та попыталась противиться. — Ким Сокджин привел девушку, Вивьен, кажется, чтобы та осмотрела волков, которых избивал и пытал тот жуткий мужик.       — Этот жуткий мужик сейчас на месте капитана… После репортажа в городе неспокойно, — решив не тянуть и воспользоваться напряженным моментом, продолжил Сокджин, чувствуя возрастающую цену своих слов. — Я неделю пытался достучаться до Излова. Он закрыт сейчас. Вот-вот могут объявить военное положение, а если ворвутся волки — войны не миновать. Однако, министр согласился на встречу с вашими представителями при наличии доказательств того, что зараженных волков можно излечить, а также того, что ваша воля сродни с их волей, и заключается она в мире. Вам дан лучший шанс. Но ехать надо в ближайшее время. Завтра с утра. Иного шанса решить все без кровопролития у нас не будет. Помедлите — восстанет народ, начнутся стычки с солдатами, ворвутся волки. Если волки ворвутся сразу — будет кровавая баня с солдатами. Впрочем, исход один. И он ужасен, какая бы сторона ни победила в итоге. Никому это не надо, кроме человека, который сейчас занимает мой пост. Для него получить разрешение на истребление волков в перспективе. Ничто не станет за тем, чтобы вернуть тот год, когда все рухнуло.       Он посмотрел на Юнги, окликнув:       — Вакцина готова?       — Да…       — Тогда у вас бу́дут весомые преимущества на переговорах. Много людей не поедет. Мне нужен Юнги, Чимин, Тэхен и представитель волков из стаи. Один. Не стоит разжигать волнения еще больше.       Юнги все же осмелился задать еще один, последний интересующий его уже много лет вопрос, потеряв, однако, всякую надежду получить на него ответ:       — Что… Что ты можешь рассказать про проект «Полнолуние»?.. Кто испортил нашу сыворотку? Из-за кого погибла моя сестра, из-за кого ее память запятнана… Из-за кого…       — Этого я не знаю… — Сокджин поджал губы, сожалея о том, что действительно ничем не может помочь прямо сейчас. — Прости, Юнги. Это правда… о невиновности твоей сестры мне тоже было известно, это было приказано тщательно скрывать. Думаю тот, кого послали испортить сыворотку, давно мертв. Я даже не могу сказать, насколько важной была персона, сделавшая такой заказ, от которого в итоге страдают все уже так долго… Даже если это был кто-то из правительства, мы не наделены теми полномочиями, чтобы приставить их к стенке и допросить.       — Ясно.       Юнги отбросил свои проблемы, поняв, что с этим уже не разобраться. Слишком много времени прошло. Альфы тем временем переглянулись, обменявшись молчаливыми мнениями. Намджун и Кора могли общаться между собой ментально, а вот Юнги только по их взглядам понял общее решение и сформулировал его, обратившись к Сокджину, но смотря на Хосока и Нила, которые держали его.       — Мы услышали, что хотели. До того момента, как не возникнет новых вопросов и пока мы не примем окончательное решение, нужно подумать, куда мы…       — Обыщите, отберите ключи и затолкайте его обратно в машину.       Парни кивнули в ответ на строгий голос, а Юнги удивился, что это сказала не Кора, а Намджун. Видимо, того окончательно вывели из душевного равновесия. Сложно воспринимать эти быстро сменяющиеся события не иначе как цирк, как жестокую шутку жизни. Самую жестокую из всех. Буквально у каждого второго, кто терял, кто страдал, сейчас в голове вопросы: «За что?», «Стоило ли того?», «Можно ли было избежать?». Но, как всем известно, история не терпит сослагательного наклонения, — что было, то прошло. Изменить можно только будущее.       Как только Сокджина увели, Юнги заговорил, опередив Намджуна и Кору:       — Обычно я не принимаю поспешных решений. Но со своей стороны должен смириться со словами Сокджина и согласиться ехать на переговоры.       Намджун медленно прикрыл веки, тихо выдохнув, но этого никто не заметил, так как началось массовое обсуждение слов Юнги. Этого Намджун и боялся — что Мин ринется грудью прямо на пули.       — Юнги, ты с ума сошел?! — к нему выскочила Ёсыль, озвучив все то, что хотел крикнуть ему в лицо Намджун, и схватив за плечи.       Юнги мягко убрал ее руки, взяв ладони в свои и посмотрев в медовые глаза, и сказал, коротко усмехнувшись:       — Ты до сих пор верила, что я адекватный?       Женщина разочарованно фыркнула, поджав губы и нахмурив брови. Ей понадобилось всего на секунду больше времени, чем Намджуну, чтобы понять: Юнги не передумает.       — Как ты можешь так легко верить ему…       — Я не знаю, верю ли. Но я согласен с его словами, касающимися единственного шанса на мирный исход, — тут он повернулся к волчице. — Кора! Ты этого хотела? Вот тебе прямо доказательство, что люди из города тоже думают о переменах. Раз мы не являемся их представителями, то капитан Излова, пусть бывший, но не потерявший свое имя, вполне сгодится для этой должности. И раз он говорит, что есть возможность, значит, она есть.       Кора промолчала в ответ. Она хотела сказать слишком многое и из-за этого не могла сказать ничего… Омерзительное чувство скребло внутри, и хотелось делать что угодно — рыдать, кричать, бить и рвать все, что под руку попадется — но не говорить. И у Намджуна было схожее мнение. Он искоса поглядывал на Юнги. Кора и Намджун отдали ему право решать, потому что сами бы на такое решение не осмелились, в глубине души признавая, что из трех вариантов этот менее ужасен.       — Чимин? — с надеждой, но уверенностью обратился Юнги к другу.       — Да, конечно. Без вопросов.       Пак шагнул вперед. За ним, не теряя времени, — Тэхен.       — Поддерживаю.       Кора и Чонгук всем своим видом выражали недовольство, буквально просверливая в бедном журналисте дыру. Только Чонгук смотрел с толикой грусти, но знал, что не может потянуть человека обратно к себе и спрятать, чтобы Тэхена не трогали. Кора же не понимала, почему беззащитные люди должны решать все проблемы мира, почему Тэхен стал одним из этих людей, и внутри у нее разгоралось давно забытое чувство, схожее с желанием защищать, которое у Намджуна горело по отношению к своим детям и особенно к одному человеку.       — Трое есть, — Юнги повернулся к альфам, наткнулся на беспомощность, которая сконцентрировалась в алых глазах, запнулся. — …Остался представитель от волков.       — Нечего думать. Я еду.       Все обернулись. К этому моменту подоспел Хосок, закончив с Сокджином и оставив Нила и еще пару волков у его машины. Парень был решителен, вызываясь ехать, посмотрел на Чимина, легкой полуулыбкой приободрив его, а затем вызывающе уставился на отца. Однако не успел Намджун среагировать, как вступился Минхо:       — Лучше мне ехать, брат.       Лайса вздрогнула, невольно выпустив руку матери и уставившись на любимого. Хосок, вздернув подбородок, отреагировал резко:       — С чего бы это?       Намджун встал между ними, и Кора догадалась, что он хочет сказать, поэтому прервала его, не позволив предложить еще одну кандидатуру:       — Вожак должен оставаться со своей стаей, Намджун.       — Не тебе мне об этом говорить, но я не могу отправить своих… — мужчина резко замолчал, осекшись, и опустил глаза.       Сердце Юнги тоскливо сжалось. Намджун не может забывать о том, что в первую очередь он альфа, а только потом отец. А раз альфа, то должен быть со своей стаей и делать все на благо стаи. Если нужно послать представителя, то это будет либо Минхо, либо Хосок. Мог быть еще и Нил, но те, кто знал о его проблеме, парня в расчет не брали, ведь тот только-только встал на ноги.       Намджуна разрывали противоречия.       — Если выбирать из них двоих, то это должен быть Минхо, — спокойно проговорила Ёсыль, озираясь на главных участников нового спора. Обняв себя руками, устало вздохнув и растеряв всю свою уверенность в завтрашнем дне и в каких-либо важных выборах, она подошла к Коре и Намджуну. — Не принимай близко к сердцу, Хосок, но я предлагаю голосовать за Минхо, потому что в случае опасности он не полезет, наплевав на все, против целого мира ради одного человека… человека, подчеркиваю, готового к той опасности, на которую идет, — она посмотрела на Чимина, который молчал, нахмурившись и внимательно слушая собравшихся. — Минхо будет думать о последствиях и сделает все, чтобы вернуться и предупредить нас, если что-то пойдет не так.       Хосок задохнулся возмущением, он только и сумел прошептать на выдохе ошарашенное:       — Что?..       Намджун посмотрел на сына, будто извиняясь, и Хосок понял, что даже в отце не найдет для себя поддержку.       — Ты хочешь сказать, что я готов поставить на кон стаю, семью?! — Хосок резко шагнул вперед, но ему преградил дорогу Минхо, которого старший тут же грубо отпихнул.       — Вовсе нет! — прикрикнула Ёсыль. — Я говорю лишь о том, что в критический момент ты бросишься спасать ближних и попадешь в неприятность, потеряешь время или того хуже… Мы не можем утверждать на сто процентов, что это не ловушка.       Хосок так стиснул челюсть, что его скулы стали еще острее. Чимин смотрел на разыгрывающийся скандал с замершим сердцем. Хосок напомнил ему того волка, который только-только очнулся у них дома, сидел в гостиной и испепелял взглядом гордого и несгибаемого существа. Сейчас же он не мог сделать ничего, потому что слова Ёсыль звучали более чем убедительно. Она не пыталась его задеть или унизить, преуменьшить способности, как раз нет. Ведь сам Хосок был более развитым в физическом плане, чем Минхо. Дело в общей полезности, пусть и звучит грубо, зато может спасти куда больше жизней.       Кора только одобрительно кивала на слова Ёсыль, что веса кандидатуре Хосока не придавало совсем. Юнги был в раздумьях, Намджун вообще не подавал никаких знаков внимания к происходящему.       — Тогда предлагаю голосовать.       — Хороший вариант, — кивнул Юнги, сочувствующе поглядывая в сторону Чимина и Хосока.       Хосок в отчаянии уставился на Чимина, но тот отвернулся, не зная, сможет ли сейчас выдержать этот взгляд волка, у которого отняли выбор и сейчас отнимают шанс на то, чтобы быть с дорогими ему людьми до конца. Чимин плавился под этим тяжелым взглядом, кусая губы, щипая себя за локоть, лишь бы доказать, что это дурной сон. Но, как это всегда бывает…       — Кто за Хосока?       Чон озирался по сторонам. Из толпы виднелось относительно малое количество рук, среди которых была рука Луки, его матери, матери Лайсы, нескольких волков северной стаи, Юнги, Тэхена, Чонгука, даже Хёбин проявила солидарность с племянником и подняла руку, согласилась еще пара волков, но…       — Чимин?..       Чимин все так же смотрел в сторону. Хосок отшатнулся, неверяще глядя на него, но все же попытался собраться и с достоинством принять решение трех стай.       — Кто за Минхо?.. — спросила Кора, хотя тут, если подсчитать, а не оценивать «на глаз», и дураку исход был понятен.       Руки подняло большинство, в том числе сама Кора, Ёсыль и… Чимин тоже поднял руку, что стало для Хосока последней каплей. Намджун и Лайса воздержались от голосования, они оба были мрачнее туч, а Чимин, казалось, хотел сквозь землю провалиться, но он правда не мог иначе. Ему нужно было убедиться, что сделано все, чтобы Хосок остался. Но в то же время парень чувствовал себя последней сволочью…       — Решено, — негромко оповестил Юнги, после того как воцарилась гнетущая тишина, подпитываемая атмосферой уныния и напряжения. — Чонгук, тоже едешь, если не против. Ты хорошо знаешь город, поможешь Минхо ориентироваться.       Чонгук с готовностью кивнул, а Хосоку стало еще хуже. Его замутило, поэтому молодой волк, разочарованно кивнув самому себе, развернулся и, не глядя ни на кого, ушел.       — Идемте в дом, — смирившись, позвал Намджун, — обсудим план с теми, кто завтра уезжает. Остальные свободны. К машине Излова на пушечный выстрел не подходить, Сокджина не выпускать.       Никто не хотел злить уставшего альфу, даже Кора и Ёсыль, из-за благоразумия и холодного расчета которой произошло то, что произошло. Но обвинять женщину в чем-то никто, конечно, и не собирался.       Чимин, поравнявшись с товарищами, почувствовал, как Хёбин взяла его за руку, и немного расслабился, предчувствуя очень… очень тяжелый разговор вечером или даже ночью. Никто не знал, когда уже, черт возьми, закончится этот сумасшедший день…

*5*

Конец того же дня…

      Потеряв всякую надежду отыскать Хосока после того, как он покинул собрание не в лучшем расположении духа, Чимин вернулся к их хижине… вернее, к его хижине. Хоть Чимин привык называть это место домом, таковым оно не является… и вряд ли когда-нибудь станет. Они здесь лишь гости. Для них важна миссия, для волков — вакцина, которую сделал Юнги, для всех — подрыв власти Излова, чем и занимается Тэхен. Для Чимина… Для Чимина важно, чтобы все их планы не рухнули. Для Чимина важно, чтобы все смерти, включая его с Чонгуком отца, не были напрасны. Чтобы все смерти, связанные с двадцатилетней трагедией, закончились на этом.       А еще Чимину на данный момент очень важно найти Хосока. И он находит, потратив на это остаток вечера, когда стоило бы готовиться и обсуждать с остальными распорядок завтрашнего дня. Однако он посчитал, что этим можно заняться и в дороге. А с Хёбин, что было также очень важно, они с Чонгуком уже наобщались, отправив ее отдыхать. Любимых собак братья пока что усадили на ночь в фургон, чтобы те, уже вдоволь набегавшись по лесу, никому не мешали.       Видимо, парни разминулись, потому что когда Чимин, сделав большой круг по лагерю и заглядывая во все места, где они когда-либо были, даже берег реки проверив, вернулся, Хосок уже был в хижине и разводил очаг.       Чимин видел только его спину, сгорбившуюся и напряженную. Хосок так глубоко вошел в свои мысли, что не услышал ни глухого удара тяжелой двери, ни шагов человека, которого обычно распознает сразу.       Чимин коротко улыбнулся, протянув к нему руку, коснулся плеча, но Хосок, вздрогнув, его ладонь сбросил.       — Эй…       — Минхо?.. Ты выбрал не меня, а Минхо?!       Раздосадованный и злой, он подскочил на ноги. Тяжелая и взрывоопасная аура недовольства, возмущения окутывал его. Чимину пришлось сделать шаг назад, но он и сам тут же насупился.       — Почему? — дернулся к нему Хосок, стукнув себя по груди. — Почему Минхо?!       — Большинство все равно было за него...       — Они выставили меня идиотом, не способным постоять за своих! Позабыв о собственных ошибках и обо всем, что я сделал хорошего для них! И ты! Ты тоже!       — Да мое слово ничего не значило бы для них! — воскликнул Чимин, пытаясь его вразумить.       — Твое слово значило бы многое для меня! Я запутался! Я зол! Мне связали руки и ноги, заткнули рот, и все, что я в итоге могу — это смотреть, как вы уезжаете туда, откуда бе-жа-ли! Мне хватило одного раза, чтобы прочувствовать это адское место! А Вы?! С первого слова верите Сокджину и бросаетесь в пекло!.. Бросаетесь в пекло и оставляете меня… Ты! Ты оставляешь меня смотреть тебе в спину. Ты очень, слышишь?! — Хосок пальцем ткнул в грудь Чимина. — Очень обидел меня сегодня!       — Послушай, пожа…       — Я тебе открылся, я тебе свои страхи доверил не для того, чтобы потом получить от твоей руки по больному месту, — он скривил губы, но взгляд покрасневших глаз упорно не отводил. — Мама погибла из-за того, что я отказался пойти с ней… Я не мог помочь. А сейчас я имею все, чтобы помочь, но мне этого сделать не дают. Это высшая несправедливость! Ты снова заставляешь меня проходить через такое…       Столько боли было в его глазах, что Чимин и сам ее почувствовал и даже не сразу нашел, что на это ответить.       — Хосок… Я понимаю, ты волнуешься, мы друзья. Но даже если со мной что-то случится, то… это не изменить, не предугадать. Я свыкся с этой мыслью. И я готов. Как бы ужасно ни звучало, но разве моя жизнь не стоит того, чтобы все были счастливы в конечном итоге. Ты тоже… Время не останавливается, Хосок, оно притупляет боль, дает новые поводы дышать.       — Что ты несешь… — лицо Хосока потемнело, голос стал ниже, но Чимин уже не останавливался. Раз уж Хосок решил вывалить на него все, что думает, то Чимин отставать не станет.       — Я — всего лишь я, всего лишь человек, который топчет эту землю и однажды все равно умрет. Я бы тоже переживал за друзей, и переживаю. Но…       — Да! Действительно! Ты всего лишь маленький и отчаянно смелый человек, который не ценит тех, кто волнуется за него. Ты всего лишь человек, а я всего лишь волк, но это не меняет ничего. Плевать я хотел, что там в головах у людей из города! — он всплеснул руками, напирая. — Им безразлична ваша жертвенность. Неужели ты правда считаешь, что это не так? Может, нам всем действительно нужна война? Ты говоришь, что никто не виноват?! Но кто-то же это начал все?! Вот и решили бы на равных, агрессия против агрессии. Ваша дипломатия — это игра в одни ворота! Теперь я понимаю Кору. Как все, оказывается, просто!       — Замолчи! — вспылил и Чимин. — Ты не хочешь понять меня!       — Это ты не хочешь понять, что слово «друзья» не применимо к нам с тобой!       — Говоря твоими словами — мы друг другу вообще никто?!       Чимин не хотел слушать свои истеричные вопли и желания, вырвавшиеся из-за слов Хосока. Он столько себя уговаривал не сворачивать с пути, но появилась развилка. Очень заманчивая развилка, которая преследует упорного человека уже очень долго, буквально в шаге от его намеченного пути. И Чимину титанических усилий стоит не свернуть, повторяя раз за разом слово «друг», «друг, который сможет спокойно жить дальше без него». А Хосок кричит, что нет дружбы… Что есть что-то, чему они позволили переступить опасную черту, которую Чимин так часто белым мелом подчеркивал… А в итоге сам же и стирал раз за разом. Теперь же Хосок нагло отбирает мелок, бьет по рукам и вместо линии между ними, рисует замкнутый круг, втягивая в него и Чимина.       — Да, волчонок, выходит так! Не кричи, я знаю, что у тебя есть зубы. Только не понимаю, почему ты их на собрании не показал.       Чимин гневно рыкнул, отпихнув его:       — Не волчонок я тебе!       Нервы сдали у всех, а у этих двоих в первую очередь. Он вновь оттолкнул Хосока, потому что тот провоцировал, приближаясь. Невольно вспомнились его слова о том, что Хосок хотел бы провести с Чимином спарринг. Только вот, как думал старший, если они по-настоящему сцепятся сейчас, это уже будет до крови.       — Что за дебильные рыцарские установки, Чимин?! Помереть в бою за весь мир нихрена не круто!       — Кто, если не я?!       — Да никто! — он всплеснул руками. — Срать я хотел, кто! Ты бросаешь меня! На голосовании перед всеми поставил меня, идиота, на место, да? Ткнул прямо мордой в свое отношение ко мне?! Как всегда? Я изначально ничего не имею против секса, слова лишнего тебе не сказал, даже намека не подал, всегда все по твоим правилам. Пользуйся — не хочу! — он раскинул руки в стороны, открывая себя, свое тело, свою душу нараспашку, как делал практически с самой первой встречи. — Но, знаешь, мог бы и помягче. Иногда я хочу вернуться в тот день, месяц назад, когда в меня выстрелили, когда меня подожгли, только для того, чтобы не вламываться в твою лечебницу, чтобы не убегать, чтобы там же и помереть…       Хосок сам испугался своих слов, это читалось в его замедлившейся жестикуляции и распахнувшихся глазах, но остановиться уже не мог. Как в тумане проносились приятные воспоминания: скромная улыбка Чимина, его забота и помощь, ворчание Чонгука, доброта и мудрость Юнги, отзывчивость Тэхена, кошки и необычные птицы из их дома, собаки, время, проведенное вместе. Но при этом изо рта вырывались те слова, которые ранили всех… которые ни во что не ставили эти воспоминания, эти эмоции, эти чувства…       Чимин поджал губы. Глаза защипало, будто в них песком бросили. Кулаки сжались непроизвольно.       — Теперь я понял, почему ты проголосовал за Минхо… Спасение мира превыше всего. А я… Я так просто… под ногами мешаюсь. Как собака какая-то прибился, ей богу... самому от себя...       Хосок попытался еще что-то сказать, но ему стало так хреново, что парень подумал: лучше свалить, пока он не опозорился еще сильнее.       — Я проголосовал не поэтому!       Чон все же остановился из-за крика Чимина. Его бесило, что этот голос так действует, что один взгляд Чимина может решать, дышать Хосоку или нет.       — Ты! Хосок, ты… ты просто невыносим! — Чимин хмурился все сильнее, распаляя злость, крича ему в спину. — Ты себе выдумываешь, что происходит уже не в первый раз, а потом сразу винишь меня во всех смертных грехах! Ты для меня не «никто»! Но я не ставлю тебя на одни весы со всеми, потому что и себя не ставлю! Но даже при этом… Даже при этом я сегодня пошел против своих же установок, проголосовал за Минхо только… только для того, чтобы ты был в безопасности, пока мы разбираемся с переговорами. Живя в городе, мы вчетвером, моя тетя и все, кто помогал, были чертовыми смертниками. А сейчас… — он запинался, будто воздуха не хватало, сложно признаваться в своих слабостях, тяжело говорить о том, от чего отказался когда-то, но чему в итоге из раза в раз проигрываешь. — Сейчас я обрел такую большую и по-настоящему родную семью, что… теперь… Эта стая, мои друзья, моя тетя, мой брат и…ты… Для меня стали главным приоритетом. И раз мы вчетвером это начали, нам и ехать, раз Намджун отпустил Минхо — ему ехать с нами, но ты… Я не хочу, чтобы Кора начала войну, которая зацепит вашу стаю. Поэтому завтра мы поедем на переговоры, чтобы избежать этого. Я и так буду переживать из-за многих вещей, не хочу волноваться еще и за тебя.       Хосок упрямо смотрел на дверь, сжимая кулаки все сильнее по мере того, как голос Чимина становился тише. Его бесило, что Чимин все равно оказывается прав. Его бесило, что собственные желания кажутся желаниями эгоистичного ребенка, ничего не смыслящего в жизни, справедливости и истинном понятии «любви».       — Но делаешь так, чтобы изводил себя я…       Хосок двинулся вперед, взявшись за ручку, чтобы уйти, перегореть, подумать. Слишком много эмоций бурлило в нем, образуя горючее вещество. Но Чимин подорвал его одним своим действием. Потому что у Пака тоже снесло крышу. Никто его еще так не бесил, никто еще не мог так искусно вывести из душевного равновесия, никто никогда не мог так легко вытащить наружу его природную агрессию, погребенную глубоко внутри, как сумел этот волк, который стал первым... настолько важным.       На протяжении всего того времени, проведенного с Хосоком рядом, даже мысли в голове не помещались, не было панических атак, которые посещали при жизни в городе, не было меланхоличного настроения, не было кошмаров по ночам в нежных объятиях после жаркого секса. И Чимин уже запутался, хорошо это или плохо. Хорошо или плохо то, что Хосок сделал его таким живым, хорошо или плохо то, что из-за Хосока прибавилось ответственности. Хорошо или плохо то, что теперь жертвовать не хочется даже за всех, за весь мир.       Парень моментом стянул с ноги кроссовок и что есть мочи швырнул его в Хосока, прежде чем тот открыл дверь. Кроссовок угодил ему между лопаток, глухо ударившись.       Чон развернулся. Янтарные глаза, всегда мягкие и теплые, горели опасным огнем. Чимин все еще злился, но, встретившись с ним взглядами, понял, что разбудил того зверя, которого встретил еще в лечебнице.       — Не подходи!       Хосок рыкнул и твердым широким шагом направился к Чимину, набычившись. Пак отступал, стягивая второй кроссовок и швыряя в него опять же. Умирать так умирать, сражаясь до конца. Раз Хосок ревнует Чимина к миру, то пусть лучше сам прибьет.       Хосок увернулся на этот раз.       — Не заставляй меня отвечать тебе, Хосок!       Чимин попятился к очагу, скалясь не хуже волка, и нащупал рукой кочергу.       — Последнее предупреждение!       — Нет, волчонок, давай-ка решим это по-другому! Мы же не девочки и не парламентеры с тобой, чтобы словами разбрасываться.       Хосок даже не глянул на кочергу в его руке.       — Чон Хосок!       — Ты сам не дал мне уйти.       — Остановись!       Он ненавидел насилие всей своей душой, но сейчас… Сейчас Чимин в полной мере понял, что в Хосоке бесит Чонгука. Правда. Хосок всегда лепит правду, какой бы она ни была, и всегда задевает за больное, заставляя отвечать с такой же честностью. Чимин забыл, что может испытывать так много ярких эмоций одновременно. Чимин не знал, сколько в нем сдерживаемых чувств, от злости до всепоглощающей печали, от желания дарить любовь и быть любимым до желания вонзить себе в горло нож, чтобы все прекратить. Он забыл, что человек, он забыл, что живой. А Хосок напомнил.       Чон давно не чувствовал такой обиды и такого страха. Он никогда не был таким уязвимым. А все Пак Чимин, человек из города, который показался ему при первой встречи неловким пацаном, оказавшимся в итоге камикадзе, любые выходки которого заставляли сердце молодого волка замирать.       — Драки тоже способ сбросить напряжение.       — Значит, нам надо было избить друг друга еще тогда, а не начинать все это! — Чимин вскинул руку, наставив на него кочергу.       — Я запихну твои слова обратно…       — Я не собираюсь сейчас тебе что-то доказывать, Хосок. Все было решено на собрании.       Кочергу Хосок из рук Чимина, который и не собирался на самом деле пускать ее в ход, безжалостно вырвал, отбросив в сторону, чтобы потом никому из них не пришлось жалеть. Драка дракой, а поставить друг друга на место кровавым путем не очень хочется.       — Я не заслужил такого отношения к себе! Ты сваливаешь на меня ответственность за то, что между нами происходит! А сам тоже хорош!       Пак ударил первым, в плечо, но это Хосока не остановило, как и новый толчок в грудь, никогда не останавливало. Волк резко ткнул ему пальцами под ребра, заставив вскрикнуть и согнуться пополам.

*6*

      Дожидаясь Чонгука у костра на общей поляне, Тэхен постепенно засыпал костер песком, наблюдая за потухающими искорками тлеющих углей. Морально тяжелый день напоминал о себе, выливаясь в мигрень, которая давненько парня не мучала. Однако учитывая стихшие голоса местных обитателей, унявшиеся волнения и царившее в воздухе молчаливое напряжение, раздражаемое лишь гулким уханьем спрятавшейся в верхушках сосен совы, можно было сказать, что все не так плохо, как могло бы быть. По крайней мере, никто не пролил кровь, исключая Сокджина, наверняка получившего пару ударов по почкам от Хосока и Нила, пока те его скручивали перед Намджуном, а потом запихивали обратно в машину, закрывая там на ночь.       С одной стороны, Тэхену было Сокджина жаль, с другой стороны… В общем, парень не соврет и не ошибется, если уверенно заявит о том, что все произошедшее сегодня вызвало общественный дисбаланс, повлияв на мнения, касающиеся слишком многого одновременно. Весь мир перевернулся в одночасье, оголив те самые нити событий, которые скрываются, кажется, самим временем и тем самым углом зрения, который был не сорок пять, а всего сорок пять с половиной. И этой половины, легкого отклонения, хватило для того, чтобы произошло то, что произошло. В иной ситуации Сокджин не мог бы вызвать никакой другой эмоции, кроме ненависти.       Наконец со стороны дома Намджуна послышались тихие, но уверенные шаги, а следом — знакомый голос:       — О чем задумался? — Чонгук вышел на тусклый свет, прежде чем Тэхен окончательно потушил костер и, вздохнув, встал на ноги.       — О том, о чем не хочу думать.       — Тогда не думай, — пожал он плечами, улыбнувшись в ответ на саркастично приподнятую бровь Тэхена.       — Ну да.       Тэхен, подозвав Чонгука жестом, взял его за руку и потащил в сторону фургона, зевая. Чонгук ускорил шаг, поравнявшись с ним.       — Говорил с Корой, — начал Тэхен, протерев свободной рукой глаза. — Она недовольна, конечно, но заинтересована. Сказала, правда, что если план рухнет, то войне все равно быть.       Чонгук понимающе покивал, удивившись, что Кора все же смирилась с положением и отложила крайние меры вновь. Он даже проникся к ней долей уважения по этому поводу, но больше потому, что та спокойно разговаривает с Тэхеном, а тот, в свою очередь, больше не ходит с опущенным носом из-за их неясных отношений.       — А Чимин и я были с Хёбин. Соскучился до жути, — Чонгук приподнял уголки губ в радостной улыбке, но не удержал ее надолго. — Она не хочет нас отпускать, но говорит, что Сокджину можно верить… Даже не знаю…       — Думаю, с этого момента нужно перестать предсказывать, что ждет в следующую секунду, а самим делать все, чтобы выжить. Рухнет, так рухнет. Предаст, так предаст. Мы не узнаем, пока не попробуем что-то поменять.       Чонгук молча согласился. Они решили не продолжать тему, подошли тем временем к фургону, ставшему уже чуть ли не членом их небольшой семьи. Тэхен поднял голову, обняв себя руками, и всмотрелся в небо, которое окружали острые верхушки черных сосен. Глаза уже привыкли к темноте, поэтому все было хорошо видно, пусть это были хорошо очерченные силуэты.       — Звезды сегодня особенно красивы, не так ли?..       Чонгук даже не глянул наверх, уставившись горящими глазами на Тэхена, его легкую улыбку, голую шею, в темноте казавшуюся белой.       — Да, конечно. Хочешь забраться на крышу фургона?       Тэхен тут же посмотрел на него с широкой улыбкой напакостившего подростка и закивал.       Уже через секунду Чонгук подставлял сцепленные руки, подсаживая Тэхена.       — Я наверняка тяжелый, — виновато бормотал Ким, ставя ногу и опираясь на его плечи, готовясь к прыжку.       — Ерунда.       Чонгук подметил, что набрал силы, и теперь Тэхен показался ему совсем легким, почти пушинкой, хотя был тяжелее того же Чимина.       Тэхен подпрыгнул, зацепившись за крышу ногой и руками, Чонгук помог снизу, не придумав ничего лучше, как подтолкнуть, упершись ладонями в его попу. Тэхен, смутившись из-за всей этой ситуации и при этом боясь соскользнуть и грохнуться Чонгуку на голову, весело расхохотался, аж дыхание перехватило.       — Хватит ржать, сосредоточься, медведь! — говоря это, Чонгук тоже смеялся и вместе с тем пытался не дать ему упасть. Руки все равно уже никуда не переместить, так что лучше побыстрее затолкать этого развеселившегося звездочета наверх.       Кое-как управившись и ухватившись за руку Тэхена, Чонгук ловко заскочил следом, улегшись рядом и выдохнув.       Они уставились на звезды.       — Жаль, мы не приехали сюда в августе, — мечтательно улыбнулся Тэхен, выискивая знакомые созвездия, — могли бы посмотреть на Млечный путь и дождь из звезд.       — Если хочешь загадать желание, необязательно ждать, пока упадет звезда. Просто выбери ту, которая понравится, и обратись к ней.       — Ты это сам придумал?       — Да.       Чонгук широко улыбнулся, сморщив нос из-за того, что его подловили, но Тэхену, наоборот, от его слов стало очень хорошо и легко на душе. Исчез груз, прибивающий к земле, как дождь обычно прибивает пыль к асфальту, и показалось, что он настолько близко подлетел к этим самым звездам, что может коснуться их ледяных на вид тел.       Он нашел маленькую звездочку, попросив у нее непосильное для крохи желание, но такое искреннее, что, кажется, все горящие рядом звезды тоже услышали. Чонгук нашел среднюю звезду, попросив у нее тоже что-то очень важное. От желания звезда дрогнула, разбрасывая по небу звенящую серебром пыль, подмигнула молодому волку.       — Что ты загадал? — не выдержав, спросил Чонгук.       — Да так. Ерунду.       Тэхен улыбнулся, повернувшись к нему.       — На самом деле твои глаза интересуют меня куда больше звезд. Я так и не могу налюбоваться ими с того момента, как ты снял линзы…       Губы младшего расползались в милой улыбке. Он больше не ощущал себя тенью, потому что Тэхен сказал, что Чонгук для него — свет, прокладывающий путь. Потому что Тэхен поцеловал его на глазах у всех, у всего мира, потому что прямо сказал Коре, что не только один Чонгук несет на себе бремя этой крепчайшей связи, но и сам Тэхен хочет ее принять. Потому что Тэхен сказал, что любит его не так, как всех.       — Ну скажи… что загадал?       — Не скажу, — Тэхен, приподнявшись на локте, приблизился к его лицу, убрав пальцами черные пряди со лба, и посмотрел в золотые глаза, затем — на его нос, на губы, снова в глаза, — иначе не сбудется.       — Ну тогда и я не скажу.       Тэхен смешливо фыркнул, прищурившись. Ладонь его тем временем не спешила убираться с лица младшего, накрыв его щеку. Чонгук смотрел в ответ уже без веселья, только с трепетным ожиданием и легкой ноткой сомнения в правдоподобности происходящего. Он толком не успел обдумать вчерашнее ни за ночь, во время которой Тэхен спал под боком, мирно сопя, ни за сегодняшний день, во время которого все только и делали, что грызлись на словах, выбирая дальнейший путь, сейчас остался в итоге ни с чем, кроме сомнений.       — Боишься? — будто прочитав его мысли, тихо спросил Тэхен.       — Только того, что ты вчера не…       — Эй, Чонгук. Посмотри на меня и скажи, что я хочу сделать прямо сейчас. Будь смелее, предлагая варианты. Угадаешь с первой попытки — и я это сделаю.       Парень посмотрел на его выражение лица, которое держалось где-то между серьезным и ласковым. Пальцы Тэхена, которые касались его скул и постепенно спускались к губам, давали немаленькую подсказку.       — Ты хочешь меня по… поцеловать?       — Ну… — Тэхен отнял руку, хохотнув. — Я хотел сказать, что люблю тебя, чтобы ты перестал думать об этом. Но ты предложил еще один неплохой вариант. Надеюсь, сейчас у тебя сомнений не останется, — он наклонился ниже, шепнув: — прости, что заставил тебя так долго ждать.       — Хоть вечность, Тэ…       Притянув Тэхена ближе, Чонгук заглянул еще раз в его глаза перед тем, как они закрылись. Тэхен мягко обхватил его губы своими, разбудив бабочек, дремавших в груди и животе, растворившись в поцелуе. Улегся на твердой груди своего волка и сминал его губы, сопя в горящую алым щеку Чонгука.       Этот поцелуй отличался от вчерашнего, теперь Тэхен это понял. Вчера они не были готовы к поцелую, поэтому восприняли его как нечто проскользнувшее мимо, вчера важнее было признание и доказательство, дополняющее слова, как скрепляющая печать на пергаменте, а сейчас все иначе. Теперь они были готовы и оба хотели сосредоточиться на этом моменте, когда не только воздух, но и пространство становится общим.       Тэхен чуть сменил угол наклона и двинулся выше, ныряя в омут глубже и заставляя Чонгука немного запрокинуть голову, следуя за его губами и приоткрывая тем самым рот. Тэхен воспользовался ситуацией. Когда их языки переплелись, Чонгук обнял его за шею и, не разрывая поцелуй, перекатился от центра крыши фургона в сторону, подмяв Тэхена под себя.       Только тогда он отстранился, посмотрев в широко распахнутые глаза старшего. Они тяжело дышали, облизывали губы.       — Мне понравилось, — чистосердечно признался Тэхен. На секунду он увидел перед собой того самоуверенного альфача, которым был Чонгук в подростковые годы. Стало забавно. Но в то же время Тэхен понял и в который раз за несколько часов, неполные сутки, убедился, что любит его любым. Любит ребенком, подростком, даже взрослым парнем, любит человеком, любит и волком. Любит Чонгука, вне зависимости даже от его фамилии и цвета глаз, вне зависимости от силы, роста клыков и даже его настроения.       И только сомкнув губы Тэхен понял, что говорил это вслух, и теперь не его глаза распахнуты в шоке, а глаза Чонгука, не привыкшего получать взамен столько же слов и любви, сокрытой в них, сколько всегда отдавал Тэхену, ничего не требуя для себя обратно.       Он просто молча двинулся вперед, а Тэхен молча принял. Им теперь и без слов можно в очередной раз признаться друг другу в том, что так долго оставалось без внимания.       Целуя Чонгука и отдаваясь его желаниям, Тэхен терялся, но находил себя вновь при движении его рук на своих ребрах. Окольцовывал шею Чонгука, не давая отодвинуться, а младший льнул еще ближе, забыв навсегда о том, что рядом с Тэхеном надо сдерживаться.       Тэхен не давал разрешения голосом — дал губами.       Поцелуи не мешали дышать, но те чувства, которые порождали, сдавливали гортань, поэтому Чонгук все же приостановился, дав и ему, и себе перерыв. Совсем маленький перерыв.       Глаза Тэхена почему-то заслезились, губы были приоткрыты, будто готовились в любую секунду принять его вновь.       — Ты такой милый, когда краснеешь.       Из-за этих слов Чонгук смутился еще больше. Он, в отличие от Тэхена, все еще не мог позволить себе лишнего ни в мыслях, ни в действиях, поэтому был немного неловок.       Чонгук потянулся к его губам снова, обменявшись улыбками, но тут Тэхен, дернувшись, изменился в лице, предупреждающе воскликнув:       — Чонгук, мы падаем!

*7*

      Рухнув на пол с грохотом, который обитатели лагеря посчитали бы подозрительным, не будь лачуга Хосока так далеко от остальных домов, парни покатились к центру помещения.       Накипело.       У них просто накипело. Котелки варили все это время вполне продуктивно, пытаясь сдерживать и решения, и эмоции. Но вот случилось так (а это происходит всегда, когда что-то сильное долго сдерживается), что произошел коллапс. Не уследили за котелком. А Хосок сейчас чуть успел уследить за кулаком Чимина, почти угодившим ему в челюсть.       Предплечьем он надавил Чимину на грудь, прижав к полу, а свободной ладонью грубо схватил его за лицо, фиксируя брыкающегося парня и заставляя его посмотреть на себя. Сам Хосок расположился между его ног, чтобы Чимин не зарядил коленом куда не следует. Карие глаза распахнулись и уставились на янтарные. Хосок заметно смягчился, но хватку не ослабил. Губы Чимина стали «рыбкой», зубы были крепко стиснуты, он толком ничего сказать не мог и плюнуть тоже, хотя хотелось.       — Чимин… Проблема в том, что до этого всего ты был для меня просто очередным городским человеком среди миллионов других городских и ничего не значил… Но потом вышло то, что привело вот к чему, — он красноречиво окинул взглядом комнату и самого Чимина. — И дело в том, что я уже не хочу справляться, как и раньше, в одиночку. С этим что делать прикажешь? — он вновь тряхнул Чимина, выражая этим свою злость и беспомощность перед ним, хотя это именно старший был обездвижен сейчас.       Хосок внезапно опустился, касаясь кончиком носа его шеи, вдыхая его запах, невольно расслабляя свои руки.       — Ты лучше меня должен понимать, Чимин, что мы в ответе за тех, кого приручили, даже не желая того. Я распознаю твой голос, твой запах среди остальных самым первым, твой шаг, твое дыхание. Знаю себя уже достаточно, чтобы понять, почему ты такой…       Хосок, понятное дело, был сильнее и больше, но Чимин проворнее, уроки боя чередой картинок и конспектов не проносились у него в голове даже на экзаменах, а тут в совокупности с гибкостью так помогло, что несколькими движениями ему удалось сменить позицию. Ногой Чимин обхватил противоположную сторону талии Хосока и, сделав рывок, перевернул его, уложив на лопатки, взгромоздившись ему на грудь и зафиксировав его руки коленями. Схватил за ворот до треска ткани и занеся руку для удара. Но… не смог, а оттого просто перехватил ворот кофты уже двумя руками и встряхнул, несильно ударяя Хосока затылком об пол.       — Ауч!       — Чокнутый! Чего ты улыбаешься?..       — Потрясающе смотришься, — лениво усмехнулся Чон, — на мне. Хочешь, можешь ударить. Это отрезвляет. Любому другому уже бы руку сломал, а тебя тронуть не могу. Видишь? Даже не сопротивляюсь.       Чимин поджал губы и отрицательно мотнул головой.       — Ладно, не хочешь бить, тогда отпусти… Ты знаешь, что я по всему этому поводу думаю. Все закончится, так или иначе. И больше мы не…       — Заткнись.       — Что…       — Заткнись! — закричал Чимин. — То, что ты всегда говоришь прямо, не значит, что так проще и легче. Мне точно нет! Я же хочу как лучше!       — Да плевать мне на твое «лучше»! Если будешь в опасности, а я не смогу даже попытаться что-то сделать, потому что слишком далеко, не «лучше»!       Чимин, нахмурившись и сделав вдох, чтобы на выдохе высказаться, даже опомниться не успел, как мир перевернулся, но затылок не соприкоснулся с деревянным полом: Хосок придержал. Но Чимин сориентировался вовремя, один только дикий взгляд Хосока злил, заставлял двигаться и торопиться, иначе любой упущенный момент будет равноценен новым синякам. Чимин понимал, что Хосок не дерется, но очень хочет. Однако собственная слабость, выразившаяся в конкретном человеке, ему мешает. Чимину же не мешало, он просто хотел это скорее закончить, хотя, казалось, они только начали эту возню, пытаясь доказать друг другу неизвестно что. Вероятно — что они друг за друга не так уж и цепляются. Но взгляды и действия говорили иное.       Прямо сейчас Чимин стискивал бедную кофту Хосока с такой силой, что ткань трещала. А Хосок сжимал его запястья до боли, но не отдирал от себя, а будто бы удерживал, сам не понимая, что делать дальше даже при том, что противник ему уступает в силе и в росте и вообще сейчас находится в безвыходном положении.       Но Чимин помнил чертову теорию назубок. Он воспользовался тем, что Хосок замешкался еще раз, рванул вперед, подтянувшись за счет его же сильной хватки, и толкнул парня в грудь, да так, что тот повалился на спину, а Чимин, вновь оказался сверху. Так они перекатились еще ближе к центру комнаты, к камину и гамаку.       Хосок еще сжимал руки Чимина, лежащего на нем пластом, но все, что хотелось спросить, это не ушибся ли старший, все ли с ним хорошо, но накостылять ему хотелось не меньше. Они только и могли, что бороться друг с другом, ворочаясь, перенимая верх, не в силах ни отделиться, ни ударить по-настоящему.       Чимин, встретившись с глазами, которые вечно отвлекали его, даруя какое-то облегчение при одном только взгляде, раздраженно сжал зубы, сбрасывая наваждение. Зажатые пальцами Хосока запястья начинали ужасно ныть. Чимин дернул рукой в сторону, попытавшись освободиться и все же дать Хосоку в морду, но услышал сдавленный вскрик и испуганно замер, уставившись на младшего.       Лицо Хосока пронзило болезненное выражение, и он резко отпустил руки Чимина, вздрогнул и прижал к себе левую ладонь, из хватки которой первой пытался высвободиться старший. Пак подорвался и, приняв как можно быстрее удобное положение из такой позы, то есть, усевшись на животе Хосока, потянулся к его рукам.       Обжегся.       Он обжегся о горячую стену камина, а все из-за этой неразберихи и резкости Чимина. Сожаление накрыло с головой, но вихрь раздражения все не утихал.       — Руку дай! — испуганно, но строго прикрикнул Чимин.       Хосок не успел как-либо среагировать, ему было больно, но разум заняла растерянность из-за того, что боль эта, беспокоящая его в данный момент, была намного хуже физической. И что забавно: причинял и ту, и другую именно Чимин.       Старший отодвинул его здоровую ладонь и осторожно взял обожженную. Внезапно вспомнилось изуродованное лицо Хосока в тот день, когда волк тащил слабого ветеринара на своей спине, спасая от пожара. А теперь вот как все обернулось.       Ожог не был серьезным, но не в этом суть… Суть в том, что Чимин козел. И он сам так думает. И Хосок знает, что он об этом думает, но боится сказать слово, потому что очень странно щиплет глаза, а уголки губ то и дело опускаются вниз. И даже сил на злость не осталось. Рядом с этим человеком Хосок перестает быть собой, становится непонятно кем, почти ребенком, тем самым, который бродил долго-долго в лесу совсем один в поисках призрака женщины, которую любил всем своим естеством, которая заменила ему мать, друга, наставника… Рядом с Чимином он впервые за долгое время почувствовал приятную сторону такой сильной привязанности, но тут же напоролся на обратную сторону медали, как и тогда, когда она ушла и не вернулась.       Неизвестно, сколько минут прошло, но след от ожога исчез. А Чимин все еще держал его ладонь, осторожно поглаживая пальцами, молчал. Хосок отвернулся, смотря в темный угол лачуги, до которого не доставал свет пламени.       Чимин только сейчас понял, что опять где-то посеял очки. Подняв руку Хосока к лицу, он коснулся костяшек губами, шепнув: «Прости меня». Чимину никогда не сложно извиниться первым, какой бы ни была ситуация. Затем от попытался подняться, чтобы найти очки, но тут встрепенулся Хосок, сев и придержав его за бедра.       — Пожалуйста, подожди.       Чимин молча послушался, не став смахивать его руки, наоборот, оказавшись теперь так близко к лицу Хосока, на одном уровне, вздохнул, придвинувшись ближе и обхватив его лицо ладонями.       — Давай не будем ругаться… Поскандалили и хватит. Сделанного не изменишь. Ты нужен мне живым, Хосок. Как же я смогу смотреть в эти глаза, когда тот яркий и теплый огонь в них погаснет?.. Не надо… — он провел большими пальцами под глазами Хосока, мягко, почти незаметно убирая две капли, будто их и не было вовсе. — Не из-за меня. Все ведь будет хорошо. Завтра просто очередное задание, которое мы преодолеем. Ты переволновался. Я же здесь прямо сейчас.       Разговаривать с Хосоком, когда он молчит, не отшучивается и не перечит намного легче, но до противного непривычно. Пять лет разницы между ними не чувствовались до теперешнего момента.       Чимин двинулся вперед, мягко касаясь его приоткрытых губ, а Хосок переместил руки на его талию, не отвечая на короткое касание, но и не отталкивая.       — Я правда беспокоюсь о тебе, — сказали парни в один голос и вновь затихли, глядя друг другу в глаза.       Треск поленьев был единственным звуком, нарушающим тишину лачуги, пока Хосок вновь не подал голос:       — Ты говорил, что я хронический одиночка.       — Я так не думаю.       — Но это действительно так, Чимин. Я вбил себе в голову, что без привязанностей легче, мы это обсуждали в ту ночь… И это правда. Легче одному. Легче знать, что никто не причинит тебе боль отрешенностью или своим уходом, когда ты разрываешься, лишь бы себя самого отдать… Я не виню никого, ты не подумай… Сам ведь виноват. Моя голова, мои правила, мои выборы, мои ошибки, боль тоже моя, не чья-то. Жаль только, что хронические одиночки, имея и понимая все это, не имеют того, кто их вылечит.       Чимин слушал и не перебивал, переместил ладони на его грудь, но все так же смотрел в глаза.       — Я один. Потому что нет никого, кто был бы привязан ко мне. Нет никого, из-за связи с кем я не боялся бы быть оставленным вновь, потому что люди друг другу не принадлежат, как бы ни хотелось… у каждого своя жизнь. И я это понимаю, но… Всего один человек — и мне бы хватило этой опоры. Поэтому я и сорвался с места, когда услышал про то, что где-то в городе, возможно, живет мой брат. Сорвался не подумав об этой истине.       Хосок внезапно замолчал. Ему перехотелось договаривать про то, что он, по собственной глупости погнавшись за Чонгуком, разозлился на то, что его появление восприняли в штыки, признал свою ошибку, но…       По еще большей глупости увяз в ком-то другом.       Знание, что ты никому не будешь нужен по-настоящему, что никто не посвятит себя тебе — это омерзительное, загнивающее в груди чувство, сравнимое с битьем головой в стену. Из раза в раз. Стена. Бетонная, железная, кирпичная — один хрен непробиваемая, в отличие от головы живого существа. Очень больно. Таков алгоритм, из-за которого после, когда мозги уже набекрень, ты и сам строишь стены.       — Хо…       — М? Если скажешь, что я не один после всего этого, я, черт возьми, все же врежу тебе.       Чимин цокнул, строго посмотрев на него, не справляясь с собственным неспокойным сердцем.       — Ну а что ты хочешь, чтобы я сказал?       — Будь честным, тебе можно, — Хосок вздохнул, осунувшись. Он просто смирился, как делал это всегда. Но теперь искренне поклялся себе в том, что это был последний раз, когда он понадеялся на то, что голова все же окажется крепче стены. — Просто скажи, чтобы я прекращал ныть и поцелуй меня.       — Я и так не вру тебе, ты сам себе надумал, — Чимин придвинулся к нему, ласково убирая челку с лица Хосока, — но раз ты не хочешь, чтобы я говорил то, что думаю на самом деле, тогда…       Хосок охотно принял его губы своими, расслабляясь, закрывая глаза. Ладони осторожно поползли от бедер Чимина к его ягодицам, обтянутым плотной тканью. Совсем не то. Хочется ближе, кожа к коже. Так и быть, он снова забудет, откатит систему до состояния «норма», вернет все на круги своя. Прямо как в начале их знакомства, тогда ведь было легко, тогда было весело и хорошо. Зачем Хосок все портит?..       Губы Чимина, его язык, его учащающееся дыхание так близко — расслабляет, заставляет забыться и перестать чувствовать себя ничтожеством. Может, он даже позволит Хосоку вновь ощутить в своих руках его податливое тело, на котором так красиво смотрятся его руки и следы от пальцев и зубов.       Хосок несдержанно промычал, представив это. Услышав, Чимин и без слов все понял, разорвал мокрый поцелуй, отстранившись, и без раздумий стянул свою кофту.       — Я не настаиваю.       — Я́ настаиваю, — оборвал его Чимин, потянув парня на себя и стащив его кофту так же.       Отбросил вещь в сторону и крепко обнял, прижавшись к голой коже. Хосок обнял в ответ, подмечая как удобно и комфортно ему с Чимином на своих коленях.       Поцелуй в шею — и мурашки прошили позвоночник волка.       Новый поцелуй — каждый раз эмоции сильнее. Чимин обнял его шею, отвечая так же напористо, перенимая временно ведущую роль, пока Хосок расстегивает ремень на его джинсах, а после тянется к своему.       Оставшись без одежды, они мягко валятся на пол, устланный шкурой медведя, Хосок подтягивает Чимина за бедра, нависая над ним. Горящий камин освещал их тела сбоку, подчеркивая рельефы, тенями делая картину, открывшуюся Хосоку еще соблазнительней, а для Чимина - горячее.       Без лишних слов Хосок снова целует, оглаживая руками тело Чимина, перемещая ладонь от шеи к груди, по ребрам к талии, затем на мягкий живот, кончиками пальцев чувствуя мурашки, разворачивая ладонь и перемещая ее ниже. Чимин выгибает поясницу, несильно прикусывая и оттягивая губу Хосока. А тот наслаждается, смотрит внимательно, двигает рукой в такт его тихим стонам. Жесткая медвежья шерсть то щекочущая, то царапающая его спину, добавляла остроты ощущениям.       Возбуждаются, дышат тяжело, будто в первый раз, но действительно первый, потому что все не так, как обычно. Совсем не весело и не хорошо в привычном понимании этого слова. Все совсем серьезно. Чимин даже не пытается улыбнуться, Хосок забыл, как это делается. Они уже на все наплевали.       — Такой вариант мне нравится больше драки. Но контролировать силу сложнее, Чимин…       Хосок входит, делая больно, но не желая этого, не целует, сохраняет небольшое расстояние. Чимин терпит, цепляется за его руки, разводит ноги шире и возбуждается до невозможного от глухого рыка волка, который на него в глубине души все еще очень и очень зол.       Чимин сдавленно простонал, почти проскулил, когда Хосок оказался в нем полностью, прижав парня к полу своим телом, разводя его ноги, придвигаясь ближе, как в их первый раз, но двигаясь еще медленнее.       Хосок целовал его лицо, терпеливо дожидаясь, пока Чимин привыкнет и откроет глаза, расслабит сдавленную челюсть и ослабит хватку. Ему и самому было несладко.       — Ты слишком тугой, — шепнул ему на ухо Хосок, специально делая голос ниже, прикусывая мягкую мочку, — расслабься немного, волчонок, а то мы не сможем продолжить… Не хочу, чтобы завтра у тебя были проблемы с передвижением.       — Снова ты про завтра! — Чимин строго посмотрел на него, прикусив губу после очередного толчка. Хосок начал двигаться, не дав Чимину отчитать его. — За… Забудь.       — Не могу забыть ничего, что связано с тобой.       Хосок чуть ускорился, делая толчки короче, но резче, нагнулся, накрывая его губы своими и терзая так, как вздумается. Чимин сам позволил.       Но внезапно — сквозь негромкие стоны, его и Чимина, — Хосок услышал глухие шаги за дверью и замер. Он быстро поднял Чимина к себе на колени и прижал к груди, тяжело дыша ему в ключицы от волны накатившего наслаждения после резкой смены позы, обжигая влажную кожу горячим дыханием. Чимин не сразу понял, почему он остановился и обнял, закрывая собой, даже попытался продолжить двигаться уже сидя на его бедрах, но Хосок крепко обхватил его талию, надавливая пальцами на спину, не позволяя, прислушиваясь. Чимин от его давления опустился ниже, почувствовав, насколько глубоко в нем Хосок, до упора.       — Х-Хосок, — шепотом, срываясь на полустон, позвал он.       — Тише.       Чон повернул голову в сторону двери. Не отпуская Чимина, он нащупал плед, свисающий с гамака, и накрыл плечи и спину старшего, будто пряча его и частично себя, прикрывая то, что не до́лжно видеть никому, кроме них двоих, отгораживая от всех, от всего.       В дверь лачуги негромко постучали, будто неловко, виновато. Теперь Чимин понял, что это волчий слух подсказал Хосоку заранее о незваном госте.       — Хосок… Ты тут? — послышался голос Минхо. — Может, поговорим?       Чимин не обращал внимания на болезненный укол в груди, который он почувствовал из-за смеси страха и интригующего волнения. Чимин зарылся пальцами в волосы Хосока на затылке, потянув вниз, открывая себе вид на его шею, припадая к его коже губами, целуя в угол челюсти у уха и ниже, вслушиваясь в зарождающееся рычание у него в горле. Глаза Хосока непроизвольно закрылись, ладони опустились на ягодицы Чимина, сжав их до красных следов. Мягкие губы, касающиеся кадыка, нежной кожи на шее и лица, не давали трезво мыслить. Хотелось оторвать Чимина от себя и вгрызться в его рот, сорваться, поддавшись на его провокации. Хосок услышал, как скрипнули собственные зубы, и опомнился.       — Я думаю, не стоит.       Пак коротко улыбнулся из-за того, как Хосок старательно пытался держать свой голос, отказывая Минхо, и успокаивал дыхание, все сильнее впиваясь пальцами в его ягодицы. Обняв Хосока за шею, он не прекращал отвлекать нежными поцелуями, перебравшись чуть выше — ко лбу, уголкам глаз и губ. Сам боялся, что Минхо сейчас зайдет, но в то же время полностью перекладывал ответственность за это на Хосока, который, окончательно расслабившись, позволил ему плавно двигаться.       Возможно, Минхо пришел потому, что тоже чувствовал некоторую долю вины за сегодняшнее представление на собрании. Все были растеряны появлением Сокджина, все были шокированы и рассержены из-за его признания, из-за потока неожиданной информации, о которой никто никогда и не задумывался. Все были напуганы грядущим, все волновались за новых товарищей, которым завтра предстоит вернуться в пекло, да еще и плечом к плечу с врагом. Никому не хотелось ругаться на пустом месте и оставлять незавершенные дела и разговоры.       — Ладно… ладно, я не стану настаивать. Просто знай, что… Я не хотел, чтобы так вышло. Извини.       Хосок опустил глаза, он разрывался между Чимином и братом, был обижен на обоих и к обоим был сильно привязан. Сильнее, чем можно представить. Он не готов смириться с тем, что они его оставляют. Не сейчас, не сразу… если вообще сможет. Он не заслужил того, чтобы дорогие ему люди заставляли кусать локти из-за незнания, что с ними происходит.       — И, Чимин… — позвал Минхо, будто был уверен, что парень действительно находится внутри. — Юнги просил передать, что, если будешь его искать, то он с отцом. В смысле, с Намджуном.       Чимин замер, обхватил ладонями лицо Хосока, возвращая себе его взгляд, вновь ныряя в омут янтарных глаз, подернутых пеленой возбуждения и в то же время как никогда печальных. Он не обращал внимания на жалкое препятствие в виде двери, разделяющее их и Минхо, ведь для Чимина в тот момент никто, кроме Хосока, не имел значения.       — Я понял, спасибо, Минхо, — спокойно ответил ему Чимин и, дождавшись, пока стихнут шаги, прильнул к губам Хосока. — Было страшно.       — Боялся, что он войдет?       — Боялся того, что увидел у тебя в глазах только что… Забываю, что ты зверь.       — Ты выбешиваешь меня, — Хосок провел руками по его волосам, — но я бы никогда…       — Знаю.       Хосок заткнул его, грубо целуя, глубоко. Еще глубже. Чимин приподнялся, прижимаясь к нему, вновь насаживаясь, мыча в поцелуй и хныча, двигал бедрами так, как приказывал ему Хосок руками. Лохматил волосы волка, изводясь мурашками, бегающими по спине и замлевшим ногам. Он чувствовал, как Хосок движется, трется внутри, и возбуждался все сильнее. Чимин стонать в голос себе не позволяет, выгибается от острого контраста между ненавязчивой болью и наслаждением.       Хосок резко надавливает ему на бедра, насаживая до основания, и, дернувшись вперед, валит Чимина на спину. Плед расстилается под ними. Чимина пробивает крупная дрожь, он срывается на протяжный стон, запрокинув голову. Чон успокаивающе целует его в шею, не отпуская, дает передохнуть, кусает ключицы, почти раня тонкую бледную кожу, едва скрывающую эти изогнутые кости. Чимин хмурится из-за чувствительности этого места, тянет Хосока к себе, вновь находит его губы.       Хосок продолжает, по новой ускоряется, глухо рычит, сердце Чимина в горле застревает, бьется как сумасшедшее, дышать тяжело. Хосок перестал сдерживаться, толкается он резко и глубоко, уткнувшись носом в его шею, вдыхая привычный запах. Чимин мечется, сжимает плечи Хосока, то царапает короткими ногтями его руки, что упираются в ковер из шкуры медведя, на который они и рухнули еще до этого, комкая его и плед — все, что под руку попадется. То пытается чуть оттолкнуть от себя, чтобы Хосок не кусался, то тянет его за волосы больно, отвечает на грубость, которая, смешиваясь в движениях и поцелуях, в удовольствие для них переливается.       Хосок отстранился, избавившись от его рук и лишив себя наслаждения касаться губами кожи Чимина, выпрямился и приподнял его таз, продолжил двигаться, сжимая пальцами место на сгибе его бедер, у самых тазовых косточек. Чимин, лежа практически на одних лопатках, потерял возможность держаться за него. Будучи пожираемым глазами волка, не имея перед ним совершенно никакой защиты даже в виде пледа, парень часто дышал, борясь с ускользающим сознанием, прикусывая губы на толчках, заводя руки за голову, сжимая в пальцах медвежью шерсть, лишь бы к себе не прикасаться, не сокращать время сладкой, но все же пытки.       Тело Хосока, рельефное, красиво очерченное пляшущими тенями из-за камина, горящего в темноте хижины, влажное от высокой температуры, было тем, за что парень цеплялся взглядом. Чимин правда любовался и не знал, каково в этот момент Хосоку. Чон, пусть они не единожды занимались сексом, впервые видел его таким открытым, красивым, сексуальным, трогательным и яростным одновременно. Как-то Чимин упоминал, что секс с парнем чуть тише и без травм из-за длинных ногтей, но сейчас Хосок не рискнул бы опуститься, потому что еще немного — и Чимин точно изодрал бы его спину, как поцарапал руки.       Они — это отсутствие правил, это когда все наперекосяк, когда все понятно, но запутанно...       — Сейчас мне все равно, кто ты для меня, что между нами… — шептал Чимин, протягивая руку вверх, пока Хосок, поняв его жест, не прислонился щекой к небольшой ладони, закрыв глаза и вслушиваясь в любимый тембр голоса. — Все равно, как на меня будут смотреть другие… Потому что я хочу быть с тобой здесь и сейчас. На данный момент нет ни будущего, ни прошлого. Мы не знаем, что произойдет через секунду, не помним, что было минуту назад. Так есть ли смысл беспокоиться о чем-то таком неустойчивом?..       Когда Хосок, сдавшись, все же нагнулся к нему, попав к крепкие объятия, он прижался щекой к его щеке, не желая больше никогда ускользать из кольца этих рук, а Чимин шепнул, закончив весь их разговор на сегодня:       — Прости, но, пожалуйста, не думай, что ты мне безразличен.