Состояние аффекта

Глава 5. Когда мы счастливы, все окружающие кажутся нам пусть второстепенными, но соучастниками нашего счастья. Только потеряв его, мы понимаем, что то были лишь случайные его свидетели. (с) Так просто быть мизантропом, честно говоря. Все вокруг становятся твоими врагами, ты ненавидишь совершенно непричастных к твоему горю людей и от этого становится чуточку лучше. Да, я говорю о тех самых людях, которые не притворяются отслойкой общества, стали такими далеко не по своей воле. Просто, увы, у них не хватило сил, чтобы выдержать напасти и все испытания, выпавшие на их долю. Нельзя исключать, что каждый, кто хоть чуточку понимает меня, испытывал что-то подобное. Порой спина прогибается под натиском судьбы. Что можем сделать мы, когда кости уже ломаются под тяжестью проблем? Пустыми эмоциями не вытянуть победу над тем, что заведомо сильнее тебя, а победа Давида над Голиафом была чистой случайностью, понимаете? Подобные мысли настигали меня, когда я сидел один в больничном пролете, обхватив свои колени и спрятав голову в них. Как говорил Себастьян, это поза отчаявшихся, которые не хотят более ощущать то, что вынуждены чувствовать. Я не исключаю, что он очень умный человек, но в тот момент я даже не подозревал о его философской натуре, да и был далек от того, чтобы опровергать и бороться со своими эмоциями. Напротив, я довольно смело, что удивляло меня самого, воспринимал всю реальность. Так, волей-неволей, начинаешь верить в сверхъестественные силы, которые поднимают тебя, когда ты уже упал. А упал я очень больно, прямо лицом в грязь, что может быть унизительнее? Так и становятся мизантропами в конечном итоге. Люди куда хуже всяких голодных медведей. Врачи не торопились озвучивать его состояние. Вообще, они сначала приняли меня за его сына, а не за простого знакомого, но пришлось согласиться, тогда меня так гордо и, признаюсь, унизительно прозвали мистером Михаэлисом. Свое измученное выражение лица я медленно менял на недовольное, к несчастью, этого никто не заметил, а ведь можно было просто заткнуться и больше никогда не окрикивать меня пустой фамилией. «Моя фамилия Фантомхайв - как была, так и осталась» - хотелось мне крикнуть им , да так, чтоб знали все люди, работающие в больнице. После пары часов простого сидения на лавочке мне казалось, что я переосмыслил всю свою жизнь. Когда она меняется так координально, что не успеваешь следить за ее стремительной прогрессией, невольно сам по себе начинаешь все понимать. Как будто жизнь посмеялась надо мной. Я ничего не понимал с самого начала, я ломал голову, боялся делать какие-либо выводы, а здесь раз - и понял. Мне не хватало лампочки над головой. В тот момент безымянный тупик обрел свое имя, однако сущности не изменил. - Сиэль? – позвал меня высокий мужчина в белом халате. «Все врачи какие-то одинаковые» - стал замечать я, -«Или, может быть, белый цвет делает всех хирургов этой реанимации близнецами. Только что именно этот врач обследовал Мадам Ред… или мне показалось? В такой насыщенный день что угодно может показаться.» Я молча поднял на него взгляд и увидел на лице местного хирурга реанимации какую-то жалость. Возможно, в тот час я и правда вызывал у всех жалость, но мне этого искренне не хотелось. Все эти люди знали, сколько я выдержал за один лишь день, но до самого меня еще не все дошло, я был в неком шоке от увиденного, поэтому считал, будто ничего из произошедшего совершенно не трогает меня. Какая-то странная фрустрация выдавала меня для всех остальных, но, увы, скрывала истину от меня самого. - Состояние вашего отца встало в норму, завтра мы переведем его в стационар, и, думаю, завтра же Вы сможете его навестить. Я растерялся, честно говоря. В одну секунду у меня вдруг появился отец, о котором я должен так искренне переживать, а я там сидел с каменным лицом, погруженный в собственные размышления, которые ни разу ни коснулись Себастьяна. - О, правда? – говорят, что выразительность жалкого взгляда обязательно подделает искренность, а в тот момент я приложил весь свой природный талант к артистизму. – Это очень хорошая новость, я так переживал за него, кроме Себ… папы у меня больше никого нет… А вот если бы эти люди знали, что отца я потерял еще три года назад, и кроме Себастьяна у меня на самом деленикого не осталось… какая ирония, я тихо стал ненавидеть судьбу, в придачу к людям. И если бы все было немного по-другому, что бы я делал тогда? Если бы не было этого странного человека, какие другие странности творились бы со мной? Может быть, все это и было к лучшему, я все-таки до конца не имел возможности верить в поговорку «все дороги ведут в Рим». Наигранный драматизм дешевой комедии, в которой и не понять, что мешает в ней первостепенно: комедия или драма? - Значит, у тебя нет людей, которые могли бы позаботиться о тебе? – врач медленно отвел глаза от своих записей и взглянул на меня. Естественно, есть. У меня целый мир под ногами: могу переночевать на лавочке, и обо мне позаботится холодный ветер, у меня есть злейшие враги, которые обязательно пригреют у своего крыла. О чем же мне еще можно мечтать? В мире так много людей и мест, которые хотели бы встретить меня. - Моя тетя умерла. – как-то горько выговорил я. Горечь? Ее было совсем чуть-чуть, но желчь уже подступала к горлу. Я не мог плакать, я не мог выдавливать из себя отчаяние, меня предавали мурашки, что то и дело скользили по спине, выдавая мне же самому свои чувства. - Так это… - Да, Ангелина Дюлес. – кивнул я, совершенно не думая, к чему может все это привести. Но этот молодой врач не стал заворачиваться насчет родственных отношений в моей большой семье, а потом потрепал по голове и ответил: - Предоставим тебе немного уюта, пока твой отец не пойдет на поправку. Я был рад, честно говоря, но почему-то мне все еще жутко хотелось вернуться в тот разрушенный дом. Впрочем, мне много чего хотелось. Хотелось бы оказаться случайным прохожим, у которого в жизни все гладко, и кроме «н/а» в аттестате - никаких проблем, хотелось мирно спать в своей кровати, воображая себя героем, и во сне спасать Лондон. Я хотел быть обычным подростком, который боится прыщей, а не того, что кто-то может придти за тобой и проделать то же самое, что с Мадам Ред. Я точно не знал, кто это сделал. Никто не доложит ребенку о том, что на самом деле случилось в его доме, почему у него теперь нет ни единого родственника. Мир сошел с ума, так мне казалось в тот миг. Такое чувство посещало меня, будто все вокруг знали правду, но утаивали от меня. То ли чтобы защитить меня, то ли, чтобы просто не тревожить и без того нестабильную детскую психику. Но мне хотелось крикнуть в тот миг, что я вырос, что с ребенком не может произойти всего, что теперь происходит со мной. Я должен отправлять письма Санте, а не оплакивать смерть своих родителей каждую зиму. Я должен собирать лего, а не бегать по тухлым клубам и знакомиться с сомнительными людьми. И в тот миг я точно знал, что если все это – вихрь событий, то я – главная цель, я тот эпицентр, вокруг которого бушует буря. Но, дорогие читатели, быть центром вселенной не так просто. Я далеко не герой. Я просто ребенок, который должен слишком быстро повзрослеть. И это трагично, не находите? Я был в совершенном одиночестве. Меня посели в какую-то палату, и принесли немного еды, считая, что я мог проголодаться. Но когда я видел всю эту еду и питье, меня начинало тошнить. Подогнув ноги под белую простынь, я хотел бы провалиться в глубокий сон, кому, чтобы мою жизнь поддерживали десятки капельниц и стимуляторов, а не я сам, усилием собственной воли. Свет в палате был выключен, я не слышал шагов за дверью, но видел свет в щели порога. Тогда ночью было как-то особенно холодно, особенно темно, особенно пусто. Темнота, что окружала меня, стала пугать, впервые в жизни. Такое чувство, что в этой палате я не один, что есть некто невидимый, который внимательно наблюдает за мной где-то в углу, и я пугался каждому шороху. Голову посещали мысли о смерти Ангелины. В каком мире она пребывает сейчас, хорошо ли ей теперь или же плохо? Стисктвая в кулак простыню, я крепко сжимал зубы, чтобы не заплакать, и, в конечном счете, уронил тяжелую голову на подушку. Раз. Два. Три. Моя жизнь развернулась на «раз, два, три», не досчитала еще пару десятков лет, прежде чем начать плести паутину из немыслимого, из того, о чем я вчера смотрел в кино. - Если ты мертва, то кто убил тебя? – он открыл глаза, тяжело выдыхая отравленный воздух. Да, мне казалось, что воздух теперь стал отправлять меня, ибо дышать становилось тяжелее с каждым новым вздохом. – И за что тебя убили? – Я хмурил брови. Без сомнения, я понимал, что Ангелина была замешана во всем, но я никогда бы не пожелал ей смерти. Моя тетя, как думал я, была одной из самых добрых женщин. Если бы в ту ночь она была со мной, дала бы ответы на мои вопросы? Умей духи отвечать и рассказывать - тем, кто не может заснуть в день их смерти, было бы легче закрыть глаза. Но веки мои поднимались, стоило опустить их. Не спалось, меня начинало трясти. Я не понимал почему. Может быть, просто было холодно в палате, может быть это ответная реакция организма на пережитый шок. В общем, я все свалил на первую причину и укутался одеялом теплее. Был ли я похож на загнанного в угол щенка, который не может защитить себя? Я зажмурил глаза, чтобы было легче не пропускать слезы, что рвались наружу. Они сами срывались с глаз, а я не мог ничего с собой поделать. Слишком больно. Отчаяние, потеря, смерть всего, что жило во мне. Знаете, мне было страшно как никогда. Это не несчастный случай, это убийство. Кто-то запачкал руки кровью близких мне людей, и я был зол. Из-за боли, что наступала неизбежно в тот миг, я хотел бы ненавидеть абсолютно всех. Но у всего есть причина, слепая ненависть – не выход, даже в деструкции я здраво это понимал. Эта ночь была для меня тяжелее всяких других ночей, наполненных самыми различными чувствами и эмоциями. Испытания на прочность всегда проходят ночью, вы знали? И такое странное чувство… может быть завтра все будет хорошо, и боль не убьет меня, а, возможно, меня убьет кто-то другой, и я буду лежать в канаве. Кто знает, ведь еще вчера Ангелина Дюлес была жива, и, как и полагается, не думала, что все закончится именно так. Впрочем, даже если и знала, мне этого не понять. Она не жертвовала собой, это я понимал точно и от этого было больно. Может быть, она защищала себя, но только не меня от того, кто приходил. Но кто этот человек? Кто посмел поднять руку на то, что стало мне дорогим? Это похоже на проклятие, которое преследует – все близкие вокруг меня умирают, и как бы затерто это ни звучало, мне больше не хотелось иметь близких. Пусть люди живут подальше от меня. В смирении приходит понимание. Тогда я смирился, что все это только из-за меня. Если бы Сиэль Фантомхайв сгорел тогда в том огне со своими родителями, возможно, сегодня бы все это не случилось и не забрало еще одну жизнь. Цена моего существования – смерть окружающих. Волей-неволей начинаешь чувствовать себя проклятым, и не хочется жить. Совершенно не потому, что люди умирают вокруг тебя, а потому что ты - одиночка. В тот час чувство одиночества зародилось во мне где-то глубоко и мгновенно пустило корни в сознание, в сердце, в душу. В смирении приходит понимание. Мне было тринадцать, когда я понял это без помощи кого-либо, без всякого совета. Жизнь – суровый воспитанник, она никогда не скажет тебе словами, она докажет поступками. Ты глупец, если не понял намеки, не усвоил все уроки. И не надо быть гением, чтобы понять это в тринадцать лет. Сказать, что эту ночь он не спал, значит не сказать ничего. К сожалению, Эш Ландерс был далеко не скептичным человеком по отношению всего, что творилось вокруг него. Вклады в благотворительность, поддержание популяции панд и голубых тигров. В общем, он был деятелем, который любил мир. Да, любил, но был весьма жестоким человеком, ведь любовь к миру не исключает любовь к деньгам и безжалостность к людям. Кажется, этот мужчина и мухи бы не обидел, но от его руки пало уже довольно много людей, которые мешали его существованию. «Нет ни плохих, ни хороших,» - как говорит он сам, - «все люди в этом мире грешны по-своему, и всегда есть причина карать их». Но именно сегодня ночью он не спал спокойно. Что-то внутри не давало ему сомкнуть глаз, утонуть во сне, а завтра узнать, что все цели удачно слиты в местный морг. Для кого-то это может показаться ужасной новостью утром, но Ландерс улыбался, потягивая кофе, хвалил за прекрасную работу. Человеческая жизнь стала исчисляться в нулях семейного бюджета. Чем дешевле ты стоишь – тем дольше будешь жить. И, тем не менее, Ландерс был несчастным человеком, чего и не скрывал сам от себя. Он всегда говорил, что счастье отвоевывают, а те, кто о нем лишь мечтают, глупо прозябают свою жизнь. Поэтому он слишком долго смотрел на счастье других, сам будучи глубоко несчастным, что вызывало в нем тошнотное чувство, отвратительную зависть. Это как подарок клубу анонимных алкоголиков, когда на какое-либо праздничное событие ты приносишь им ящик пива. Он завел будильник пораньше, но так и не смог заснуть ко времени звонка. В это же время солнце стало вставать над Лондоном. Холодное осеннее солнце, красное, облитое кровью, что пролилась сегодня утром. - Эш? – голос за дверью был тихим, немного сонным. - Заходи, я не сплю. Он стоял у большого окна. С высотки туманный Альбион как на ладони. Каждое утро, на восходе солнца этот готический город, его серые переулки, его темные крыши озаряются оранжевым утренним светом, оживают дороги, включаются светофоры. Поистине трагический и прекрасный город. За спиной чуть хлопнула дверь. Он точно знал, кто навещает его – заботливая сестра-близнец. Она делает вид, что ей больно видеть его таким, но притворяется, когда ее брови иронично изгибаются, театрально показывая жалость и грусть. Анжела Блан не такая, как Эш Ландерс. - Как задание? – Спросил Эш, когда между близнецами повисла странная пауза. Анжела улыбнулась – он видел это в едва заметном отражении окна. - Дюлес мертва. – тихо ответила она. – Михаэлис сильно ранен, возможно, доставлен в госпиталь. Фантомхайв, на девяносто процентов, жив. Ландерс издал тяжелый вздох. Всю ночь он переживал не потому что убивает ребенка, а потому что волновался, что вся миссия провалится и его волнения подтвердились. Голову жертвы не принесли ему на следующее утро. - А десять процентов?... – предположил Эш. - Ничтожные цифры. Его не было в доме, когда Сатклифф выполнял задание. - Так, значит, мы не тех единиц набрали в кадры? – снова задал вопрос мужчина, повернувшись к своей сестре. Анжела не улыбалась. На ее бледном лице была странная и непривычная пустота, холодные глаза ничего не выражали, в немом скептизме мирно покоился изгиб губ. - В каком госпитале Михаэлис? – он требовал от нее ответов, которые она не могла дать сразу. - Я выясню это немедленно. Лицо Эша исказилось недовольством, он с силой ударил в прочное стекло окна, зашипев от злости. Он пытался сдерживать себя, понимая, что показывая свою злость отнюдь не проявляет силу, но он так много ставит ва-банк… - Оставь меня. – сквозь зубы процедил Ландерс, и не став испытывать его терпение, сестра быстро скрылась, хлопнув за собой дверью. Эш еще с секунду просто стоял, глубоко вдыхая и незаметно делая выдох. Он пытался привести свои мысли в порядок, но почему-то в груди предательски щемило ужасное чувство поражения. - Я тебя найду Михаэлис, куда бы ты его не увез, найду и убью мальчишку на твоих глазах, чтобы ты навсегда понял, кто управляет всем в Англии. – предательская улыбка слабого, злого человека. – Время Фантомхайвов подходит к концу. Боль моральная была сильнее, чем боль физическая. Небрежно вытащив капельницы из вен, он обрек свои руки на крупные синяки; конечности сводило, и голова немного кружилась, но как только пришел в себя, Себастьян быстро вскочил с больничной койки и стал оценивать ситуацию. Два последних часа он пытался набраться сил, пытался обдумать план, но ни одна здравая мысль не уживалась в сотрясенной голове. Воля – вот что заставляет подниматься и продолжать свой путь, когда сознание твердит о том, что ты проиграл, а такой вещи как «воля» у Михаэлиса было за край. Он слишком тщательно себя воспитывал, чтобы остановиться из-за того, что он едва может ходить. Необходимость вынуждает стать самим собой, машинально перебирать ногами. Он потерял много крови, анемия еще не прошла, только, кто об этом думает? Первостепенной его задачей было защитить Фантомхайва, а на то, что организм противится и просит покоя, он плевал с высокой башни. Быстро надев одежду, что вежливо постирали для него, он попытался найти в одной из палат Сиэля. Мальчика как будто специально от него спрятали, а каждая минута поиска – упущенное время, которого у него нет. Удача точно повернулась к нему спиной, но это не повод опускать руки. Нет такой вещи, которая стала бы поводом сдаться. После десяти минут игры в прятки с санитарами и мед сестрами, случайно Михаэлис все-таки наткнулся на его палату. Мальчик лежал совершенно один в большой палате. Кажется, что она даже не отапливалась, потому что утром тут стоял довольно серьезный холод. Маленькое тельце согнулось в койке, подмяв под себя все одеяло, едва закутываясь сам. Довольно приятное и милое зрелище, если не думать о том, что пришлось пережить этому замерзшему комку. - Сиэль…? – тихо позвал его Себастьян, думая, что мальчик так и не смог уснуть, но Фантомхайв не откликнулся. Прикрыв за собой дверь, Михаэлис подошел ближе, чуть дергая мальчика за плечо, но тот лишь мирно сопел. Побледневший, холодный, но непомерно милый мальчик… когда зубами к стенке, заметил для себя Михаэлис, тихо усмехнувшись. Нести Фантомхайва для него пока непозволительная роскошь в виду раздробленного плеча, поэтому приходилось усердно будить мальчика. Подумать только, не дать отоспаться после того, что произошло. Темные круги под глазами выдавали недолгий сон Сиэля, щеки, пусть и были бледными, но засохшие соленые дорожки слез отчетливо были видны на них. - Сиэль, просыпайся... – Себастьян сильно дергал его, звал и только через некоторое время мальчик раскрыл свои глаза. Сонно, но все же так красиво. Веки нелегко поднимались вверх, открывая темно-синий океан больших глаз, длинные ресницы верхнего века не хотели расставаться с ресницами нижнего. После того, как его сознание полностью проснулось, Сиэль подал хрипловатый голос: - Что? Себастьян еще раз улыбнулся, дергая его с кровати, чтобы тот немного приподнялся. До чего же легкий - небольшим усилием он поднял мальчика с подушки. - Собирайся, но тихо, мы должны уехать. – Он торопливо отправился к двери, проверять не идет ли кто-нибудь в палату. - Зачем? – не понимая, Сиэль тер сонные глаза. Себастьян посуровел, серьезно взглянув на мальчика. Фантомхайвы всегда задавали слишком много вопросов, поэтому их род на гране вымирания. Последний наследник, который обязан просто продолжить сильный дворянский род Англии. - Вставай с постели, быстро. Иначе, если не успеем, гроб забивать будут нам. Сиэль выждал паузу и, будто поняв все без лишних объяснений, натянул на ноги обувь и вскочил с постели. Чего еще ожидать, он уже вторую ночь спит в уличной одежде, в самом деле, как сирота. Странно, юноша не задавал более никаких вопросов. Умный мальчик, учится на ошибках, наматывает жизнь на ус, точно как Винсент, только вот один неверный шаг, один неверный совет - и все будет перечеркнуто, и эта маленькая холодная война за жизнь будет проиграна. Они быстро удалились из палаты, проходя через пожарный выход, на ходу вскрывая двери и замки. Фантомхайв не издал ни единого писка, ни единого слова, как будто был просто послушным перепуганным псом, который идет за первой попавшейся надеждой на спасение. В принципе в этом был один плюс - в своем спасителе он не ошибся, Себастьян не увезет его в местную канаву. Но, что если бы все было по-другому? В характерах Фантомхайвов было много изъянов, в частности странная вера тем, кто дает им то, в чем они нуждаются. Инверсия вещь внезапная и непредсказуемая, как думал я. Все с ног на голову, и, если хорошенько подумать, в совершенно нормальном состоянии. Я говорю о том, что если Ваша жизнь внезапно изменится, став инверсией всему, что было ранее, вы будете находить это нормальным, хотя, знаете, это нисколько не нормально. Нормально – это когда ты живешь обычной жизнью и находишь ответы на свои вопросы в гугле. Но, увы, гугл посоветует мне обратиться к психиатру, если в его поисковой строке набрать сущую ерунду моей жизни. Когда мы с Себастьяном сбегали из этой треклятой больницы, мне казалось, что мы бежим просто в никуда. Я не знал, зачем мы это делаем, но не задавал лишних вопросов и это совсем не из-за того, что был похож на сонную муху. Просто положиться на человека – важная деталь, чтобы не окаменеть окончательно. Я заснул с мыслями о том, что я ненавижу людей, которые убили моих родных, ненавижу человека, который убил Ангелину. Мне захотелось отомстить, по-настоящему, серьезно, кроваво. Но, сами понимаете, какие у меня были шансы на это. Почему-то я верил в то, что все планы в голове станут реальностью, в тоже время повторял себе, что это невозможно. Я обычный ребенок, который потерял все и у него остались силы на ненависть, ребенок, который упивается своей болью. Боль – двигатель моего личного прогресса. - Себастьян, куда мы идем? – спросил я, когда мы свернули на полупустую парковку. Мужчина ответил не сразу, он что-то торопливо искал в утренних лучах и оглядывался. В тот момент Михаэлис казался мне очень напуганным, излишне осторожным и, порой, неуклюжим. Но его можно было понять, не так ли? Физическая боль не дает разогнуться, морально он напряжен и, видимо, его волновало мое странное спокойствие, а я и понятия не имел, по какому поводу нужно поднимать шум. Если бы тогда я ощущал всю серьезность ситуации, я бы тоже вел себя, как загнанный зверь, цепляющийся за каждую ниточку надежды. - В безопасное место, Сиэль. – но как-то слишком неуверенно он сказал это, или же мне просто казалось тогда. Я мог надумывать себе все, что угодно, только моя голова, вопреки всему, что я пережил, была пуста. Короткое забытье. Мой глаз почти сразу заметил, как два раза моргнули фары машины, что стояла почти у конца стоянки. Себастьян тут же крепко схватил меня за руку и потащил в сторону «нашего спасителя». Я пытался идти как можно тише, и он, похоже, тоже, но вот безумно громкое эхо шагов раздавалось на всю подземную парковку. «Мы от кого-то убегаем?» - спросил я сам себя, то и дело, глазами выискивая тени во мраке, который едва озаряло восходящее солнце. Не успел я заметить кого-то, как Себастьян чуть ли не силком, немного жестко затолкал меня в старенькую леворукую иномарку, асам присел на переднее сидение. Шофер медлить не стал, и Михаэлису пришлось захлопывать дверь уже на ходу. Дурдом, подумал я тогда. - Себастьян! – я наконец-то нашел в себе силы завопить в полный голос, когда машина выехала на шоссе. На мой хриплый крик обернулся и человек, который вел машину. И, о Боги, какое удивление меня ждало, когда я увидел там человека китайской национальности! Я не помнил его имя, вообще плохо его запомнил, ведь виделся с ним только один раз, когда он был в сопровождении своей «подружки». Он улыбался, раскосые глаза прожигали во мне дырку, что даже не по себе стало. - Не больно похож на графа. Он сделал какое-то заключение, после того, как оглядел меня с ног до головы оценивающим взглядом. Что значит, не похож!? Хотя, да, он прав, этот оборванец в грязной футболке на графа даже издалека не походит. Да только я стал так возмущаться тогда, что сам от себя не ожидал. - Себастьян, объясни мне, что здесь происходит! – нет, я не просил остановить машину, выпустить меня. На то было две причины: я знал, что меня не выпустят, и лишний раз капать на мозг Михаэлиса никакого удовольствия не приносило, если учесть, что у него итак сотрясение, а еще, конечно же, мне не хотелось остаться одному посреди дороги. Я слышал тяжелый выдох Михаэлиса. От этого мой пыл немного спал к нулю. Только вот мужчина ни в какую не хотел ко мне поворачиваться и гордо представлял моему взору свой темноволосый затылок. Не очень приятное зрелище в такой ситуации, честно говоря. - Пожалуйста… - через какое-то время добавил я тихо. - Я не причиню тебе зла, Сиэль. Не увезу, не изнасилую, не убью, не брошу в канаву. Я не причиню тебе боли, не придам, не солгу. Верь мне, большего не прошу. – он перебил меня, быстро выговаривая эти слова. Меня как будто кипятком ошпарили, понимаете? Хотелось смеяться и плакать, я вообще во всем запутался, хотя недавно в моей голове был целый вывод о том, что произошло, мораль, которой я стал придерживаться. Теперь слова Себастьяна рушили во мне все представления о ситуации. - Кто-то охотится на мою семью? – спросил я снова, не принимая в счет предыдущую реплику. Я не понимал, кто я в этой странной игре, но одно мне было ясно как день: все серьезнее, чем мне кажется сейчас. - Кое-кто охотится на тебя, юный граф. – Теперь послышался голос Лау и фундамент, который я выстроил совсем недавно, рухнул. Если бы я успел построить стены, они бы сейчас падали с оглушительным треском. Это похоже на дебют, хотя ты уже очень давно играешь этот спектакль перед зрителями, идеально отыгрывая поставленную роль. Каждый раз, поднимая занавес, ты чувствуешь, что это твой дебют и совершенно не знаешь, как реагировать. Каждый хлопок звучит по новому, каждый свист эхом звенит в голове. Знаете, жизнь, ведь театр, но труппа никуда не годится. - Он убил твоих родителей, он убьет и тебя. – снова заговорил Себастьян мрачным голосом, смотря в боковое окно разочарованным взглядом. Почему он был грустным в тот час? Сожалел о том, что приходится все это рассказывать? Я уверен, что не только поэтому. Он, без сомнения, заботился обо мне, но я не понимал, не хотел понимать, почему до сих пор живу в неведении всего. Было такое ощущение, что я отрезан от мира. Я не знал, что произошло с моими родными, я не знал, какой жизнью они жили, что скрывали и почему были убиты, что за людьми они являлись на самом деле. И это неведение, а так же полученный результат сводит с ума, потому что в мыслях крутится один единственный вопрос: «За что?». За что умирают люди, которые были для тебя самыми лучшими на земле. Но, тем не менее, я не верил в совпадения, случайности или то, что они просто перешли кому-то дорогу. Не бывает ангелов на этом свете, все грешат и получают своё. Только почему-то эти выводы и хрупкое знание мелких деталей составляли крупную апорию в сознании. - Кто? – стояло молчание, я слышал шум колес и некачественной резины, ловил каждую кочку на дороге, выдавливая из себя единственный вопрос. Кто? Кем является тот, кто убил моих родителей, кто сломал мою жизнь, кто разрушил жалкие останки её, кто лишил меня смысла существовать дальше? Может быть, многие сказали бы, что если руки, ноги, голова на месте, остальное все приложится, но я уверенно поспорил бы на сей счет. К чему ноги, если уже некуда идти, зачем руки, если они опущены, зачем голова, разум и сердце, если нет уже никого, кому можно было бы верить, любить, доверять, считать родным? В этом вся человеческая жизнь, в этом её смысл. Чтобы было куда идти, чтобы тебя кто-то ждал, говорил, что любит, ценил, чтобы твои руки были заняты делом, чтобы ты что-то создавал и разрушал. Но, когда нет ни шанса, ни намека на нормальную жизнь, что остается? Глухо, тучно и мрачно спрашивать: «кто разрушил мою жизнь?». И если бы все было по-другому, если бы я не был Сиэлем Фантомхайвом, что было бы со мной тогда? Может быть, Бог распорядился бы иначе, и я прожил другую жизнь? Но я был и остаюсь Фантомхайвом, наследником проклятого рода. И пусть моя жизнь опорочена ложью. Мой отец и мать как-то жили, были счастливы, и я смогу. -White Wings Corps. – кажется, что Себастьян говорил это шепотом, но я слышал, моё сердце слышало. – Крупнейшая международная транзитная компания Англии. Ее глава - Эш Ландерс, влиятельный человек, наделенный английским пэрством. Я хмурил брови: о такой компании я ничего не слышал, пусть она и была крупнейшей в Англии. - Что моя семья могла сделать транзитной компании? – мое сердце билось сильнее, чем обычно. Я до ужаса боялся узнать правду, но это было необходимо. Хватит быть слепым котенком, убеждал я себя. Но в ответ я услышал тяжелый вздох Себастьяна. Он опустил голову, я видел, как темная челка упала чуть ниже, а потом он повернулся ко мне. На его бледном лице была написана болезнь: круги под глазами, неясный взгляд, грустная улыбка на ссохшихся губах, жуткий вид, но почему-то я был рад этой лживой улыбке. Всё в его жестах было ложью, но тогда мне было плевать. - Твой отец разрушил твою жизнь, Сиэль. ... Не передать словами, что я чувствовал в тот момент. Я любил отца, он был великим человеком, хорошим дипломатом, уважаемым лицом в аристократических кругах. Я гордился им, да и, когда-то, хотел быть похожим, брал пример с него. Теперь Себастьян, лживо улыбаясь мне, искренне, совершенно серьезно проговорил о том, что отец разрушил мою жизнь… Что хотелось бы мне тогда сказать? Что все это ложь, и у Михаэлиса нет никаких прав клеветать на моего отца? Или согласиться, выслушать, сделать выводы? Поверьте, я не знал, я не знал, куда деваться и кому верить. Сейчас такой человек был нужен мне как никогда. - Что ты говоришь? – я посуровел равно так же, как это сделал Себастьян, и чуть отстранился к спинке заднего сидения. Михаэлис понимал все по моему лицу, по глазам, которые, наверняка, были наполнены разочарованием, злостью и непониманием. - Выслушай меня… - настаивал мужчина, внимательно заглядывая мне в глаза. Но мои руки как-то сами сжимались в кулаки, и кости, почему-то, болели. Я напрягся всем телом, чувствуя, что сердце вот-вот вырвется из груди, меня настигало неизбежное чувство паники и страха перед неизвестностью… только бы чуточку света в той тьме, в которую я провалился, хоть кто-нибудь дал бы мне руку тогда. Но смог бы я принять хоть какую-то помощь? - Заткнись. Мой отец был замечательным чело… - Твой отец убивал людей. – сурово заговорил Себастьян, перебивая меня. Никогда не разочаровывайтесь в своих близких, никогда не старайтесь узнать всю правду о них, ведь даже у родителей много личин, которые они чередуют. Я всегда хотел быть похожим на своего отца, считал его эталоном. В доме он любил свою жену, в доме он любил своего сына, а за порогом ставил печать на приговорах людей, лишал их жизней. Даже у родителей много личин… - Откуда ты… - Дело в том, Сиэль, что я не просто прохожий, который подобрал маленького графа в клубе, привез домой, спас от верной смерти уже дважды, - я сидел в полном непонимании, и в тоже время, каждая часть мозаики складывалась в голове, находила свою вторую часть, - я батлер твоей семьи, дворецкий, если тебе так удобнее. «Дворецкий…» Я ничего не ответил. Он ничего не добавил.