Изумрудные волны

Прошло три года с тех пор, как Дэвид разговаривал с Максом в его капитанской каюте. Генерал-губернатор Ямайки устроил прием в честь юбилея Порт-Ройала, и Дэвид прибыл сюда вместе с начальником форта Монтего-Бей, где теперь служил. Он перебрался в этот небольшой город на севере острова несколько месяцев назад. Дэвид так и не сделал карьеру в управлении и не преуспел в торговле, хотя возможности ему предоставились. После путешествия на «Виттории» барон Стэнтон, впечатленный тем, что Дэвид сумел сохранить самообладание при разговоре с капитаном пиратов, предложил ему должность в торговом совете. Работы на заседаниях было немало, и барон нарадоваться не мог на своего старательного молодого коллегу. Дэвид был внимательным, исполнительным, вежливым и терпеливым в общении с самыми разными людьми. Это и заставило барона всерьез рассмотреть его кандидатуру на роль своего зятя. Мисс Стэнтон, питавшая к Дэвиду чувства еще со времен поездки из Европы, прямо сказала отцу о том, что Дэвид — единственный, кого она видит своим мужем. Барон рассудил, что Дэвид, успешно работающий в совете, сможет так же успешно управлять его земельными наделами, которых у него теперь было несколько. Новость о том, что барон заранее одобряет их союз, Дэвиду передала сама Элизабет. Эта новость застала его врасплох. Конечно, он знал, что ему, как и любому другому человеку, рано или поздно предстоит завести семью и детей. Мысль об управлении плантациями барона его не прельщала, и Дэвид искренне надеялся, что сможет продолжить работу в совете. В свои скорее дружеские, чем романтические отношения с мисс Стэнтон Дэвид решил не вдаваться: он всегда был сдержанным в чувственном плане и полагал, что уважительные и доверительные отношения важнее страсти. Часть его противилась принятому решению; его словно тянуло вперед, когда он пытался бросить на дно якорь. Он чувствовал себя так, словно кого-то обманывал — иногда ему казалось, что себя самого. Но намеченным планам в любом случае не суждено было сбыться. Все шло к помолвке; Дэвид стал частым гостем в особняке барона наравне с его приятелями, такими же плантаторами, как и он сам. Многих из них Дэвид знал по работе в совете, а теперь встречал и вне ее. Это его огорчало. Он был вежлив и приветлив с этими людьми по долгу службы, но их общество вызывало у него то самое чувство удушья, от которого он когда-то пытался сбежать на берега Девона. Теперь его не спасало даже Карибское море за окнами особняка. Как-то за очередным ужином один из друзей барона заговорил о рабах или, как он называл их, «черном золоте».  — Мрут, как мухи. Из десяти до места доплывают от силы двое, слишком дохлые для любого труда, — он покачал головой и отложил в сторону салфетку. — Мне срочно нужен хороший медик, чтобы быстро ставил этих лентяев на ноги. Барон Стэнтон заметил:  — Раз они больны, может, стоит сменить условия транспортировки? Вы сэкономите, а здоровые рабы станут усерднее трудиться. Плантатор усмехнулся.  — Не смешите. Этот ленивый скот не заслуживает лучших условий. Они же тогда совсем перестанут работать или, того хуже, возомнят себя равными нам. Вы вообще можете представить себе место, где такое возможно? Вопрос был риторическим, но удивительным образом Дэвид знал на него ответ. Еще удивительнее было то, что он решился его озвучить.  — На каперских судах, — Дэвид уточнил, — например, на «Терроре». Приятель барона посмотрел на него с недоуменным возмущением.  — И это образец для подражания? Свора разбойников с нечестивцем во главе? Вы говорите страшные вещи, сэр. Неужели мы должны взять за образец пиратский уклад жизни?  — Во многом у них есть чему поучиться. Например, товариществу и сотрудничеству. Мы грозим этим людям виселицей, но насколько мы отстаем от них в наших предубеждениях? Мужчина сузил глаза и отодвинул в сторону бокал с вином.  — В мире есть определенные правила, мистер Гринвуд. В нем есть те, кто лишен наших с вами прав, и есть те, кто отправляется на виселицу, нарушив наш с вами закон. Таков порядок вещей. Вы не согласны? Дэвид не выдержал. Он посмотрел на людей за столом, на их надменные лица, похожие на белые маски, и сказал:  — Нет, не согласен. Рабство не приведет ни к чему хорошему, и я уверен, что рано или поздно оно исчезнет. Что же до виселиц — помилования преступников дали бы больший эффект… Он говорил еще, спутано и много, а еще — страстно, пусть и сбивчиво. После его внезапной речи в зале воцарилась тишина. Она сохранялась до конца ужина, нарушаемая лишь робкими попытками мисс Стэнтон поговорить о прибывшем в город цирке. Дэвид покинул особняк раньше обычного. Он знал, что сделал глупость и подписал себе приговор, навсегда закрывший для него вход в дом барона, но чувствовал невероятное облегчение. Облегчение и свободу. Для него оказался закрыт не только дом Стэнтонов — ему также пришлось уйти из совета. Дэвид не жалел об этом. Случившееся огорчило мисс Стэнтон, но Дэвид, сохранивший с ней дружеские отношения, заверил ее, что так будет лучше для всех. В конце концов, он желал ей добра и не хотел делать ее объектом чужой ревности. Он опасался, что она может появиться. В итоге он нашел место при форте Монтего-Бей — больше административном, чем военном учреждении. Начальник форта, полковник Брэкхем, был ветераном Тридцатилетней войны и по складу мышления был ближе к морякам и военным, чем к плантаторам и торговцам. Он ценил Дэвида за скромность в быту, а его нежелание обрастать связями и заниматься торговлей считал признаком толковости. Путешествие в Порт-Ройал утомило полковника; после прибытия во дворец губернатора он немного пообщался с парой таких же ветхих стариков, как и он сам, и теперь отлеживался в выделенной ему комнате. Дэвид остался один. Он принимал пожелания скорейшего выздоровления для полковника, стоя у дальней стены зала, в стороне от основной части гостей. В их толпе он заметил нескольких старых знакомых, которые предпочли сделать вид, что его не знают. Дэвид не огорчался из-за их отношения и любовался видом из окна: с его места было видно гавань. Он уже собирался покинуть прием — он пробыл достаточно, чтобы уйти и не нарушить этикета, — когда по залу пробежал оживленный шепот. Дэвид обернулся и понял, в чем дело. В зал вошел Макс. Он был без парика; его черные волосы были перевязаны лентой — небрежно в первую очередь из-за их густоты и длины. На нем был бархатный багряный камзол, темные брюки и сапоги с широкими голенищами — никаких башмаков с лентами, кружевных чулок и панталон. Единственное кружево во всем его облачении украшало высокий воротник, который виднелся из-под камзола. Макс был без перчаток и сжимал эфес шпаги пальцами темной, почти черной руки. Казалось, загар делал его еще темнее — сразу было ясно, что перед тобой мореплаватель, а не оседлый житель. Несмотря на юный возраст, в его лице было что-то жесткое, даже жестокое, из-за чего оно словно заострилось, но становилось по-своему привлекательным. Макс был не единственным приватиром на вечере, но он был одним из самых известных. Для людей вокруг он был диковинкой, как и когда-то давно для леди Уидлрой на «Доходной». Жены плантаторов прятали лица за веерами и переговаривались о том, что он — бывший невольник. Однако по виду Макса было ясно, что это он считал всех вокруг забавными экспонатами. Он прохаживался по залу с таким видом, словно попал в зверинец и пытался развеять свою скуку. Сопровождавший его африканец делал страшные гримасы; пара особенно впечатлительных леди даже вскрикнули, и Макс только посмеивался, довольный такой выходкой. Его глаза походили на два зеленых уголька, которыми он лениво осматривал людей вокруг. Наконец, они остановились на Дэвиде. Выражение его лица одновременно смягчилось и стало хищнее. Он устремился к нему через весь зал, и Дэвид не знал, куда деться от всеобщего внимания, внезапно устремленного и на него тоже. Дэвид улыбнулся ему.  — Макс, здравствуй! Не ожидал тебя здесь увидеть. Макс, пристально его разглядывавший, приподнял бровь.  — Я на приеме у генерал-губернатора Ямайки, он решил вспомнить старых друзей с Тортуги. Вопрос, что ты здесь делаешь?  — Я сопровождаю полковника Брэкхема из Монтего-Бей.  — Ясно. Очередной старый козел использует твою спинку для того, чтобы ты тягал на ней его проблемы?  — Это не так, я… Макс не обратил внимания на его протест. Он схватил Дэвида за руку и осмотрел его манжеты. Он недовольно сказал:  — Где мои запонки? Макс и правда отправлял ему запонки с небольшими рубинами, но пользоваться его подарком Дэвид не стал. Он хотел создать в Монтего-Бей приходскую школу, но средства на нее, в том числе запонки, исчезли вместе с хранителем фонда. Дэвид честно признался в этом Максу, извиняясь за такое неудачное применение его подарка. Макс посмотрел на него несколько секунд и громко расхохотался.  — Боже, Дэвид, ты неисправим. Слова и смех Макса были беззлобными, но все же задели Дэвида. Макс это увидел. Он сказал:  — Только не надо здесь рыдать, иначе я тоже расплачусь, — он говорил с издевкой, но в его глазах промелькнуло настоящее сочувствие. Дэвид кожей ощущал устремленные на них взгляды; он спросил:  — Так… что ты хотел? Макс перестал улыбаться; его взгляд стал нечитаемым.  — Хотел поговорить. Мне нельзя этого делать? Дэвид в замешательстве убрал свою руку из руки Макса, который все еще держал его за запястье.  — Просто сейчас здесь много… Макс вздохнул.  — Да, я вижу. Целое стадо баранов вокруг. Мы можем встретиться позже? В восточной части поместья есть беседка. Через час там никого не будет, — Макс произнес эти слова так, словно гарантировал отсутствие других людей рядом. Взгляды людей вокруг становились невыносимыми, и Дэвид быстро кивнул. Через час он поднялся к беседке. Она стояла на возвышенности в отдаленной части сада. Эта часть была не такой ухоженной, как приближенная к дворцу, но в такой заброшенности было свое очарование. Кроме того, отсюда открывался изумительный вид на бухту. Взошла луна, звездное небо наклонилось совсем низко к земле и дрожало над ней, как серебряная рыбацкая сетка. В воздухе стоял запах соли и цветущих магнолий, оглушительно стрекотали цикады. Дэвид старался унять странное волнение, схожее с тем, какое, наверно, испытывают возлюбленные перед свиданием. Сравнение было неуместным, и он гнал его от себя вместе с воспоминаниями о письмах Макса и мыслью, что — возможно ли? возможно ли, что для него это свидание? Макс продолжал писать ему все это время. Он хвастался, делился своими достижениями и своими мыслями, но иногда он писал Дэвиду совсем о другом — о своем отношении к нему и о своих чувствах. Он вспоминал их первую встречу и «Доходную». «Я окружен безрассудными смельчаками, но я так и не увидел никого безрассуднее тебя, когда ты пил тот ром на палубе. Ты выглядел так, словно готовился умереть. Я был уверен, что ты умер, когда ты упал на пол. Все вокруг смеялись, называли тебя нежным и слабым, и, если с первым словом я согласен, со вторым я не соглашусь и под страхом собственной смерти». Иногда Макс писал ему слишком личные, откровенные вещи, о том, о чем Дэвид боялся даже думать. Мало того, что в одном из писем он открыто сообщал: «Мужское общество меня прельщает не меньше женского — а в некоторых сторонах и больше». В другом письме он перечислил все, что считал привлекательным в мужчинах, полностью описав внешность Дэвида. «Увы, лишь один человек из встретившихся мне обладает такими достоинствами». Дэвид счел бы за совпадение перечисление медных локонов, зеленых глаз и худых ног, но в конце Макс написал: «Ты, возможно, считаешь это злой шуткой с моей стороны, но я далек от шуток, Дэввид. Для меня красив лишь тот, кто хотя бы отдаленно походит на ттебя». Дэвид убрал это письмо дальше, чем все остальные. Он спрятал его от самого себя, потому что его обжигало стыдом при одной только мысли об этих строчках. Макс поднялся в беседку чуть позже него. Он сел на мраморную скамью рядом с Дэвидом и вслед за ним посмотрел на бухту, где темнели мачты кораблей. Дэвид указал на один из них.  — Это «Террора»?  — Нет, — Макс приподнялся и облокотился на парапет. — Отсюда ее не различить, потому что ее закрывает какой-то уродливый бриг. Будь мы поближе, ты бы увидел, какая она красивая. Дэвид улыбнулся, не глядя на Макса.  — Я верю.  — Мы давно не чистили дно, и украшения подпортило в последнем походе... ее сильно потрепало. Ребята отдохнут, и мы где-нибудь починимся. Дэвиду было приятно слышать слова Макса. В них было что-то зрелое, взрослое и в то же время по-юношески восторженное.  — Сколько судов стоит в бухте? Я пытался сосчитать и сбился.  — Когда как. В сезон штормов их количество меняется… Они начали говорить о гавани Порт-Ройала, о пошлине на швартовку, о других портах, а потом обсуждали торговую политику Голландии, черепаховый суп, укрепление Испании, страшные истории о Саргассовом море — они говорили обо всем на свете. Это было легко, ведь они просто продолжили обсуждать то, о чем вели свою переписку. Их беседа была свежей, как ночной воздух вокруг, и Дэвид никак не мог ею надышаться. Он остановил Макса только тогда, когда тот начал говорить о том, какая король Вильгельм лживая свинья.  — Да и черт с ним, — Макс махнул рукой. — Есть о чем поговорить, кроме него. Например, о том, как ты оказался в Монтего-Бей. Макс был в курсе его переезда, но он не знал его причины. Дэвид не писал ему об этом. Он помолчал и начал рассказывать. Он говорил, иногда срывающимся голосом, рассказывал, как потерял расположение барона и его окружения и почему оказался в немилости у совета. Он первый раз за все время смог облегчить свою душу и вслух заявить о том, что не жалеет о случившемся. Макс слушал его внимательно, не перебивая. Он взял Дэвида за руку в середине его рассказа и продолжал держать ее в своей, даже когда тот закончил. Они сидели молча, и Макс разглядывал его ладонь, на которой остался шрам от ножа. Макс провел по нему пальцами.  — Болит? Дэвид улыбнулся.  — Нет, конечно. Это только шрам. Макс кивнул, все еще разглядывая его руку.  — Извини, — сказал он, наконец. — Извини за порез.  — Из всего, что ты сделал, ты решил извиниться передо мной за порез? — Дэвид говорил шутливо, и Макс посмотрел на него со смущенной улыбкой.  — Ну, должен же я хоть за что-то извиниться. Дэвид улыбнулся в ответ, не отнимая своей руки от руки Макса. Побережье, залитое лунным светом, напомнило ему о той ночи, когда они выжили в шторм. Луна тогда так же освещала воду вокруг них, и сейчас суша почти сливалась с морем, превращаясь в такую же бесконечную синеву. Макс вдруг спросил:  — Не хочешь посмотреть корабль?  — Думаю, я не готов отправиться в самое сердце ужаса, — Дэвид отшутился, ссылаясь на название корабля.  — Ну, корабль и переименовать можно, если что. Макс говорил об этом между делом, как о пустяке, но Дэвида его слова немного встревожили.  — Зачем же? Это его имя. Как имя человека, разве нет?  — Иногда можно что-то поменять, если есть веский повод. Макс все еще держал его руку в своей и смотрел на нее, не поднимая взгляд на Дэвида.  — Тебе нравится в Монтего-Бей? — спросил он. Тревога Дэвида немного усилилась, но он спокойно ответил:  — Меня все устраивает.  — Устраивает. Тебя все устраивает, даже когда к тебе относятся как к… — Макс отпустил его руку, поднялся на ноги и заходил по беседке. Дэвид сказал:   — Простая жизнь тоже может быть насыщенной, совсем не обязательно... Макс его перебил:  — Да, да. Опять этот пуританский бред про сдержанность и скромность, — он остановился и посмотрел на Дэвида. — Дэвид, сколько можно обманывать себя?  — В чем?  — В том, что в этой жизни твои правила тебе только мешают. Они не нужны, они созданы теми, кто не считает за человека меня, кто не уважает тебя… Зачем они тебе? В чем их ценность?! Он скрестил руки на груди и отвернулся от Дэвида. Дэвид подошел к нему и тронул за плечо. Он не понимал, почему Макс вдруг так вспылил. — Я не стремлюсь к большему, Макс. Макс вздохнул. Он повернулся, протянул руку и осторожно поправил воротник Дэвида.  — Поплыли со мной? Дэвид надеялся, что этот вопрос остался в прошлом.  — Макс…  — Мы можем путешествовать вместе, можем отправиться, куда угодно — мы все что угодно можем делать, я все для этого приготовил!  — Ты можешь путешествовать один, ты можешь бросить пиратство, я…  — Да при чем здесь пиратство, черт возьми! Я не про это! Я хочу быть с тобой! Осознание того, в чем дело — горькое, сильное, безнадежное — накрыло Дэвида с головой, подтверждая подозрения, уже давно жившие в его душе. Макс грустно улыбнулся. — Я вижу, твои широкие взгляды недостаточно широки для подобного. Он покачал головой и продолжил:  — Я тебя и пальцем не трону. Сиди в своей каюте, хочешь, я выделю тебе отдельную, — его голос дрожал, — я собрал столько книг, и мой лоцман, он очень умный человек, я хорошо плачу ему, я знаю, ты захочешь общаться с кем-то кроме меня…  — Макс… Дэвиду было невыносимо видеть его таким, таким просящим и уязвимым, потому что за прошедшие годы его ответ не изменился.  — Макс, нет. Я не могу принять твое предложение. Слова прозвучали чуть жестче, чем хотел Дэвид. Макс не отвечал. Он отступил назад, в тень, и Дэвид не видел его лица. За несколько секунд его молчания вокруг словно стало темнее, казалось, даже стрекот цикад стал тише. Эта тишина была зловещей. Макс шевельнулся, его лицо показалось из тени, и Дэвид невольно вздрогнул от его взгляда. Макс медленно развернулся и вышел из беседки; чуть дальше в саду к нему присоединилось несколько темных силуэтов. Дэвиду не хватило смелости, чтобы его окликнуть. Скоро о «Терроре» стали говорить с настоящим ужасом. Она в прямом смысле терроризировала Карибы и побережье Южной Америки. Не только испанские суда — французские и английские корабли становились жертвой жуткого галеона после того, как на нем поднимался черный флаг с песочными часами. Через месяц после их встречи команда Макса потопила британскую бригантину, перед этим взяв ее на абордаж и перебив всю команду. Случаи повторялись один за другим, и Британия открыто заявила, что в Лондоне для Максвелла Вуда приготовлена самая крепкая веревка. Дэвид пребывал в отчаянии. Он чувствовал себя грешным, ужасным человеком, ведь, как ни пытался он молиться за души несчастных, попавшихся на пути злополучного корабля, он молился только за его капитана и за то, чтобы он остановился. После их встречи он написал длинное, обстоятельное письмо, в котором чуть ли не просил у Макса прощения за то, что не принял его предложение. Он писал Максу о мирной жизни и скромном доме, о спокойном месте среди неспокойного мира, он писал, что готов быть с ним рядом. На письмо не ответили, и Дэвид написал еще одно, отчаяннее предыдущего. Вышло еще хуже: ему пришел ответ, но в конверт было вложено его собственное письмо  с нераспечатанным сургучом. Макс его не читал. В какой-то момент он даже хотел покинуть Вест-Индию и отправиться в Англию, но такое решение показалось ему малодушным. Он не хотел сбегать, он не хотел бросать Макса. Кроме того, он не был уверен, что бегство поможет — он не удивился бы, если «Террора» всплыла у берегов Темзы. В тавернах и на рынках он слышал жуткие истории о том, во что превратилась «Террора» и ее команда, состоявшая теперь из головорезов. «Капитан «Терроры» одержимый человек. Они с ребятами делили полученное добро, столько всего вынесли с этого фрегата, и Сэм хотел спросить его о курсе, подходит к нему, спрашивает, а он его даже не слышит, стоит всклокоченный, рубашка порвана — и вдруг начинает все швырять и крушить, как безумец, — весь этот фарфор, который они награбили». Дэвид возвращался домой чуть ли не в слезах и писал письма, снова и снова, с просьбами прекратить, с требованиями прекратить, с предложениями встретиться, с заверениями в том, что его отказ не означает, что Макс ему безразличен и он его не любит. Он видел в происходящем свою вину и с готовностью отправился бы на виселицу сам, но понимал, что это ничего не изменит или сделает только хуже. Он писал свои письма в никуда и не знал, как ему успокоить Макса. Макса, не видевшего разницы между человеческими жизнями и чернильницами, которые он когда-то скидывал со стола от злости и обиды на то, что не все идет так, как он хочет. А потом по Антильским островам прокатилась новость о том, что «Террора» затонула. Якобы она разбилась о риф, и каботажные корабли наткнулись на ее обломки у Гаити. Дэвид был сломлен. Он наплевал на собственные принципы и заливал свое горе ромом — он пил его через силу, как тогда, на «Доходной». Он умер бы, если бы не перестал, но вскоре услышал, что «Террора» потопила испанское судно. Через несколько дней получил бутылку, набитую золотыми монетами. Он прижимал ее к себе и плакал от радости, потому что эти монеты были для него дороже тысячи тысяч песо.

***

На берегу виднелся свет домов и хижин. Их было немного, скромная россыпь огоньков в синей темноте наступившей ночи. Монтего-Бей был маленьким, ничем не примечательным прибрежным городком — обычно, но сейчас здесь был пришвартован голландский корабль с грузом серебра; он стоял в бухте под британским флагом, но Макс знал, кому он на самом деле принадлежит. Наверняка об этом знали и в форте. И наверняка кто-то догадывался, что об этом может знать он. Он достал из портупеи подзорную трубу и осмотрел побережье; он высматривал один, конкретный огонек, но не знал, как именно его различить. Для него Монтего-Бей был примечателен кое-чем еще, поважнее голландского корабля. И это вызывало у него замешательство. Макс часто вспоминал слова, которые Дэвид сказал ему годы назад при первой встрече. «Я тебя не обижу». Если бы! Он обидел, он так сильно его ранил, как не ранила бы и шпага, проткнувшая грудь насквозь. Только что он мог с этим поделать? Хотел ли, мог ли он за это мстить?.. Некоторое время назад «Террора» попала в штиль к востоку от Багамских островов; вся его команда загибалась от обезвоживания и голода. Макс лежал в своем гамаке, бессильный что-либо изменить. Он ничего не мог поделать, он терял своих людей, а потом начал терять связь с реальностью. Гамак слегка раскачивался, и ему казалось, что ему снова десять и он на «Доходной», спит после дня работы на шхуне. Он закрывал глаза и видел, как Дэвид приходит проверить, на месте ли он. Он втайне сожалел о том, что штиль прекратился и паруса «Терроры» наполнил ветер: он хотел забыться в этом мираже, чтобы он стал последним моментом его жизни. Он не хотел возвращаться в реальность и вспоминать о том, что Дэвид отказался от его предложения. Отказался от него самого. Что бы Макс ни делал, где бы он ни был — он никогда не забывал человека, спасшего ему жизнь. Человека, который проявлял к нему только терпение и сострадание и сводил этим с ума. Он помнил о Дэвиде, когда выживал и добивался, думая, что новости о его поступках дойдут до Дэвида, и он узнает о том, чего Макс достиг, что он смог, что он сотворил. Что он вытворяет. Ведь — уж лучше пусть Дэвид думает о нем с отвращением и ужасом, чем не думает вообще. Незримо Дэвид всегда был рядом с ним — вместе с осознанием того, что физически рядом его нет. Когда команда пировала на палубе «Терроры» после захвата корабля, Макс закрылся в своей роскошной капитанской каюте и плакал, сидя на полу и прижав колени к груди: он думал, что к этому времени они будут уже вдвоем. Он размышлял о том, что Дэвид сказал бы о его поступках — и совершал их ему назло. В страшные моменты он обхватывал себя рукой, представляя, что держится за плечо Дэвида, как тогда, в шторм. Кроме Дэвида у него не было ничего. Так он думал. А потом случился мятеж. К этому все и шло: последние походы были неудачными, старые люди уходили из команды, качая головой — или покидали ее мертвыми, оставаясь рядом до конца из чувства слепой верности. Команда теперь состояла из людей без принципов и без чувств. Именно поэтому он не мог их возглавить: у него, к сожалению, чувства еще оставались. Его высадили на одном из островов рядом с Гаити. То, что ему сохранили жизнь, лишь унизило его, и он поклялся использовать сохранившийся шанс на полную и вернуть себе все и даже больше. Именно тогда он понял, что так же, как он не мог без Дэвида, он не мог без «Терроры». Если без Дэвида он лишился бы путеводной звезды, компаса, маяка, то без «Терроры» он был лишен рук и ног, он был лишен своего тела. Он снова собирал команду по частям, он шел на уступки и уловки, сдерживал себя, сохранял холодный ум, чтобы вернуть себе свой корабль, который оказался в руках подонков. Он выгрыз путь обратно зубами и выцарапал его кинжалом, оставив за собой кровавый след. Он вернул себе «Террору», вернул людей, но теперь смотрел на Монтего-Бей и понимал, что завладеть судном возможно, а вот человеком, похоже, нет. Его корабль подходил все ближе к берегу, и ему нужно было принять решение. Он может отправить на берег лодку. Он может объявить Дэвиду ультиматум — Дэвид согласится, он уже говорил, что будет готов остаться, если от его решения станут зависеть жизни людей. Ведь в самых диких мечтах Макс уже думал о том, чтобы принудить его остаться на «Терроре» силой. Но нужен ли ему будет такой Дэвид? Сломленный, вынужденный жить так, как он не хочет?.. Нет. Ему нужен только настоящий — правильный, упрямый и светлый, как лучи утреннего солнца на воде в заливе Элда. Макс помнил ее цвет: из-за дна залива она была почти зеленой, светло-изумрудной. Или… или. Через полчаса они подойдут достаточно близко, чтобы атаковать форт. Когда пушечное ядро попадает в стену, оно в лучшем случае обрушивает ее и сразу погребает людей под камнем и кирпичом, убивая их на месте. В худшем — осколки ядра, дерева и стекла впиваются в тело человека, и он истекает кровью, умирая в невероятной боли. Макс смотрел на берег и не сразу услышал голос их боцмана.  — Капитан? Капитан, подготовить расчеты? Макс лениво убрал подзорную трубу в портупею. — Нет. Идем дальше. Проложите курс вдоль побережья к востоку отсюда. — Но… Макс развернулся к мужчине.  — Идем. Дальше. Его низкий, тихий голос не предвещал ничего хорошего, и боцман кивнул прежде, чем их капитан придет в ярость.