Someone Else's Dreams

Такое случается с Тайлером очень часто: плохие дни. Тяжелые дни. Он просыпается от звона будильника утром в среду. Это вторая ночь за последние трое суток, когда он не делит сны с Джошем, и он не может понять, почему так разочарован. Из окна не светит солнце, это еще один серый, дождливый день. Он не хочет вылезать из постели. «Я заболел», — думает он в один момент. Чем бы не страдал Джош, это заразно. Он начинает перебирать разные симптомы, но список оказывается коротким. Он не чувствует боли. Он ничего не чувствует. — Нет, — шепчет он в потолок. — Пожалуйста, только не это. Тайлер опирается на локоть, чтобы достать до своей тумбочки. В ящике две книги — запылившаяся Библия и потрепанный ежедневник. Игнорируя первую, он открывает календарь и достает ручку из спирали. На квадратике среды он выводит огромный Х. В этом месяце нет больше Х («пока что», — шепчет голос на краю сознания, вкрадчиво и зловеще), но в предыдущем месяце их два. В трех месяцах до этого нет ни одного, но Тайлер знает, что, если посмотрит достаточно далеко, там будут целые недели, заполненные Х-ми. Месяца, заполненные ими, дни, проигранные демонам в голове. Один Х это не страшно. Даже два — это ничего. Нет причин для того, чтобы руки дрожали, а глаза жгло. Но он так слаб. Тайлер закрывает ежедневник и убирает его обратно в ящик. Когда он падает обратно на подушку, он обессилен. Он знает, что сегодня не выберется из постели. Тайлер утешает себя фактом, что в этом году он ни разу не пропускал школу (не то что в прошлом году, но нет, он не будет думать об этом, ведь сейчас не время). Тайлер может себе позволить один день. День для отдыха и восстановления сил. День для молитв. Ему бы встать и сказать маме, что он плохо себя чувствует, но он не может. Его конечности кажутся замороженными, и импульс, необходимый для изменения их формы, вне его тела. Он хочет написать Джошу, сказать что-нибудь об отсутствии совместных снов, но он не может даже дернуть пальцем. Для его же пользы. Тайлер лежит, застрявший в этом месте, как муха в паутине, пока его мама не заходит. — Тай, милый? Ты встал? — Я заболел, — говорит он. — Можно я не пойду в школу? Мама хмурится и входит в комнату. Она все еще в пижаме, ее руки скрещены, а уголки губ опущены от волнения. — Что болит? Все, — хочет сказать Тайлер. Везде. Но он не может так ответить, хоть это и кажется правдой. — Голова, — лжет он. Она издает сочувствующий звук. — Я позвоню в школу. Тебе нужно что-нибудь, пока мы не ушли? Ненавижу оставлять тебя дома одного. — Закроешь шторы? Свет мешает. И потом Тайлер остается один в большом, пустом доме. Он должен чувствовать себя в безопасности под кучей одеял в тихом, темном месте, но он чувствует тесноту. Ему тесно в этом доме, тесно в своем теле, тесно в своем разуме и своих мыслях. Нет ничего безопасного в его голове. Нет ничего безопасного в голосе, который звучит, как его собственный, голосе, что иногда звучит на краю его сознания и говорит ужасные вещи. — Уходи, — шепчет Тайлер. — Пожалуйста, уходи. И он пропадает. Он может убрать этот голос сейчас. Тайлер не настолько слаб, чтобы он поглотил его. Пока что, — шепчет вкрадчивый голос из клетки в подсознании. Он бьется эхом по стенкам черепа, звуча снова и снова. Пока что. Тайлер лежит на кровати весь день, глядя, как тени на стене перемещаются и меняются и как время проходит мимо, и чувствует беспомощность и неспособность взять себя в руки и остановить это.

***

Джош ненавидит ходить к доктору. Комната ожидания — холодное, серое место, где даже почитать нечего, кроме журналов о домохозяйстве и старых женских романов. Болезнь у него ассоциируется с физической болью, и сидеть здесь с больными людьми без какой-либо болезни — все равно, что быть изгоем. Из-за этого он чувствует себя виноватым, будто он отвлекает доктора от настоящих пациентов. Маленькая комната ожидания с неудобными стульями — место безнадежности. В воздухе висит страх. Она как лимбо, чистилище, промежуток между адом и адом. Джош не видит другого выхода, ведь цель его визита — рассказать почти незнакомцу о проблемах, которые он сам не готов признать. Единственная успокаивающая его вещь — тетрадь на коленях. Он неудобно сидит, скрестив ноги так, чтобы скрыть тетрадь от любопытного взгляда мамы. Он бы поставил стул между ними, если бы это не было грубо и если бы он был уверен, что его мама не уедет, пока он будет сидеть у доктора. В этой тетради он записывает свои сны. Эти сны странные. «Странность — это просто недопонимание,» — твердил Тайлер прошлым вечером. — «Так что давай понимать их.» Не то чтобы Джош был скептической Скалли, а Тайлер либеральным Малдером* (не важно, насколько скептически он относится к идее того, что сны посылает Бог). Честно говоря, Джош не знал, как познавать эти сны. Словно это такое обширное явление, которое, даже посвяти они всю жизнь его изучению, не станет менее загадочным. Как самовозгорание или рост продаж в Бургер Кинге. Тем не менее, если Тайлер хочет разобраться во снах, Джош будет разбираться. С удовольствием. По какой-то непонятной причине Тайлер не кажется встревоженным их положением — их связью с Джошем. Он кажется зачарованным. Это немного нелепо для Джоша — кто-то хочет добровольно проводить время с ним, кто-то не прячется от такой безумной штуки, как совместные сны. Тайлер предложил записывать сны максимально детально, и точно этим Джош и занимается. Это задание волнующее. Он выкидывает все смущающие части: как больно ранить Тайлера, как хорошо Тайлер выглядел, несмотря на пыль, грязь пустыни и засохшую морскую воду. Джош чувствует себя обязанным написать о том, как он был заперт в своей голове и был вынужден быть лишь свидетелем собственных действий. Он вспоминает, что слышал голос, он говорил с ним в его же голове в пустыне. Джош не помнил об этом. И хотелось бы снова забыть. Медсестра входит в комнату ожидания и называет его имя. — Хочешь, пойду с тобой? — спрашивает мама, хватая свою сумку. — Нет, — быстро отвечает Джош. — Мне не пять лет. Я могу сделать это сам. Он видит уязвленное выражение на ее лице и знает, что его накрывает страхом и тревогой и что он ранил ее. Ему стыдно, но он ничего не может поделать. Он лишь притворяется, что не видит ее покрасневшего от стыда лица, когда она садится обратно. Обдумывание и извинения вне его сегодняшнего репертуара. Он лишь жалеет, что не принял еще одну таблетку перед выходом из дома. Если в комнате ожидания плохо, то в кабинете доктора еще хуже. Медсестра тыкает и подталкивает его, измеряя температуру, пульс, а также рост и вес (две вещи, заставляющие его чувствовать себя неуверенно и без комментариев незнакомцев, спасибо большое), и ему максимально некомфортно. Несмотря на слова о том, что ему не пять лет, сейчас он чувствует себя как пятилетний. Как самый маленький, самый испуганный пятилетний ребенок. У Джоша один доктор с детства. Это добрый пожилой мужчина, который все еще делает заметки в блокноте, игнорируя компьютер в углу кабинета, на котором медсестра что-то шумно печатает. — Так на что жалуемся, Джошуа? Чувствуешь тревогу? — Наверное, — бурчит Джош, теребя угол своей тетради. Он не захотел оставлять ее в коридоре на случай, если его мама решит заглянуть. — Я смотрю, ты провел хорошее времечко в больнице после панической атаки. Можешь рассказать мне об этом? Число вопросов, на которые ему приходится ответить, кажется бесконечным. Чем больше он говорит, тем меньше он себя чувствует. В итоге он пытается все преуменьшать. В скорой помощи произошло недоразумение. Паническая атака не была такой ужасной. Он не сталкивается с ними часто, нет. Джош ненавидит себя за каждую ложь. Он как будто вообще больше не контролирует свой рот. Почему его гордость настолько сильнее здравого смысла? В конце концов, доктор ничего не может сделать без сотрудничества Джоша. Он разочарован в Джоше так же, как тот — в себе, что только злит его. Это не легко. Чего этот мужик хочет, чтобы Джош выплеснул всю свою грязь на полированный кафельный пол? Что ж, нахуй это. Он дает Джошу только рецепт для тех же таблеток, что дали ему в больнице, и советует принимать их перед сном, чтобы не чувствовать сонливость днем. Джош даже не говорит спасибо или до свидания. Он сжимает бумажку в руке и немного мнет ее, выбегая из кабинета. Джош видит замешательство, непреодолимую беспомощность на лице мамы, когда она замечает его. Он видит это. Но это его не волнует. Забота тоже не в его репертуаре сегодня. Пока ему выписывают справку, он пишет Тайлеру. я возвращаюсь в школу завтра (Отправлено в 16:17) Тайлер, который обычно быстро отвечает, молчит. Уроки кончились, и он уже должен быть дома, но экран гаснет, а входящих нет. Проходит десять минут. Двадцать. Затем фармацевт называет его имя, и Джош платит за выписанное лекарство, накручивая себя из-за нехватки денег и отсутствия работы. По дороге домой Джош так сильно сжимает телефон, что может его сломать. Как это тупо — писать Тайлеру первым. Их слабая дружба, очевидно, испаряется утром. Она построена на зыбучем песке — и обречена. — Джош, — тихо говорит мама, когда они подъезжают к дому. — Что случилось на приеме у доктора? — Со мной все в порядке, — отвечает он. — Так что ты, Эшли и все остальные можете перестать обращаться со мной, как с неизлечимо больным. Доктор сказал, все нормально, так почему бы тебе не забить? — Никто так не думает о тебе, — резко говорит она. Джош не отвечает. Он открывает тетрадь и притворяется, что читает, переворачивая страницы слишком часто, но на самом деле просто пялится в буквы и тихо закипает. Мама не говорит больше ни слова до самого дома. Там Джош сразу же устремляется к своей комнате. По дороге он цепляет взглядом Эшли, готовящую ужин на кухне (завтрак на ужин — единственное, что она может приготовить). Когда она его видит, ее губы по привычке складываются в улыбку. Джош не улыбается. Он проходит мимо, закрывая и запирая дверь своей спальни. Джош кидает пузырек с таблетками на тумбочку, где лежит первый такой, и падает на кровать. Потирая ладонями глаза, он хочет переделать весь этот день от начала до конца. Уходя спать прошлым вечером после шутливого сообщения Тайлера «Увидимся во сне? Хаха. Оставайся в живых в этот раз.» и одной таблетки, Джош чувствовал себя на вершине мира. Но утро пришло без каких-либо снов, а телефон молчал. Целый день прошел в уклонении от разговора с Эшли, без какого-либо прогресса в рисунках, которые он начал, и постоянной проверке телефона. Даже сейчас он прижимает его к груди сверху сердца, а тот молчит. И когда он наконец-то получает ответ, тот кажется разрядом дефибриллятора на груди. Сердце уходит в пятки, а Джош щурится от яркого экрана. звучит круто. Соберем больше доказательств завтра? Теперь у меня? (Получено в 16:41) И в этот момент горечь целого дня испарилась. Он пишет ответ и откладывает телефон в сторону, решая подождать хотя бы минут десять перед отправкой, чтобы не выглядеть таким отчаянным — потому что он в отчаянии. В таком, блять, отчаянии. Не дай Бог кто-то увидит его таким, какой он на самом деле. Это реально пугающая мысль. Джош хочет (не впервые) быть собой из снов: уверенным, храбрым, прощающим. Закрывая глаза и ожидая обещанные десять минут, он думает о Домике на дереве, загадке, которая вот-вот решится в его снах. Он хочет оказаться там. И когда он засыпает, его желание исполняется.

***

Пальцы Джоша прижаты к шершавому дереву пола первого домика. Он тормозит, смотря вниз на загорелое лицо Тайлера. Тот сияет, и, хотя его зубы не самые ровные, от его улыбки грудь Джоша сжимается. — Наконец-то, — выдыхает Тайлер. — Правда? — он собирается нажать, но снова останавливается. — Я не знаю, что мы там увидим. — Не узнаем, пока не увидим, — обнадеживает Тайлер. — Давай! Джош смеется. — Ладно. Он толкает. Крышка пола откидывается назад с резким звуком удара дерева о дерево, исчезая из виду. Джош щурится, но не может ничего увидеть в темноте. Там чернильно глубокая темнота, которой не касается свет леса. Там нет звука, нет даже запаха. Но Джош не напуган. Он вытягивает руки наверх, хватается за края и подтягивает себя в прохладный, темный домик. Мгновение он сидит в темноте. Когда он смотрит вниз, чтобы позвать Тайлера, он видит, что Тайлер пропал. Веревочная лестница пуста. И тут Джошу становится страшно. — Тайлер? — зовет он. Нет ни ответа, ни движения веревки, которое бы говорило о его недавнем присутствии тут. Он словно был выдернут с Земли. Нахер Домик на дереве. Если Тайлер в беде, то помочь ему важнее. Он снова зовет парня, собираясь спуститься в отверстие, но вдруг кто-то словно включает свет. — Куда ты? — спрашивает голос, но этот голос кажется слишком молодым для Тайлера Джозефа. Джош не решается уходить, моргая против яркого света. Помещение оказывается сравнительно маленьким, размера обычного домика на дереве, но стены выбеленные, яркие и чистые. Здесь нет окон, одна лампочка висит наверху и излучает белый свет. В середине комнаты толстый ствол дерева, веревочная лестница ведет к потолку, где виднеется еще один люк. В углу сидит ребенок, семи лет максимум, его ноги скрещены, а рядом по полу разбросаны покемон-карты. Он рассматривает Джоша так же, как тот рассматривает его. Чего бы он не ожидал увидеть здесь, ребенок в этот список не входил. — Оу… Привет. Я потерял друга. — Он здесь, только в другом времени, — отвечает мальчик. У него темные волосы и глаза и дрожащий робкий голос. Когда он улыбается, Джош видит его кривые маленькие зубы, и все вдруг обретает смысл. Это и есть Тайлер Джозеф. Джош медленно поднимает ноги обратно в домик. Крышка люка рядом, и он закрывает ее, блокируя свет из леса. Тайлер тихо и любопытно следит за ним из угла. Джош показывает на потолок, где продолжается лестница. — Могу я подняться? — Если хочешь. Но… Если у тебя есть минутка… Если ты не занят, знаешь, как играть в Покемонов? — спрашивает Тайлер, опуская взгляд на разбросанные карты; ребенок пытается найти смысл в том, чего не понимает. — Никто не научит меня. Джош не играл в карты несколько лет и немного растерял форму, но кого он пытается обмануть, конечно он помнит, как играть в Покемонов. Не зная, что делать, он опускается на колени перед Тайлером и повторяет его позу со скрещенными ногами. Когда он протягивает руки, маленький мальчик собирает карты и передает ему. Джош выравнивает их и перемешивает. — Сколько тебе лет? — спрашивает Джош. — Девять, — говорит Тайлер. Он старше, чем Джош думал, но такой маленький. Он застенчивый и серьезный. — Девять? Боже, ты взрослый. Ты уже на пенсии? Проводишь все время, играя в гольф и рисуя натюрморты ваз и фруктов? — Нет, — говорит Тайлер, показывая свою маленькую улыбку. — Как скажешь, — Джош начинает раздавать карты. — Что ты здесь делаешь? — В Домике? — спрашивает Тайлер. — Я прихожу сюда иногда, когда мне страшно. Здесь безопасно. Медленно. — Что ты имеешь в виду? Чего ты боишься? — Ребят в школе, — бормочет Тайлер. — Они обижают меня, потому что я тупой и некрасивый. — Воу, — выдыхает Джош, сердце колет. — Это не круто. Те ребята сказали такое? Тайлер кивает, перебирая свою колоду в маленьких загорелых ручках. — Все так говорят. — Это неправильно — говорить тебе такое. Такие вещи — глупость, красота — это относительно. Знаешь, что это значит? — Это когда вещи куда-то относят. Они относительные. Джош смеется. Боже, маленький Тайлер такой милый. — Нет… Ну, я думаю, в каком-то смысле. Но «относительно» означает, что каждый человек видит вещь по-своему. Ты сам решаешь, глупый ты или некрасивый. Это не значит, что другие не будут тебя осуждать, но финальное слово всегда будет за тобой. — Значит, если я говорю, что я страшный и тупой — и все остальные тоже так говорят — то это абсолютная правда? Тайлер выглядит озабоченным, карты в руках забыты. В его карих глазах слезы. У Джоша сжимается сердце. Его воодушевляющая речь оказалась (очевидно) не такой воодушевляющей. — Эм… Ну… Я думаю, у тебя есть сила. Тайлер хмурится. — Так я и думал. Вот почему мне нравится Домик на дереве. Иногда тут одиноко, но чаще всего я рад, что тут одиноко. — Ты не можешь оставаться здесь вечно, — говорит Джош. — Снаружи страшно, но это может того стоить. Джош даже не уверен, верит ли сам в это, но он понял это по многолетнему опыту. Тайлер только ребенок, у него еще должна быть надежда. Джош хочет дать ему немного надежды. Никто в его возрасте не должен быть таким грустным. — Я могу остаться здесь навсегда, — говорит Тайлер, вздергивая свой маленький подбородок. — Тайлер, — грустно шепчет Джош. — Ты не можешь. Голова мальчика резко поднимается в замешательстве. Когда он говорит, по коже Джоша бегут мурашки. — Мое имя не Тайлер, — говорит он как ни в чем не бывало. — Я Блуррифейс.