Someone Else's Dreams

Джош прижимает ухо к стене своей спальни. Комната родителей расположена между его комнатой и комнатой Эшли, а стены старые и тонкие. Обычно он может только улавливать неясные передвижения или невнятное бормотание, но сегодня разговор так разгорячился, что можно понять целые слова: Джош, Guitar и смутное шипение каждого слова со звуком «с». Уже за полночь. Все младшие в постели, но Джош не удивится, если оживленные голоса родителей разбудят их. Джош отчаянно хочет подслушать. После того, как он час был ужином для комаров на заднем дворе, он наконец собрал остатки гордости и зашел в дом рассказать семье о случившемся. Родители приняли это довольно стоически, хоть и были явно возмущены. Они завалили его миллионом вопросов, переглядываясь и используя свою супружескую телепатию (Джош на 75% уверен, что она существует), чтобы он ничего не понял. Остаток вечера прошел в напряженной тишине, поскрипывании вилок по тарелкам и взволнованных взглядах младших. А еще Джордан. — Зачем девочка намазала арахисовое масло на дорогу? — спросил он всех. Это были первые сказанные за столом слова, и от прерванной тишины всем стало не по себе, включая шутника, который захотел поймать слова в воздухе и засунуть их обратно в рот. — Я не знаю, — устало ответила мама, когда стало понятно, что никто не собирается отвечать ребенку. — Зачем она это сделала? — Чтобы смешать его с дорожным джемом,* — слабо закончил Джордан. Никто не засмеялся. И теперь Джош крадется, отчаянно желая знать, что в голове у родителей. Стена слишком заглушает все, чтобы следить за разговором, несмотря на ее тонкость. Он пробует новую тактику, подкрадываясь к двери. Джош поворачивает ручку миллиметр за миллиметром, задерживая дыхание и молясь, чтобы петли не скрипнули, пока он будет открывать дверь. В итоге, он проскальзывает в коридор. Вокруг так тихо, что тишина звенит в ушах, когда он двигается к спальне родителей. То, что он видит, почти заставляет его закричать. Бледное лицо Эшли повернуто к нему, сама она горбится у стены, прижав колени к груди. Она прикладывает палец к губам. Тихо. «Как долго ты тут?» — спрашивает Джош одними губами. «Что?» — так же отвечает она. «О чем они говорят?» — объясняет Джош, открывая рот максимально драматично. «Я не могу читать по губам!» — отвечает Эшли, раздраженно взмахивая руками. Закатывая глаза, Джош жестами указывает ей идти в подвал. Они крадутся так тихо, как могут, и Эшли щелкает выключателем в низу лестницы. Подвал охлажден и почти полностью заполнен перемешанными коробками и огромным количеством рождественских украшений, собирающих пыль. Люминесцентные лампы заставляют их прищуриться, и, как два магнита к железу, обоих притягивает на те же места, где они привыкли быть: перед барабанной установкой в углу и на изношенном кресле напротив. — Как долго ты слушала? Я пытался подслушать из комнаты, но разобрал только пару слов. — Все плохо, — говорит Эшли. Ее глаза покрасневшие, но сухие, а лицо кажется опухшим и болезненным. — Им страшно, но они не хотят, чтобы мы знали. Говорят о кредитах, ипотеке и о том, что нужно снова найти вторую работу. Мама сказала, что чувствует себя неудачницей. От услышанного Джошу становится так же ужасно, как Эшли выглядит. — Это все слишком для них. Четверо детей — это слишком много, — бормочет Эшли. Она опускает голову на ладони. — Я найду другую работу. Тебе, маме и папе не надо волноваться, — говорит Джош. Истина в том, что Джош сам охуеть как волнуется. От осознания того, что родители чувствуют то же самое, ужас только увеличивается. Родители должны быть непобедимы. Они не должны чувствовать страх. Мысль о том, что они могут оказаться всего лишь двумя испуганными взрослыми, заставляет Джоша чувствовать себя ничтожным. — Ты не можешь найти другую работу, — необычайно резко говорит Эшли. Она сердито вытирает глаза. — Ты уже потерял одну из-за тревоги. Ты не такой сильный. Было бы не так больно, если бы она вместо этого вытянула руку и ударила его. Его сердце замирает от тревоги и стыда, а лицо краснеет. — Вот, как ты думаешь? Меня уволили не из-за тревоги. У них сокращение. — Да, точно, — говорит она со всей пылкостью пятнадцатилетнего подростка. Он никогда раньше не видел сестру такой злой. — Я в это не верю, и мама с папой тоже. Как они сказали… Ты не можешь о себе позаботиться. Если бы ты знал меру, может, нам не пришлось бы думать, как сохранить дом. Тишина, повисшая после этого, громче любых слов, и в ней Джош слышит всю правду и те вещи, которые он никогда не решился бы сказать вслух. Губы Эшли дрожат от ярости, но все выходит из нее в тишине, как воздух из отпущенного шарика. На месте озлобленного подростка оказывается просто напуганная маленькая девочка, но урон уже нанесен. — Здорово знать, что ты на самом деле обо мне думаешь, — холодно говорит Джош. — Слушай. Я иду спать. Тебе бы следовало тоже. Уже поздно. — Сегодня суббота, и ты мне не указ, — бурчит она. Хорошо, что он ей не указ, потому что прямо сейчас Джош готов отправить ее в постель без ужина, или забрать ее телефон, или заставить ее написать детальное извинение — что-то из тех банальных наказаний из ситкомов. В реальности, так как он не может наказать ее, он просто хочет сделать ей больно, заставить ее чувствовать себя так же уязвимо и бесполезно, как он чувствует себя сам. Но, судя по ее слезам, она уже там. Так что вместо того, чтобы ее успокоить, Джош просто оставляет ее в кресле, поднимаясь по лестнице в свою комнату. Когда он проходит мимо спальни родителей, оттуда не слышно ни звука. В одиночестве он кипит от злости и ходит по своей комнате, желая найти способ избавиться от всей злости, боли и страха, что отравляют изнутри, пока темные мысли кружатся в голове и заражают его. «Без работы, что ты для своей семьи?» — шепчет голос в голове. — «Еще один голодный рот. Просто черная дыра, куда они выкидывают деньги. Ты бесполезен. Ты балласт. Эшли права: у них слишком много детей, и ты — тот, кто никогда не должен был рождаться.» Джош ничего не может ответить этому голосу, потому что он прав. Он задавал себе те же вопросы, сидя на заднем дворе и пытаясь найти силы зайти в дом. Из-за их правдивости мысли ранят, как стрелы, попавшие прямо в яблочко — слабое место в его затылке. Он ищет способ остановить эти мысли, остановить боль, тревогу и страх. И, конечно, такой способ есть. Он стоит на его тумбочке. Джош принимает две таблетки и встает у окна. На улице так темно, что он видит только свое уродливое отражение, уставившееся на него. На мгновение он думает о том, чтобы проглотить горсть таблеток. Чем сильнее боль, тем больше таблеток. В этом есть особая, привлекательная логика… Но Джош никогда так не поступит со своей семьей. Похороны дорогие, и только Богу известно, хватит ли им денег похоронить его. Чувствуя себя жалко, Джош раздевается и залазит в постель. Ему ничего не снится. Проснувшись утром, он чувствует себя так, словно не спал вообще. Кожа кажется меньше тела, стягивая кости. Ему надо выбраться из дома; он тонет здесь, но у него теперь нет ни работы, ни велосипеда, ему некуда пойти. Лежа на кровати, он слушает тихие звуки передвижений его семьи. Это его разбудило? Нет… Его телефон вибрирует на тумбочке.

***

Субботним утром Тайлер выводит второй Х в ежедневнике. Его кровать стала паутиной, а он — одновременно пауком и мухой, он сам — и жертва, и злодей. Неуклюжими руками, липкими от паутины его разума, он почти сносит все с тумбочки на пол, пока тянется к верхнему шкафчику. Когда Х нарисован, Тайлер меняет ежедневник на заброшенную Библию. Она пыльная и скользкая под пальцами, но он прижимает ее к груди. Может, он почувствует присутствие Бога через давление, потому что другие способы не работают. Взгляд Тайлера обращается к нижней полке его шкафа в другом конце комнаты. К задней стенке прижата обувная коробка с кучей электрических безделушек, которые должны настолько надоесть любому члену семьи, чтобы они не стали лезть дальше. Вместе с этими бесполезными вещами лежит инструмент саморазрушения. Стало ли оно ржавым от окисления, или оно все еще такое же чистое и смертельное, как когда он его спрятал? Тайлер не трогал его с прошлой весны, с того случая, когда пообещал родителям больше никогда его не использовать. Ложь,— напоминает Блуррифейс. Да. Он соврал. Тайлер сказал, что выкинул лезвие — еще одна ложь в репертуаре, еще один груз к его ежедневным кандалам, еще один виток паутины, загоняющей его в могилу. Спрятанное от взгляда должно уйти и из головы. Коробка от обуви должна помочь, но не помогает. Вместо этого, он тянется к ней все больше и больше. Она зовет его, мрачно пульсирует в его зубах, груди и костях. Сделай это. Ты этого заслуживаешь. Может, и заслуживает, но не хочет. Он не хочет аккуратные полосы на руках, не хочет жгучую боль, не хочет стыд, приходящий вместе с лезвием. Он не хочет нести бремя длинных рукавов (Но становится холодно, Тайлер, уже почти октябрь, это идеальное время…), усиленного сохранения тайны, вины от лжи родителям, стресса от необходимости прятать свою отвратительную привычку. А главное, он не хочет этого, потому что он не должен хотеть этого. Он исцелился. Он Исцелен. Исцеленные люди здоровы и не хотя навредить себе — не хотят наказать себя. Тайлер нормальный. Тайлер здоров. Он таков, потому что не позволит себе быть другим. Слов Отступничество и Рецидив нет в словарном запасе Тайлера Джозефа. «Пожалуйста, Господи,» — молит Тайлер, сильнее сжимая Библию. — «Пожалуйста, не пускай их в мой словарь.» Чувствуя себя на грани истерики, он делает несколько глубоких, долгих вдохов и пытается думать. Два любимых способа исцеления Тайлера — это самосознание и саморазрушение. На самосознание он сегодня не способен — он словно заворачивается в тень отрицания, спасибо большое — а вот разрушение доступно, но вдруг две вещи приходят в голову. Укулеле и Джош Дан. Тайлер решает стряхнуть пыль ни с обувной коробки, а с укулеле. Он пытался подобрать аккорды и мелодию для своей поэмы о море. Может, всю эту депрессию и неуверенность в себе получится использовать как топливо для творчества. Может быть, поэтому Бог был таким великолепным творцом: у Него было много боли. Если так, у Тайлера достаточно топлива для творческого огня. И вот, что он делает: кладет тетрадь со стихами и текстами на кровать и бренчит на укулеле. Подходя к своей депрессии с нового угла, он пишет Джошу и позволяет взгляду метаться к телефону на тумбочке, пока ждет ответа. Хэй. Как репетиторство? (Отправлено в 9:12) Тайлер не понимает очень многого в теории музыки. Он слушает множество разнообразных исполнителей и групп, но есть громадная разница между быть движимым музыкой и двигать музыку самому. Некоторые аккорды звучат прикольно, но их порядок кажется неестественным, как если бы он пытался писать левой рукой, и все буквы получались слабые и кривые. Когда телефон вибрирует на тумбочке, Тайлер почти выпрыгивает из кожи. хорошо. хотя после него хреново. у нас проблема с мисс Тиг (Получено в 9:26) Тайлер откладывает укулеле, прикусывая внутреннюю сторону нижней губы. Проблема? Ему не нравится, как это звучит и как желудок скручивает, словно лодку во время шторма. Трясущимися пальцами он печатает короткий ответ. Какая проблема? (Отправлено в 9:27) она нашла мою тетрадь со снами и теперь считает меня чарльзом мэнсоном, а тебя жертвой (Получено в 9:31) Тайлер стонет, откидываясь назад и роняя телефон экраном на свою грудь. Он трет глаза ладонями, желая стереть последнее сообщение из своего мозга. Как они могли быть такими тупыми и оставить тетрадь? И, словно пораженный зарядом молнии, он вспоминает, как они передразнивали друг друга, пока он собирал учебники. Тайлер устроил Джошу допрос с пристрастием по поводу занятия с безымянной девушкой вместо сна с ним. Это ошибка Тайлера. Укол вины в груди такой же острый, как боль во время долгой игры в баскетбол. Что, если с Джошем теперь что-то случится? Что, если его отчислят или типа того? Она сказала, что будет с этим делать? (Отправлено в 9:32) я не дал ей шанса. послал ее и свалил. (Получено в 9:34) После паузы: мне щас только отстранения от школы не хватает (Получено в 9:43) Ты в порядке? (Отправлено в 9:45) не очень. меня уволили. (Получено в 9:49) Что? Шутишь? (Отправлено в 9:50) лучше бы я блять шутил (Получено в 9:52) Тайлер никогда не слышал (и не читал, если быть совсем точным) мата от Джоша, и это что-то делает с его животом, чувство, близкое к страху, но не такое беспокойное. Ему никогда не приходилось работать, но он представляет, что быть уволенным — это как быть выгнанным из баскетбольной команды, и если это правда так, то ауч. Но это отличная возможность для Тайлера, ведь второй доступный способ исцеления — это отвлечение, а помощь кому-то отлично отвлекает. Почему тебя уволили? (Отправлено в 9:53) сказали, что сокращение. я знал, что работников много, но их было столько же МЕСЯЦАМИ и это не было проблемой. родители думают, это из-за того, что случилось со мной на смене и что они должны были вызывать скорую. им нужен был повод избавиться от меня (Получено в 10:02) Это незаконно, нет? (Отправлено в 10:04) Тайлер уверен, что это незаконно, если только этот случай не произошел по вине Джоша. По какой-то причине ему трудно винить в чем-то старшего парня. По какой-то причине он хочет знать больше законов, чем те, что он выучил на ОБЖ в средней школе (спойлер: это немного). Он хочет быть не таким бесполезным. не знаю. неважно, наверное. даже если так, у нас нет денег на адвоката и все это (Получено в 10:07) Эмпатия всегда была проблемой для Тайлера, который чувствует боль других так же остро, как они сами. Он эмоциональный чел, да. Его собственная боль всегда кажется вторичной и допустимой, кажется данностью, как дождь из туч или голубой цвет неба. Боль других людей ранит его, половина отзывается в груди, а вторая — ложится виной из-за его бесполезности. Прежде, чем он отвечает, Джош пишет снова. можно прийти к тебе? (Получено в 10:08) И ответом становится фундаментальное Черт, да.

***

Через тридцать минут Тайлер у дома Джоша жует нежную кожу нижней губы, глядя на входную дверь и не заглушая мотор. Ни следа старшего парня. На телефоне ни одного сообщения. Терпение никогда не было достоинством Тайлера, он уверен, что ожидание — один из кругов Ада. Где, блин, Джош? Что, если он передумал выходить? Это будет первый раз, когда они проводят время вместе вне школы, вне снов и вне кровати. Тайлер морщится. Это звучит странно — лучше никогда не говорить так вслух. Неожиданно дверь распахивается, и на пороге появляется Джош, а дыхание Тайлера сбивается. На Джоше узкие джинсы, которые Тайлер видел только на девушках в торговом центре. Еще на нем рубашка с длинными рукавами и цветочным принтом, который должен быть на обивке в доме престарелых. Это отвратительно, и именно поэтому Тайлер не может отвести взгляд. Определенно. Хотя джинсы выглядят хорошо, если судить объективно. Джош садится на пассажирское кресло, безмятежно улыбаясь. Тайлер тянется, чтобы выключить кондиционер, потому что у него мурашки, но кондиционер и не работает. Странно. Он включает печку. — Привет, чувак. Надеюсь, ты голоден, — приветствует Тайлер. — Умираю от голода и хочу блинчики. Любишь завтрак? Джош морщится. — Я бы ел завтрак три раза в день, если бы это вписывалось в общественные нормы… Но у меня нет денег. Мы можем поехать, если хочешь. Я возьму воду со льдом или что-нибудь такое. — Я бы тебя не пригласил, если бы не собирался заплатить, — говорит Тайлер. — Ты не обязан… — Серьезно. Смотри на это, как на плату за то, что тусишь со мной. Джош улыбается. — Тебе не нужно платить мне за то, что я гуляю с тобой. — Принято, — Тайлер усмехается. — А теперь… Блинчики.

***

И теперь Тайлер сидит напротив Джоша, наблюдая, как тот поглощает маленькую порцию блинчиков. На его тарелке тоже куча блинов, почти с него толщиной, потому что он не шутил, когда говорил, что умирает с голоду. Тайлер решает смотреть в свою тарелку, разрезая блинчики на треугольники и квадратики и макая их в масло и сироп. Он смотрит в свою тарелку, чтобы не поддаваться искушению смотреть на Джоша. Потому что старший парень не отводит от него взгляда, что одновременно немного лестно и немного раздражающе, ведь Тайлер бы предпочел смотреть на него, чем куда-либо еще. Он знает, что ему незачем волноваться о своем виде (не то чтобы он смог что-то изменить, даже если бы волновался). Тем не менее, Тайлер ничего не может сделать с чувством… беспокойства под взглядом Джоша. На что он смотрит? На лице остался сироп? У него усы от молока? Он прочищает горло. — Что ж. Нам сжечь Guitar Center после всего этого или как? Уволен. Это так херово, чувак. Джош фыркает и наконец опускает взгляд в свою тарелку. — Арест за поджог — не то, чего мне сейчас хотелось бы. — Не можешь себе позволить третий арест? — Третий? Бро. Меня ни разу не арестовывали, — Джош смеется высоко и легко, и Тайлер улыбается. — Тот коп с рисования? Моя мама вызвала его. Она думала, я пропал. Это новость для Тайлера. Он оставляет вилку на тарелке, чтобы внимательно рассмотреть Джоша, не отвлекаясь на сладости. — Как она могла забыть, что у тебя школа в понедельник? — Потому что меня не должно было быть там. И Джош вываливает все, слова льются из него, как масло с блинчиков. Он рассказывает о панической атаке в Guitar Center, о ночи в больнице, о выписанных таблетках. Все части пазла складываются, включая браслет из больницы, который Тайлер заметил на комоде Джоша во время их первой дневной встречи. Ему немного нехорошо от того, что он позволил себе поверить в нелепые слухи после инцидента с копами (хотя он охотно оглядывался на слух о побеге из тюрьмы для несовершеннолетних, потому что представлять Джоша, запрыгивающего в последний вагон поезда за три штата отсюда, чтобы спрятаться в маленькой школе Колумбуса, было забавно). — Без обид, но это объясняет реально многое. В тот первый день на рисовании ты был просто поехавший, а когда нас назначили партнерами, ты был такой… нормальный, что ли, — это вообще не правильное слово, и теперь Тайлеру неловко. Он косится на спокойное лицо Джоша. — Ты и сейчас на тех таблетках? — Я выгляжу нормальным? — Джош лучезарно улыбается, и, черт, его зубы такие красивые. Кусок блинчика соскальзывает с его вилки и исчезает за столом где-то у него на коленях. — Бля. Тайлер смеется, реально смеется, пока его бока не начинают болеть, а глаза не полны слез. Он не может вспомнить, когда в последний раз смеялся так сильно, кроме, может, одного раза во сне, тоже с Джошем. Старший парень собирает кусочек с коленей двумя пальцами, закидывает его в рот и слизывает сироп. Смех Тайлера утихает, и он тянется вперед, чтобы глотнуть воды со льдом, принесенной официантом вместе с молоком. — Правило пяти секунд, — объясняет Джош. — Я теперь почти всегда на таблетках. Если бы не они, я был бы тупой тревожной катастрофой. От того, как Джош говорит о себе такие вещи, Тайлер чувствует себя странно, боль отдается в груди, словно он растянул мышцу. Нормальные люди должны быть довольны собой и показывать это в своих словах и действиях. Тайлер никогда таким не был — но Тайлер никогда и не был нормальным. Ему не нравится уязвимость открытого заявления Джоша. Он хочет, чтобы Джош был уверен в себе. — Тревога не делает тебя тупым. — Делает, если я должен принимать таблетки, чтобы быть способным на то, чтобы быть способным поговорить с тобой. — Не должен. Поверь мне, — настаивает Тайлер. Джош улыбается, и Тайлер чувствует тепло в животе. В изгибе губ, в морщинках вокруг глаз — понимание, словно они делятся секретами друг с другом. Вот особенность Джоша — он искренний. Это смелое качество, которым Тайлер всегда невольно восхищался. Он сам чаще всего чувствует себя закрытым и фальшивым. Потому что ты насекомое. Ты не хочешь, чтобы кто-то знал тебя изнутри, всю твою кровь и кишки. Нет. Тайлер может быть и открытым тоже. Собирая всю смелость: — Слушай, Джош. Помнишь ту укулеле, которую ты мне показывал на прошлой неделе? — Ланикай? Ты уже учился играть? Пальцы, наверное, болят. Я прав? Тайлер понимает, что его удивление отразилось на его лице. Джош подражает его выражению, комично расширяя глаза. Его глаза такие темные, как красное дерево на солнце. — Ты знаешь, что я купил ее? — Ага. Теперь Тайлер не просто смущен, ему стыдно. Он правда думал, что останется незамеченным, несясь в Guitar Center во время обеда Джоша? Боже, что, если Джош видел его из окна Taco Bell? Это было бы совсем унизительно. Кто-нибудь умирал от унижения? Тайлер планирует загуглить. — Прости, что вернулся за ней, когда тебя не было. Я… Я реально был зол на тебя. — Из-за слов о том, что ты не выглядишь, как автор песен? Тайлер пожимает плечами, потому что да, он злился именно поэтому, но это не так легко, как Джош представляет. Это еще и тупо, когда скомкано в одно предложение. — Наверное. — Чувак, я думаю, это круто, что ты пишешь песни. Все, что я могу, это сымпровизировать какой-нибудь бит. Я не могу написать что-то, — серьезность в голосе Джоша ни с чем не спутать. Честность бьет Тайлера в незащищенное место, и он так тронут, что готов заплакать или сделать что-то еще такое же нелепое, типа обнять Джоша. Его творческая сторона всегда была наиболее уязвима, может, потому что он считает ее самой значимой. В баскетболе есть азарт, мастерство, отточенное годами практики и приятным изнурением после усиленных тренировок и полной отдачи. И, хотя Тайлер всегда был чувствителен к критике, что-то более ужасающее кроется в критике его творчества, чем в критике его баскетбольных навыков. Баскетбол — то, что он может делать. Искусство — то, что он есть. — Дай мне как-нибудь почитать твои стихи. Или сыграй песню, или что-нибудь, — говорит Джош. Одна мысль заставляет Тайлера нервно рассмеяться. Как было сказано, искусство — это он сам. Тайлер не уверен, что может позволить Джошу узнать его. Он не уверен, что может позволить это хоть кому-то. — Может, однажды, — говорит он. — Это личное. — Не торопись, — легко отвечает Джош. Когда он улыбается, его улыбка нежная, а глаза прикрыты. — Так чем займемся после? Отвезешь меня обратно домой? Тайлер усмехается, качая головой. Затем он машет проходящему официанту и просит счет.

***

Тайлер мурлычет что-то себе под нос по пути в Guitar Center. Он ничего не может с собой поделать: у него хорошее настроение. Джош, кажется, тоже в хорошем настроении, его локти опираются на дверь машины, губы изогнуты в улыбке, а взгляд затуманенный от размышлений. Это второй раз, когда Тайлер не чувствует непреодолимого желания включить радио, и не надо быть гением, чтобы понять, что причина в Джоше. Обычно в машине Тайлер (один или с семьей) задыхается от тишины, страдает, тонет в собственных мыслях. Он предпочитает тонуть в музыке. Теперь он чувствует, что немного тонет в Джоше. Ему хорошо с Джошем. Тайлер впервые чувствует, что может быть самим собой с другим человеком и не будет осужден за это. Он впервые чувствует, что кто-то видит его, он кому-то нравится. Даже при том, что они из разных социальных кругов и не ведут одинаковый образ жизни, Джош — один из самых интересных людей, которых Тайлер знает. Он чувствует близость с этим парнем, близость, которую никогда не чувствовал даже с братьями или старыми друзьями. Они, блин, видят одинаковые сны. — Что мы вообще делаем? — спрашивает Джош у небес, отстегивая ремень, когда они подъезжают к Guitar Center. Он щурится от солнца и смотрит на Тайлера над крышей машины. — Мы психи. — Мы посетители, — говорит Тайлер. — Мне нужен чехол для Ланикай. — Посетители. Точно. Но на самом деле они просто сеют хаос. Джош приветствует работника на посту и отмахивается, когда тот предлагает помощь. Вместе они ходят по магазину от секции к секции и ведут себя, как двенадцатилетние: поднимают все регуляторы на микшерных пультах, подключают гитары к усилителям и издают ужасные звуки, перекладывают струны с их мест на неправильные. Это так по-детски, но Тайлер невольно наслаждается этим. В последний раз в Guitar Center он прятался от Джоша. Теперь он прячется вместе с Джошем, уклоняясь от работников и притворяясь невинным. Когда он находит рейнстик (он любит звук дождя и подумывает отдать все деньги за эту штуку и играть на ней перед сном. Эта мысль заставляет его засмеяться), он слышит удар по электронным барабанам позади. Тайлер поворачивается, чтобы показать Джошу рейнстик, но его там нет. Он сидит за электронной барабанной установкой и подыгрывает «Enter Sandman», играющей из колонок магазина. Ритм довольно простой, но то, как Джош играет, по меньшей мере уникально. Он использует все тело, голова трясется на плечах, ноги подпрыгивают с ударами, руки бьют со всей силы. От этой странной смеси дикости и контроля Тайлеру (и остальным покупателям) трудно отвернуться. Нельзя сказать, правильно ли это с технической стороны, но это так страстно. Боже, это горячо. Это почти неприлично — никто не должен быть таким открытым, никто не должен быть таким настоящим. Тайлер чувствует странное волнение в желудке, как когда он проходит поворот на машине слишком быстро и ему нужна секунда, чтобы перевести дыхание. Это странно, но он начинает привыкать. Он подумывает переименовать это чувство в «Джош», потому что, не считая редкие поездки на машине, он чувствует это только с этим парнем. Когда Джош заканчивает, все головы торопятся отвернуться прежде, чем он заметит их. Тайлер аплодирует ему, почти роняя рейнстик в спешке освободить руки. Он пытается сделать аплодисменты комическими, но они, видимо, получаются слишком искренними. Уязвимость хорошо смотрится на Джоше, но Тайлер напоминает себе, что на нем самом она не так хороша. — Когда я сказал, что мы сожжем магазин, я не имел это в виду так буквально, — шутит он. Джош делает свою улыбка-и-прищур штуку, а потом замечает рейнстик, и момент рушится.

***

Расставаться с Джошем после всего этого не так легко, как должно быть. Тайлер хочет хоть раз позволить себе пожить моментом, насладиться частью дружбы, но другая его половина кричит от страха. Становиться ближе с Джошем — напрашиваться на боль, ведь либо Джош ранит его, либо он сам неизбежно ранит Джоша. Наблюдая, как старший парень бежит к дому (останавливаясь, чтобы, блин, помахать. Кто вообще так делает? Оказывается, Тайлер, потому что да, он машет в ответ), Тайлер не может решить, что хуже: ранить или быть раненным. Он не хочет выяснять. Когда он возвращается домой, он слышит глухие удары баскетбольного мяча на заднем дворе. Это Зак, пахнущий спреем от комаров. Он замечает Тайлера и сразу же подкидывает мяч, чтобы сделать лэй-ап. Шорох сетки завлекает, и Тайлер невольно предвкушает грядущий баскетбольный сезон, тренировки для которого начинаются в понедельник. Баскетбол — общий знаменатель его жизни, к которому он всегда может вернуться и чувствовать себя комфортно. — Где ты был весь день? — спрашивает Зак, выполняя свободный бросок. Тайлер реагирует и пасует обратно брату за линию. — Гулял с Джошем. — Джош. Что в нем такого? Я никогда раньше о нем не слышал, а теперь ты приводишь его домой и проводишь с ним день, — Зак кидает второй раз, и третий, и четвертый, пока Тайлер пытается анализировать его тон. — Почему ты спрашиваешь? Он мой друг, — пропущенный бросок. — Я лишь говорю, что думал, что тебе не нравятся люди, но ты ведешь себя так, как будто… эм, этот парень Джош тебе нравится. Давай, твоя очередь, — они меняются местами, и Тайлер начинает закидывать мяч раз за разом, пять, десять, пятнадцать раз подряд, а потом он промахивается и не слышит ничего, кроме шороха сетки, сверчков и птиц вдалеке. — Я не прав? — настаивает Зак. — В прошлом году ты сказал, что не чувствуешь такого к людям. — Не чувствую, — говорит Тайлер. — На биологии это зовут асексуальностью. — Так тебе не нравится Джош? Тайлер снова промахивается, думая. Его ориентация никогда его не волновала, это всегда была просто еще одна его часть, как любовь к Орео и темные волосы. Раньше его никто не привлекал, даже девушки-черлидерши с их стройными телами или парни, с которыми он одевался и раздевался в одном помещении со средней школы. Он может оценивать красоту объективно, как оценивает картины в столичном музее, но ему не хочется добиваться их или типа того, приглашать на прогулки и покупать им… завтрак? Невозможно. Что бы это ни было — это не свидание. Просто два бро кушают блинчики. Тайлера никогда никто не интересовал в романтическом или сексуальном смысле — все, точка. Тот факт, что он сейчас ближе с Джошем, чем с кем-либо (они правда знакомы только несколько недель?), ничего не значит. Какая разница, как он близок с кем-то? — В этом смысле мне Джош не нравится. В этом смысле мне никто не нравится, — говорит Тайлер. Ему становится скучно, и он отходит подальше от кольца, чтобы усложнить задачу. — Если что, мне все равно. — И все же. Зак ловит мяч, но не пасует, решая вместо этого зажать его под рукой и кинуть на брата проницательный взгляд, который очень похож на мамин. Как Зак вообще это сделал? — Тайлер. Окей. Слушай… Ты иногда приводишь людей домой. Парни из команды… Та девушка с биологии, когда у вас был общий проект. Но ты никогда не тратил время на то, чтобы просить меня не опозорить тебя, и не бросал странные взгляды на них в машине. Может, Джош и не нравится тебе в этом плане, но он другой. Нужно быть слепым, чтобы не заметить, — Зак поднимает подол футболки, чтобы вытереть лицо. — Я задолбался. Буду внутри. Не играй слишком долго. Мама делает курицу на ужин. Он исчезает в доме, оставляя Тайлера стоять за трехочковой линией с баскетбольным мячом в руках. Он бросает его, но промахивается. Разговоры с младшим братом не должны заставлять так много размышлять. Тайлер решает пока вообще об этом не думать, пряча мяч в безопасное место под крыльцом и уходя вслед за братом в дом.

***

Джош решает, что ночи субботы и воскресенья — ночи для экспериментов. Он уже более уверен в своей теории: когда он принимает таблетки прямо перед сном, он не видит Тайлера. И обе ночи под таблетками он открывает глаза в белых стенах первого Домика. Честно? Джош не против. Хоть он и скучает по времяпровождению с Тайлером, сны с ним обычно отвратительные и в каком-то плане травмирующие, это факт. Время с Блурри абсолютно противоположное. В субботу они играют в шашки (пока он не понимает, что Блурри настоящий дьявол шашек, который всегда играет красными. У пацана правда хорошая стратегия, и он съедает все шашки Джоша, теряя только четыре из своих) и даже в шарады, хотя Блурри выдает нелепые ответы, даже отдаленно не связанные с тем, что показывает Джош. В воскресенье они руками раскрашивают однотонные стены Домика и просто болтают. Сегодня здесь есть окно без стекол, пропускающее пение птиц и звуки сверчков. — Могу понять, почему тебе нравится здесь, — говорит Джош, рисуя себя с розовыми волосами. Он хмурится. Чего-то не хватает. В итоге, он макает каждый палец в разные цвета: указательный в оранжевый, средний в желтый, безымянный в зеленый, а мизинец в синий — и раскрашивает свою руку на рисунке. Так намного лучше. — Здесь медленно и тихо, — соглашается Блурри. Он рисует полки, набитые коробками разных цветов и размеров. — Намного лучше, чем снаружи. Снаружи все ранит. Тут, по крайней мере, ранят только некоторые вещи. — Погоди, пока станешь подростком, — отвечает Джош. — Поверь мне. Все будет ранить. — Надеюсь, я умру раньше этого, — беспечно говорит Блурри. — Подростковый возраст звучит ужасно. Джош хмурится. Боже, дети такие впечатлительные. Он никогда не знает, как Блурри что-то воспримет, и потом ему хочется заткнуть себе рот ногой. — Это сложно, но стоит того. — Разве? Ты здесь со мной. — Но я не останусь здесь навсегда. Даже если бы мог. — Ты не можешь, — хвастается Блурри, усмехаясь. У него на лбу мазок краски, как будто он пытался почесать зуд. — Осталось не так много людей, которые могут оставаться в Домике все время. Они вымирают. Голубого Джоша и Кошмарных Волос уже нет. Джош не знает, кто эти люди. У Блурри есть привычка говорить о том, чего Джош не понимает, и мальчик ничего не объясняет. Он вытирает пальцы прежде, чем макнуть их в черную краску и сделать нарисованному себе завитые усы, как у злодея 1920-х. — Из-за чего они все умирают? — Из-за их самих… — Них. — Ой, точно. Из-за них самих и Блуррифейса. — Где Блуррифейс? — спрашивает Джош. — Все еще на крыше Домика? — Нееееееет, — говорит Блурри. — Он не поднимется сюда еще долго. Он сейчас в лесу говорит с призраками. Убирает мусор. — Откуда ты знаешь, где он? — Откуда ты знаешь, где твоя голова? — Она всегда на моих плечах. — Вот именно. Джош останавливается и встает, щурясь на рисунки Блурри. Полки и коробки навевают чувство… чего-то. Какое-то французское слово. Не дежавю, ведь он видит их впервые, но одно из тех вю слов. Он должен знать его, но оно ему незнакомо. — Что ты делаешь? — Не знаю. Просто рисунки, наверное. Неожиданно Блурри застывает, его пальцы замирают в воздухе посреди очередной линии. Он становится недвижим, как статуя, черная краска капает с его указательного пальца на пол. Его взгляд направлен в стену, но размыт, словно он смотрит сквозь нее. Все погружается в тишину из-за отсутствия движений. — Блурри? Ты в порядке, чел? — он дотрагивается до его руки, но мальчик даже не вздрагивает, только продолжает пялиться в стену сосредоточенным взглядом. — Что-то не так. Что-то не так. Очень не так. Что не так? — бормочет он на выдохе. — Что-то изменилось. Что-то не так. — Эй, — говорит Джош, кладя руки на плечи Блурри. Он пытается повернуть ребенка, как-то разрушить странную тишину, но мальчик резко отталкивает его, словно прикосновения приносят ему боль. Краска оставила пятна на футболке там, где дотронулся Джош. — Эй. Ты в порядке. Ты в безопасности. — Что-то изменилось… — он так тяжело дышит, что вся грудь двигается, а глаза широко раскрыты, как и рот. — Лес затих. И тут люк в полу распахивается и разбивается на куски. Щепки летят во все стороны, и одна царапает щеку Джоша, когда он не успевает увернуться. Он хватает Блурри и прижимает его к полу, неважно, хочет мальчик этого или нет, но тот становится слаб и позволяет двигать себя. Из-под пола появляется голова взрослого Блуррифейса. Его лицо безэмоционально, а синяки вокруг шеи такие глубокие, что выглядят черными. Джош и Блурри сжимаются в углу комнаты, наблюдая, как Блуррифейс, покрытый грязью и потом, влезает в Домик. Демон смотрит на разрушенный пол, и его рот дергается в улыбке. — Простите, что без стука.