Someone Else's Dreams

Эшли просыпается в последний понедельник сентября со спокойствием на душе. Это ее лучшая ночь за последние недели. Даже после того, как будильник на телефоне выключен, она не двигается; она сегодня не пойдет в школу. Закрывая глаза, Эшли греется в мягких солнечных лучах из окна, впитывает их в последний раз. Не слышно никаких вдохов или шелеста простыней в другом конце комнаты, а значит, Эбигейл уже встала и готовится к школе. Эбигейл. Ее лицо легко всплывает в памяти Эшли, но это больно. Она откладывает это. Сегодня нет места для боли. Больше никаких жалких слез в ее комнате, никаких ночей брожения по полу с зажатым руками ртом, чтобы не закричать и не разбудить сестру и семью. Весь хаос вытек из нее. Теперь есть место только для решительных действий, и вместе с ними наступает мир. На солнце очень легко найти мир. Одна ее часть уже может притвориться, что она мертва, и все вокруг — что-то вроде загробной жизни. Ее христианское воспитание говорит по-другому: самоубийство — это тяжкий грех, но что насчет мученичества? Разве это не самоубийство? Смерть ради цели? Разве это не вознаграждается, почитается? Ее смерть — это жертва. Неважно, что говорили в церкви, она не верит, что Бог накажет ее за приношение себя в жертву ради семьи. На дне урны у ее стола спрятан список плюсов и минусов ее смерти, разорванный на куски. Колонка с плюсами была намного более удачным проектом, и под первым номером стоит то, что она намного больше пригодится семье мертвой, чем живой. Живая, она паразит, высасывающий их деньги и тратящий их еду. Мертвая, она хотя бы не балласт. Быть балластом — худшее, что может случиться. Тихий стук в дверь. Когда она отзывается, в проеме между дверью и косяком появляется лицо мамы. Она выглядит старше, раньше времени постаревшей. Эшли поражает то, что это, возможно, их последняя встреча. О чем она подумает, когда найдет тело дочери? Будут ли они плакать от утраты и молиться за ее душу? Будут ли думать, что она эгоистка? Эшли надеется, что нет. — Привет, Эшли. Встаешь в школу? Она качает головой. Появившиеся слезы настоящие. Слезы облегчения. Тревоги. Волнения. Когда она говорит, ее голос хриплый. — Мамуль, мне нехорошо. Губы мамы сжимаются. — Ты уже пропустила много дней на прошлой неделе. Что болит? — Живот. Еле могу сидеть. — Спазм? — Как на прошлой неделе, — слезы текут из уголков глаз, пересекают мост ее носа и теряются в лесу ее волос. Мама хмурится, но верит. Впервые с прошлой ночи, когда она определилась с планом, Эшли страшно. Так много вещей может пойти не как надо, маленькие кочки на дороге, которые могут выбить ее из седла. — Пожалуйста, мамуль. Я завтра обязательно пойду. Дай мне только еще день. Мне так плохо. Ее мама вздыхает. — Хорошо, Эшли. Еще один день. Если тебе будет не лучше вечером, я позвоню доктору и запишу тебя на прием. Договорились? — Договорились. — Поспи еще, хорошо? Отдохни, — она закрывает за собой дверь с самым тихим щелчком прежде, чем Эшли хоть что-то скажет о своих чувствах. Потом дверь снова распахивается, но это лишь Эбигейл. Она одета в свою крошечную школьную форму, но ее волосы все еще спутаны и торчат в разные стороны, нерасчесанные и помятые после сна. В ее взгляде нескрываемая зависть. — Как ты можешь не идти в школу? — бурчит она. Эшли смотрит на ее кроссовки и видит, что та забыла надеть носки. Эбигейл идет к нижней полке шкафа и шумно роется там в поисках пары. Находит она красные. — Не обижайся на меня, — бормочет Эшли. Эбигейл закатывает глаза, надевая носки, а потом влезает в кроссовки, не развязывая шнурки. — Хэй. Подойди и обними меня. Глаза Эбигейл расширяются, словно Эшли предложила ей сбежать и присоединиться к цирку с клоунами. — Ты болеешь, нет? Но она все равно подходит, наклоняется над кроватью и обвивает Эшли своими тонкими ручками. На мгновение Эшли даже не нужно солнце. Но момент проходит. Вырвавшись, Эбигейл улыбается неловкой зубастой улыбкой и исчезает из спальни, громко хлопнув дверью за собой. Тишина, воцарившаяся после этого, такая же громкая. Какой женщиной вырастет Эбигейл? Эшли грустно размышляет. Очень хорошей, наверное. Она снова тянется к солнцу. Эшли засыпала и просыпалась на этой кровати сколько себя помнит, смотрела в это окно, и изменилось здесь точно не солнце. Почему тогда все ощущается таким другим? Все эти годы она не находила в этом так много спокойствия. Все эти годы она не ценила все это так, как сейчас. Тепло пробирается глубже кожи, оно трогает ее кости. Глядя на часы, она подсчитывает, сколько осталось до исполнения ее плана. Она еще может насладиться солнцем. Но в каждом плане есть свои изъяны. Ее глаза закрываются в тепле, а когда открываются, уже больше полудня. Солнце уже не светит прямо в окно, но простыни влажные от пота. Эшли не нужно смотреть на часы, чтобы понять: она спала слишком долго. Выбравшись из постели, она тянется к телефону и жмет на домашнюю кнопку. Экран загорается. Она уже должна быть мертва. Сердце колотится, пока она кусает ноготь и пялится на время. Его достаточно? Не поздно ли уже? Стоит ли перенести планы на другой день? Но ожидание принесет свои осложнения: прием у доктора, несуществующая болезнь, больше трат ресурсов семьи. Больше времени, чтобы заебать и ранить тех, кого она любит. Нет. Сегодня. Это должно быть сегодня. Эшли пытается успокоить свое бешеное сердце. Она борется в попытке найти тот мир, что царил в ней чуть раньше, ищет его по углам своего сердца и разума, но остается ни с чем. Ладно — ей не нужен мир. Ей нужен выход. У нее под подушкой тетрадь и любимая ручка. Прижимая их к груди, она двигается к шкафчику с лекарствами в ванной, где прячется ее основной метод саморазрушения. Осторожно положив тетрадь на пол, она вытаскивает пузырек за пузырьком. Ацетаминофен от жара. Ибупрофен от головной боли. Мидол от спазмов. Затем золотой запас: гидрокодон от папиных камней в почках с истекшим сроком и кучей оставшихся таблеток. Для хорошей меры она крадется в комнату Джоша. На его тумбочке почти полный пузырек, но она его не трогает. Они нужны Джошу. Внутри тумбочки лежит полный пузырек, все еще в коричневой коробке от доктора. Она берет их и добавляет к линии на углу ванны. Ванна — лучшее место для нее. Умирание может принести беспорядок, а Эшли хочет, чтобы убираться пришлось как можно меньше. Идея того, что ее семье придется убирать за ней, это худшее, что она может представить. Она бы никогда так с ними не поступила. Если ей повезет, она разложится настолько, чтобы ее можно было просто смыть в канализацию. На полу у ванной она ставит один, два, три полных стакана воды из кухни, стекло скрипит на плиточном полу, когда они встают на место. Она боится, что, начав глотать таблетки, не сможет дойти до кухонной раковины (или хотя бы до раковины в ванной в нескольких шагах). Не зная, что еще делать, она берет тетрадь с пола, где оставила ее, и залезает в ванну. Стенка изогнута и неудобно упирается ей в спину. «Нет ничего удобного в смерти, Эшли,» — говорит она себе. — «Лучше запомни это.» Прежде, чем начать, она открывает таблетки Джоша. Они от тревоги, и она надеется вернуть то чувство от солнца. Высыпая, Эшли перекатывает их по ладони: они такие маленькие. Их легко проглотить. Она не считает их; она не хочет довести себя до истерики. Вместо этого она фокусируется на воде в стакане, наблюдая, как ее становится все меньше и меньше. Таблетки заканчиваются раньше, чем вода. Потом она начинает писать. Очень важно дать семье знать, что случившееся — не их вина. Важно дать им знать, как сильно она их любит. Эшли фокусируется на их лицах: мамины добрые глаза, которые все могут простить, улыбка Джоша, когда он барабанит, папа, Джордан, Эбигейл. Одной ее части больно думать о них. Эшли пишет и пишет, даже когда слова смазываются, а голова кружится. В конце концов вся страница заполнена. Она не помнит ни слова, но добавляет про свою любовь и подписывает имя, пусть мертвое тело в ванне и говорит само за себя. Тетрадь выскальзывает из ее руки за край ванны и падает на наиболее пустой стакан. Эшли смотрит на плитку пола, потому что она, кажется, двигается. Дышит. В ее голове звук, громкий и низкий. Это реально, или только внутри нее, или все вместе? В другом конце ванной комнаты открывается окно, и кто-то залазит внутрь. Этот кто-то знаком ей, но он последний, кого она ожидала увидеть. — Тайлер Джозеф, — бормочет она. Он улыбается, широко, как акула. — Почти.

***

Тайлер садится на край ванны, помещая свои ноги между ее собственными. В голове у Эшли жужжит, словно там полно пчел, а глаза не могут долго оставаться открытыми. Когда ее взгляд скользит по его лицу, парень с интересом наблюдает за ней, и от этого она невольно дрожит. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает она его. — Разве ты не должен быть в школе? — Школа сейчас не важна, — говорит он, хлопая в ладоши, и капли черной краски падают вниз. Голос Тайлера естественно тихий и твердый, очень успокаивающий. Это абсолютно не сходится с его широкими, пустыми глазами, взгляд которых мечется по ее лицу словно в попытке запомнить ее. Никто раньше не смотрел на нее так, будто боялся забыть, как она выглядит. Почему от этого у нее бегут мурашки? — Я здесь, чтобы доставить тебя в загробную жизнь, Эшес. Можно звать тебя Эшес? Это одно из моих любимых слов — пепел. — Зови меня, как хочешь, — говорит она. — Что насчет моей семьи? С ними все будет нормально? Улыбку Тайлера видно даже через туман в глазах. Он говорит медленно, осторожно выговаривая слова. — Я не могу даже выразить, как хорошо я позабочусь о твоей дорогой семье. Эшли кивает, слезы облегчения скапливаются на ее ресницах. Все, чего она хотела, это услышать, что о ее семье будут заботиться. — Спасибо. Спасибо большое. Да. Я готова. — Все собрано? Взяла бумажник, ключи, носки и запасное белье? — Что? Тайлер вздыхает, закатывая глаза. — Забудь. К сожалению, Эшес, твоя работа здесь еще не закончена, — он подталкивает пузырьки с таблетками на краю ванны. — Мы же не можем оставить все на полпути, так? Я вижу, что ты борешься. К счастью, я здесь, чтобы помочь тебе. Пожалуйста, только не беспокойся о том, как заплатишь мне; я уверен, мы сравняем счет в будущем. Он подает Эшли стакан воды, а затем — таблетки, по одной. — Мне нужно продолжать? — она чувствует себя так смешно. Работа правда не закончена? Ее слова не хотят нормально складываться, они повторяются, а согласные растягиваются. После ее третьей попытки произнести фразу, Тайлер поднимает руку. — Пожалуйста, хватит этих противных мычаний. Я слышу твои мысли. «Ты не выглядишь, как ангел,» — думает Эшли. Она морщится от неприятного вкуса, когда мышцы не работают достаточно быстро для глотания, и таблетка начинает растворяться на языке. Это немного странно, в целом, думать, что Бог послал ангела в облике Тайлера Джозефа, чтобы проводить ее в загробную жизнь. Он одет во все черное. Разве не должны ангелы быть изящными, носить белый, цвет слоновой кости и жемчуга? Тайлер улыбается, его голос притворно веселый. — Это ебать как невежливо — говорить такое, знаешь? Мамочка не научила тебя манерам, или что облик может быть обманчив? В конце концов, посмотри на себя: ты маленькая крыса, но получаешь королевский уход от меня, разве нет? Вот тебе ценный урок, Эшес: думай, прежде чем говорить. Дай руку — здесь еще много таблеток. Ты очень медленная, знаешь об этом? Можешь глотать по две сразу? У нас времени в обрез. Эшли пытается делать, как сказано, но это не так легко, как в начале. Гидрокодоны больше и застревают в горле. Она опускает взгляд на таблетки в ладони, и картинка плывет, четыре таблетки сжимаются в две, а затем размножаются до восьми. Когда она поднимает голову показать Тайлеру, что они делают, слова застревают в глотке. Что бы ни сидело на краю ее ванны, это больше не Тайлер Джозеф. У него человеческая форма, но оно сделано из тьмы и дыма, это тень, которой не касается свет. Там, где должно быть лицо, горят два красных глаза и смотрят на нее. Она механически поднимает руку и глотает таблетку, запивая ее остатками воды. Это не Тайлер. Тень выдергивает у нее из руки пустой стакан и заменяет его полным. Его пальцы слишком длинные и тонкие для его рук, они изящно высыпают содержимое пузырька в ее открытую ладонь легким движением. Когда существо разговаривает, его голос слишком глубок для человека. — Я никогда и не говорил, что я Тайлер. «Кто ты?» — думает она, сжимая таблетки в кулак. После следующей мысли ее грудь начинает болеть от грусти и страха. «Ты не заберешь меня в Рай, да?» Она представляет, что это гротескное искривление лица тени должно быть улыбкой. Оно складывает свои руки, пожимая плечами в стиле детского жеста безответственности и безразличия. — Может, заберу. Может, я сам — Выход. Я Истина. Я Смерть. Твоя Смерть. Пепел к пеплу, пыль к пыли, все мы там будем. Прекрасные слова, да? По твоему лицу видно, что ты не согласна. Что ж, даже если они тебе не нравятся, ты можешь уважать их. Это сильная строфа. Эшли начинает плакать. Ее живот болит и крутит от тошноты. Она вытягивает руку с таблетками, чтобы отдать их. Я не думаю, что хочу продолжать. — Ты должна. Подумай о своей семье, Эшес. Ты трата места для них, а место — все более ценный товар. Ты делаешь это для них, так? Я читал твою записку и знаю твои мысли. Ты боишься, что они сочтут тебя эгоисткой из-за суицида, но правда в том, что они будут считать тебя эгоисткой при жизни. У тебя нет выбора. Трясущимися пальцами она пытается прижать таблетки к руке тени. Я больше не хочу. Я передумала. — Ты не можешь передумать. Вот тебе ультиматум. Ты глотаешь таблетки и заканчиваешь дело, или я прикончу всю твою семью по одному, как срывают лепестки с цветка. Я начну с младшей и продолжу по возрастанию. Так сойдет? Сойдет? — рев существа эхом отражается от плитки, и уши Эшли болят. Трудно смотреть сквозь слезы, а руки так сильно дрожат, что она боится выронить все таблетки — но она этого не делает. Она прижимает открытую ладонь ко рту и грызет их. Когда тень снова говорит, он вытягивает руку и проводит чернильными пальцами по ее спутанным волосам. — Хорошая девочка. Настоящий командный игрок. Зачем? Даже ее мысли крошечные и тихие, как шепот против шумящего ветра. Тень вздыхает, опустошая последний пузырек в ее протянутую руку. — Как надо ловить рыбу? Руками? Палкой? Нет, на червя. Ты — мой червь, милая. Я червь. Таблетки выскальзывают сквозь пальцы, и у нее нет сил поднимать их. Ее голова (которая лежала на стенке ванны) еле успевает наклониться, и ее рвет на колени. Боль в животе не утихает, как и тошнота. Голова, которая словно весит тысячи килограмм, ослабляется и падает назад, а Эшли надеется, что больше так плохо не будет. Напротив нее не-Тайлер продолжает поток слов, за которым ей сложно следить. Она поднимает свою тетрадь и листает ее, смеясь над страницами, которые кажутся ей забавными. Ее дыхание влажное, как будто она под водой, как будто ванна полна и она тонет в ней. Темнота закрадывается в уголки ее зрения, и Эшли боится того, что ее ожидает. Ее глаза закрываются, чтобы ей не пришлось смотреть. — Как срубить дерево? Руками? Нет… Нужно убить его сестру, — тень останавливает монолог, потирая подбородок. — Знаешь, не уверен, что эта метафора работает. Дай я… Звук неизвестного происхождения разгоняет ее дремоту. Эшли не уверена, где находится. Глаза не поворачиваются, чтобы посмотреть. Что она тут делает? Что-то темное движется в стороне, и пузырьки падают к ней на колени, гремя смертельными погремушками. Два красных глаза появляются прямо напротив ее собственных, а затем она чувствует болезненный щелчок по лбу. После этого больше ничего нет, и в следующий раз Эшли просыпается уже в аду.