Someone Else's Dreams

Тайлеру Джозефу восемь лет, когда он впервые причиняет себе боль. В школе день фильмов. Это худшие дни с того раза, когда они смотрели фильм об уничтожении людьми тропических лесов. Тайлер заплакал, и все смеялись над ним, но это не было его виной. Почему остальные не плакали? Он думал о всех животных, оставшихся без дома, маленьких семьях экзотических существ, чьи жизни были прерваны ради денег, и это было так грустно. И теперь в каждый день фильмов другие дети издеваются над ним. Они подходят к учительскому столу, просят платочки и оставляют их на парте Тайлера. «На случай, если ты снова будешь плакать!» — говорят они, смеясь так, словно это правда хорошая шутка, и только Тайлер не считает это забавным. Когда он рассказывает учительнице, она не волнуется. «Не ябедничай, Тайлер,» — говорит она. — «Никто не любит ябед.» Тайлер учится молчать о разных вещах, вроде мальчиков, метящих в него во время вышибал, или девочки, которая вытягивает шею, чтобы списать его ответы теста. Никому нет дела. Только не до него. День фильмов знаменует последний день семестра перед зимними каникулами. Больше никакой домашки и планов урока, и родители готовят вкуснятину, чтобы дети делились друг с другом. Тайлер ест одно из маминых пирожных и пьет из банки апельсиновой газировки, улыбаясь, когда пузырьки щекочут его губы. Фильм вообще-то немного грустный: что-то о мальчике, с которым плохо обращаются родители; его засасывает в настольную игру, а по возвращению большинство его семьи мертво. Когда становится слишком грустно, Тайлер пялится в банку газировки и рассказывает себе хорошие истории, чтобы отвлечься. Он не может придумать много таких, поэтому пересказывает одни и те же снова и снова. Девочка с очень длинной шеей за соседней партой тыкает локтем мальчика рядом. — Тайлер снова плачет, — шепчет она достаточно громко, чтобы Тайлер услышал. Его лицо краснеет. Он бормочет: — Не плачу. — Плачешь. — Я не буду плакать. Но, несмотря на эти слова, он чувствует, как глаза наполняются слезами. Он просто хочет, чтобы его оставили. Он хочет сидеть за партой в конце класса, куда сажают непослушных детей, болтающих во время урока, чтобы они были там одни. Это звучит идеально, но Тайлер не сделал ничего плохого, и учительница не позволит ему сесть туда. Он трет большим пальцем острый край дырки алюминиевой банки, гоняя по кругу теплую газировку внутри. Дети шепчутся еще больше, смеются чаще, но Тайлер старается отгородиться от них. Мама говорит, что не нужно обращать внимания на задир, и тогда они устанут приставать к тебе. Но это так трудно, и текущий момент ранит так сильно. Со временем им правда становится скучно, и они возвращаются к просмотру фильма, но Тайлер даже не может поднять взгляд. Он прижимает большой палец к острому краю алюминия, а когда становится больно, убирает его и смотрит, как исчезает с кожи красная линия. Он повторяет это сильнее, и линия сходит дольше. Его разум за миллион миль отсюда размышляет о том, для чего он еще слишком мал: почему он такой, почему другие дети не плачут, почему их не задирают, почему, когда дети раздают приглашения на день рождения, они всегда пропускают его (и почему, когда он раздает их, никто не приходит), почему учительница игнорирует его поднятую руку на уроке или почему она вздыхает, когда он подходит к ее столу за помощью. Иногда он хочет, чтобы можно было собрать все свои плохие части, засунуть их в коробку и убрать подальше на полку, чтобы она осталась там пылиться. Тайлер так глубоко в мыслях, что не замечает сразу, как алюминий режет его кожу. Острая боль заставляет его отпрянуть. Подушечка его пальца рассечена, и кровь капает в газировку. От этой картины его одолевает тревога, его сердце трепещет в груди, как крылышки колибри. Он сделал что-то очень плохое. Он в большой беде. — У Тайлера кровь! — вопит кто-то прямо ему в ухо. Он в ужасе поднимает взгляд на девочку с жирафьей шеей, чувствуя, как вся кровь отливает от лица к его большому пальцу, а рука становится скользкой. Взрыв активности: дети покидают свои места и толкаются, пытаясь рассмотреть получше, учительница прорывается через них и хватает его запястье, чтоб посмотреть на палец. Она берет неиспользованную салфетку, принесенную учениками на его парту, и прижимает ее к ранке. — Ты в порядке, Тайлер? — спрашивает она. — Вау, — шепчет одноклассник. — Больно? — спрашивает кто-то. — Что случилось? Голова Тайлера немного кружится, рот открывается и закрывается. У него не будет проблем? — Это… Не так уж и больно, — неуверенно говорит он. — Круто. — Ладно, ребята, возвращайтесь на места. Есть добровольцы проводить Тайлера к медсестре? Голова Тайлера опускается. Никто не пойдет с ним. Он вырубится на полпути к медсестре, и найдут его, вероятно, через часы! Но к его удивлению, слышатся голоса, добровольцы стараются перекричать друг друга, чтобы быть услышанными и выбранными. Он словно во сне. Мальчик, который идет с ним, один из тех двух, что кидали ему в лицо тупые предметы в спортивном зале, но сейчас он обращается с Тайлером как личный телохранитель и часто просит его убрать салфетку и показать рану. Тайлер с радостью делает это. В кабинете медсестры мальчик сидит вместе с ним на пластиковом стуле, пока пожилая женщина очищает и перевязывает его палец, перебрасываясь с ним парой слов. Мальчик не обязан ждать, но все равно ждет, и впервые Тайлер чувствует дух товарищества. Он чувствует, что кто-то рядом с ним хочет быть здесь — наслаждается этим. И когда мальчик смеется (иногда даже над тем, что сказал Тайлер!), Тайлер совсем не чувствует боли в пальце.

***

Это не стало залогом популярности, но после этого, кажется, дети отстали от него. Он возвращается с зимних каникул со шрамом на большом пальце, и все издают восхищенные возгласы, когда он его показывает. В средней школе он набирает пару дюймов роста и вступает в баскетбольную команду. И он вообще-то довольно хорош. Его родители так впечатлены (и, наверное, чувствуют огромное облегчение от того, что Тайлер интересуется школьными активностями, и прошлые темные дни начальной школы позади), что делают баскетбольную площадку на заднем дворе. Тайлер проводит там все свободное время, практикуясь и не давая себе отдыха, пока не забьет сто раз за вечер. Потому что баскетбольная команда? Вот залог популярности. Хотя ничто не может быть так легко, и с интересом к баскетболу появляются и новые интересы. Ему правда очень нравятся стихотворения, которые они читают на уроках: одни о тихих, снежных лесах, а другие о розах, растущих сквозь асфальт. В словах, сложенных в строфы, есть какая-то сила, и она движет Тайлером больше, чем что-либо другое. Когда его приглашают на тринадцатый день рождения Челси Зейглер, он пишет ей стих вместо подарка. Он вручает его ей, и она пялится поверх открытки на его пустые руки. «Это все, что ты мне принес?» — спрашивает она, и Тайлер убирает руки в карманы, чувствуя себя тупо. Празднество включает в себя купание в бассейне Челси (подземном и с подогревом, офигенно), пиццу с колой и игры. Бутылочка. Около дюжины гостей Челси собираются в гостевом доме, где девочки останутся ночевать позже, когда мальчишки уйдут. Тайлер чувствует себя неловко, присоединяясь к кругу, но он же не может просто уйти, так? Все дети будут думать, что он трус или типа того. Не нужен гений, чтобы заметить, что с Тайлером что-то не так в области секса. Большинство его друзей постоянно говорят об этом, или о девчонках, которых они целовали, или до какой базы они дошли. Тайлер слушает их истории и просто чувствует себя не в своей тарелке. Почему он должен хотеть засунуть свой язык в чей-то рот? Почему он должен хотеть прислоняться ртом к чьим-то половым органам или чтобы кто-то сделал так с ним? Когда он пытается представить это на каких-то знакомых девочках и мальчиках, ему становится совсем неприятно. Это другое. Тайлер чувствует себя другим, но он не хочет, чтобы кто-то знал об этом, потому что быть другим — не залог успеха или популярности. Так что вместо этого он тихо сидит в кругу, потея, впиваясь ногтями в ладони. Боль успокаивает его, отвлекает. Он вжимает и вжимает ногти, пока не пойдет кровь и кто-то не назовет его имя, потому что бутылочка показала на него. Он даже не хочет поднимать взгляд. Девочка, которую он должен поцеловать, смотрит на него, и все остальные тоже. Их взгляды давят на него, прижимают к месту. — Давай, Тайлер, — говорит кто-то. — Я не хочу, — не подумав, выпаливает он. Девочка кажется раненой, и он чувствует себя идиотом из-за того, что вообще открыл свой большой рот. — Нет, это не из-за тебя… — Что я вам говорила? — обращается Челси к остальным гостям. — Тайлер гей. — Что? — Да ладно. Это не плохо, я думаю. Хотя серьезно? Ты пишешь стихи, ты поешь в хоре, ты не хочешь целовать Элли. Два плюс два равно четыре, Тайлер. — Я не гей, — говорит Тайлер. — Ну да, — Челси закатывает глаза. — Конечно. Что ж, почему бы тебе тогда не посидеть в стороне? — Зачем? — спрашивает Тайлер, резко встав. — У меня идея получше. Я иду домой. — Хорошо, — говорит мальчик напротив. — Без обид, Тайлер, но я не хочу играть в Бутылочку с педиком. — Иди нахуй, — холодно произносит Тайлер, и это первый раз, когда он употребляет такую лексику рядом со сверстниками. Он натягивает шорты поверх влажных плавок и сваливает оттуда, ничего не видя перед собой. Тайлеру не нравятся мальчики. Тайлеру не нравятся девочки. Чаще всего Тайлеру не нравится, когда люди пытаются угадать его ориентацию. Это что-то, чего даже он не понимает, и если для них нормально не знать, кем они будут в будущем, почему это не нормально, когда он не знает, кто он сейчас? Но его ноги не дают ему уйти от гостевого домика. Он топчется снаружи с минуту, чувствуя себя куском железа между двух магнитов. С замирающим сердцем, он заходит обратно. Все дети поворачиваются к нему и испуганно пялятся, словно ожидая, что он психанет или типа того. — Можно поговорить с Элли снаружи? — Наверное, — бормочет она. Они стоят на улице в тумане средне-западной жары. Она складывает руки на почти плоской груди и переминается с ноги на ногу. Элли не самая красивая девочка из их школы, но Тайлер знает ее как одну из самых добрых. Он слышал, что она носит с собой запасные карандаши на случай, если кто-то забудет. Доброта — это, типа, самая прекрасная вещь, а он обидел ее. — Прости, что я так отреагировал там, — говорит он. Ее лицо краснеет. Она пожимает плечами. — Все нормально. — Нет, — настаивает он. — Я был, ну, очень груб. Это неправильно. — Ладно. Тишина. — Ты правда гей? — ее лицо краснеет еще больше после этих слов, скрывая россыпь веснушек на носу. — В смысле… Мне все равно, если да, и все такое. — Я не гей, — говорит Тайлер. Ее плечи расслабляются от облегчения. От ее улыбки его немного тошнит, и, может, она не такая добрая, как он думал. — Оу. Хорошо. Так… Ты поцелуешь меня или что? — Мм? — В смысле… Ты же за этим вернулся? Зачем еще звать меня на улицу? — она неожиданно становится неуверенной, прищуриваясь, словно в попытке убедиться, правда ли он не гей. Давление осязаемое, внутренняя сила почти всасывает глаза внутрь и заставляет проглотить язык. Что он может сделать? Отказать ей? Он не может. Онемевший, Тайлер приближается, кладет ладонь ей на щеку (так делают в фильмах, хотя в жизни это кажется очень неловким) и прижимает свои губы к ее. Очень неудобно так вторгаться в ее личное пространство — и что она вторгается в его. Ее губы теплые и потрескавшиеся. Она двигает ими в каком-то странном танце, и он старается повторять, чувствуя себя плохо, чувствуя себя предателем самого себя. Он чувствует себя продажной сукой, делая это только для того, чтобы она и остальные отстали от него. Тайлер приходит в себя, когда Элли открывает рот, словно пытаясь украсть воздух прямо из его легких. Отстранившись, он кладет ладонь поверх рта, будто чтобы создать физическую преграду между ними. — Спасибо, — бормочет он, потому что это кажется вежливым. — Не за что, — выдыхает она. Он рывком разворачивается и уходит. Сердце колотится в груди, пот затекает ему в глаза. Солнце опустилось, и должно было стать холоднее, но жар, похоже, идет изнутри, сжигая его. Всю дорогу домой его зрение плывет, и Тайлер может только фокусироваться на уличных фонарях в темноте. Когда он оказывается дома, его сердце бьется так быстро, что грудь болит, и он на пике своей первой панической атаки. Не зная, что с ним происходит, он сидит на баскетбольной площадке, плача и переживая это в одиночестве. Вопреки своим ощущениям, он не умирает. Он входит внутрь очень поздно, и его руки и ноги искусаны комарами. Тайлер сразу идет в свою комнату, находит учебник по биологии и листает. В главе репродуктивного здоровья есть определение, нашедшее отклик в его костях в начале года, и он хочет перечитать его. Тайлер проводит пальцем по корешку, пока читает. Биология человеческой сексуальности. Это заметка — самая маленькая заметка, заметка заметки — о человеческой сексуальности. Есть гетеросексуальность и гомосексуальность, о которых все знают, но есть и другие термины, не такие строгие и сухие. Бисексуальность, и затем то, что цепляет — асексуальность. По ней меньше всего информации, просто маленькое определение. Хоть оно и цепляет, спокойнее не становится. Тайлер закрывает учебник и убирает подальше, обещая себе никогда не открывать эту главу снова.

***

Старшая школа в корне отличается от остальных лет. Он в баскетбольной команде, и ему хорошо. Начиная с гарантий того, что он нравится людям, и заканчивая гарантией того, что никто не присматривается к его ориентации, ведь он приглашает девушек на танцы («Просто друзья, так?»). Когда кто-то спрашивает, почему он не в отношениях, Тайлер просто жмет плечами. «Еще не наигрался, наверное,» — лжет он. Ему плохо от использования девушек в качестве пешек. Ему плохо от использования самого себя. Как будто он продукт, проданный по дешевке просто так. Он делает так чаще в последнее время: продается. Тайлер ловит себя на создании человека, которым он становится в течении дня. Он словно надевает маску, входя в школу, трансформируется во что-то другое: Тайлер Джозеф, баскетбольная звезда, популярность, достойные оценки, обычность в других вещах. Единственное время, когда он позволяет себе взять карандаш и писать, это поздняя ночь. Тогда слова растут у него в голове, как давление у линий разломов перед землетрясением. Тайлер не позволяет себе ходить в кружки писателей, и ближе всего к урокам поэзии он оказывается только по пути на тренировку. Тайлер воспринимает селфхарм как развлечение. Это требует определенной креативности, по его мнению. Абсолютное удовольствие. Иногда он бьет костяшками по деревянному каркасу кровати, пока не появятся синяки. Он выходит из дома без крема от загара в жару, чтобы сгореть и царапать пальцами чувствительную кожу. Он держит руку над ароматизированными свечами, зажженными мамой, пока боль не становится такой сильной, что он не может ее выдержать. Порезы — его любимое. Можно использовать так много всего: кухонные ножи, изделия в ванной, пластиковые бритвы, которые он ломает, когда никого нет дома. Тайлер оставляет следы на всех частях тела, до которых может дотянуться, проводит пальцами по шрамам и царапает их перед сном. И хотя Тайлер вредил себе годами (и первый раз был великолепный, меняющий жизнь), его мотив изменился. В этом нет реального удовольствия — как оно может быть в том, что приносит тебе боль? Но в этом есть мир. Тайлер очень Плохой Человек и не может понять, почему он нравится людям. Он жаждет их доброты, но чувствует себя недостойным ее. Селфхарм — способ наказать себя за свои слабости и ошибки, способ восстановить справедливость за кого-то другого. Как и большинство альтер-эго, это трудно поддерживать. Тайлер рассчитывает убирать маску, приходя домой вечером, но план рушится, когда мама находит тетрадь с его стихами во время уборки и шутит об этом за столом. Часть его знает, что это шутка, безобидное дразнение. Но другая его часть, голос сзади головы, ставший громче с возрастом, шепчет, что, может, всем хочется, чтобы он не снимал эту маску в конце дня. И он пытается не снимать ее. Больше никаких стихов в его спальне, только тренировки по вечерам (теперь он может забивать три сотни раз за вечер). Он становится лучшим братом и лучшим сыном: бесконечные хлопоты, помощь младшим с домашним заданием, кропотливая работа даже над теми предметами, по которым он никогда не мог получить пять. Медленно, Тайлер привыкает снимать эту маску только ночью, когда он один в своей кровати, но через какое-то время он не доверяет и этому. Он носит ее постоянно: в одиночестве, в душе, перед телевизором. Чем чаще он становится другим человеком, тем должно быть легче, но все наоборот. На его плечах чудовищное давление, порой угрожающее раздавить его. Панические атаки, которые накрывают перед сном, делают его самим собой, и это только бесит его. Почему он просто не родился таким Тайлером? Почему это не может быть его второй натурой, как дыхание, моргание и молоко перед хлопьями? На химии Тайлер узнает о точке кипения и точке плавления некоторых веществ, но на психологии никто не учит его, что есть критическая точка человека. Это наименее ясная наука, но намного более устрашающая. Критическая точка Тайлера достигается в дождливый, холодный день весной. Не было никакого провоцирующего случая. Это как кипение воды или замерзание льда: медленная сила действует на него, пока все молекулы мозга не взорвутся. Он упускает почти три четверти бросков на тренировке, и тренер посылает его домой с инструкциями. — Ты сам не свой, Джозеф, — говорит тренер. — Соберись. Двойные тренировки завтра. Тайлер идет домой пешком под дождем, такой голодный, что чувствует позади горла ком, как на грани рыданий. Он снова забыл поесть? Он уверен, что ел вафли утром перед школой — или, может, это было прошлое утро. Слабый, туманный дождь смешивается с его потом и жжет глаза. Он приходит в пустой дом. Его разум в тумане, мысленные тучи прижимают его к земле, пока он тащится по лестнице в душ. Тайлер не осознает, как бешено дышит, пока не смотрит в зеркало в ванне, наблюдая, как оно запотевает от горячей воды. «Я умираю,» — думает он, щурясь. Его отражение кажется странным: линия носа, изгиб губ, блеск глаз. Нет никаких следов чего-то другого или неправильного, но он не может избавиться от чувства, что это не он. Что бы ни смотрело на него из зеркала — это не он. Что бы ни смотрело на него, оно должно быть разрушено. Он ударяет кулаком по зеркалу. Оно трескается, но не разбивается, так что Тайлер бьет по нему снова и снова, пока осколки летят в раковину и на пол — но еще больше пугается. Теперь, когда он не видит его, он боится, что стал им. Разбить зеркало недостаточно. Он должен разбить себя. Тайлер перебирает осколки в поисках самого острого и наносит глубокие порезы, начиная со своих узких запястий и двигаясь вверх, пока не заканчивается место. Кровь кажется нормальной (Боже Тайлер остановись что ты делаешь этого достаточно), но это его не одурачит. Внутри него зло, и это зло нужно освободить. Он не чувствует боли до тех пор, пока обе его руки не покрыты ранами. Его голова плывет от потери крови, и он залезает в душ в одежде и обуви, садясь и прислоняя голову к плитке. Пар удушает, но его разум и так задушен. Вода жжет порезы, и в один момент он чувствует всю боль. Боль вверху и внизу его рук, боль в сердце, боль везде. Раздается хруст стекла, и, повернувшись, он видит Зака в дверях на осколках зеркала. — Случайность, — говорит Тайлер. — Наверное, надо позвать маму. Он разражается слезами и все еще плачет, когда Зак возвращается — откуда? Позвонил маме? Позвонил в скорую? Заку приходится залезть под херов душ и намочить форму, чтобы вытащить Тайлера, и тот цепляется за младшего брата, словно их роли сменились, и ужасно рыдает, пока его сердце немеет. Они оборачивают руки Тайлера в полотенца и слушают удары воды по плитке, шум заполняет тесное пространство и не оставляет места разговорам. Это не останавливает Зака, который наклоняется к уху Тайлера и кричит. — Зачем? И все, что Тайлер может сделать, это пожать плечами, ведь он слишком слаб для слов.

***

Тайлер поднимает рукава, чтобы показать Джошу. Старшему парню приходится щуриться, чтобы увидеть в тусклом свете лампы исчезающие фиолетовые линии на загорелой коже. — Все было не так плохо, как выглядело. Только один понадобилось зашивать. Остальные склеились, и их покрыли бинтами с бабочками, знаешь такие? Джош молчит. — Я провел какое-то время на третьем этаже, где сейчас твоя сестра. Потом я неделю проходил обязательную терапию в Вестервилле, чтобы никто в Колумбусе не узнал. Я должен был пообещать родителям… больше никогда не делать такого, но они все равно отправили меня туда. Хотя терапия была великолепная. Вообще не такая, как многие представляют. Моим врачом был чувак… он разрешил мне звать его Купером. Он реально хорош в своем деле — безумно умный и супер чуткий. Я рассказал ему все, то, что никогда никому не рассказывал, — Тайлер делает паузу, проводя пальцем по линиям на запястье. — Никому до тебя, наверное. — Эшли? — И Эшли. Я немного ей рассказал… что все будет лучше. Что это того стоит. Я показал ей это, — он кивает на свои голые руки. — Не знаю, говорил ли я правильные вещи и имело ли это вообще значение, но я должен был попытаться. Я смотрел на нее и знал, что должен. Твоя сестра кажется реально хорошим человеком. — Так и есть, — говорит Джош. — Но я кое-чего не понимаю. Блуррифейс. Тайлер хмурится. — А, он. Ты упустил это? Блуррифейс — это просто… ну… Думаю, он что-то вроде голоса в голове, который говорит плохие вещи обо мне. Блуррифейс — это олицетворение всех тех мыслей. В этом есть смысл, но Джош почему-то не удовлетворен. Как олицетворенные негативные мысли Тайлера Джозефа связаны с его сестрой? Суп Джоша остыл. Он водит по нему ложкой, хмурясь и пытаясь принять все, что Тайлер сказал. Нужно обо многом подумать, многое перевернуть в голове и разложить по местам, и он почти хочет уйти. Прогуляться на холодном ночном воздухе наедине со своими мыслями и словами Тайлера. — Что ж, — говорит Тайлер, опуская рукава. — Теперь ты знаешь. Вот и вся история великого Тайлера Джозефа. — Хэй, воу, нет, — останавливает его Джош. — Не говори так. Мне жаль, что тебе пришлось пройти через это. Ты этого не заслуживал, и мое отношение к тебе не изменилось, чувак. Но это неправда. Тайлер только что совершил каминг-аут — и как кто? Асексуал? Джош даже не знал, что это ориентация. Что это вообще значит? Это точно означает то, что Джошу не просто пиздец, он в настоящей огромной пизде со своими чувствами к Тайлеру. Конечно, он сходит с ума по парню, который не может полюбить его взаимно. Это поэтическая судьба. Это карма. Ото всех ужасных вещей, через которые прошел Тайлер, болит грудь. В голове сменяются изображения крошечного Тайлера, раздающего приглашения на день рождения, и украшенной пустой гостиной, куда никто не пришел. Одинокий ребенок, которого задирают другие дети и игнорируют взрослые. Юноша, обнажающий свое сердце, только чтобы быть высмеянным и осужденным, словно вкладывать душу в слова на странице — это не достаточно хорошо. Подросток, проводящий часы на заднем дворе, склонившись, чтобы успокоить свою болящую душу. Это боль Тайлера, но почему тогда Джошу так больно? — Это… ничего не изменило? — повторяет Тайлер. — Да. Ну, в смысле, что… Боже, Тайлер, я ужасен в словах. Я имею в виду, что мне больно за тебя. Мне жаль, что ты прошел через это, и мне жаль, что ты хотел сделать такое с собой. Но это не изменило того, что ты мне нравишься — что мы друзья, в смысле. Если только ты не думаешь иначе. — Не думаю, — говорит Тайлер. — Я даже чувствую себя ближе к тебе. Я так давно это держал в себе, и так полезно скинуть это с груди. Я рад, что ты не изменил свое мнение обо мне. Если бы я знал, я бы сказал намного раньше. Я просто боялся. Губы Джоша искривляются, дрогнув. — Думаю, это значит, что ты не клеился к моей сестре. Тайлер смеется. — Ни за что, чел. Без обид. Я просто не чувствую такого к людям. — Никому? — спрашивает Джош. Он не дает напряженности вопроса повлиять на тон его голоса. Он апатично мешает суп, пока его взгляд мечется к фигуре Тайлера. Тот задевает полную ложку макарон и овощей и отправляет ее в рот. — Никому, — подтверждает Тайлер с набитым ртом. — Никогда. Такой вот я. Это… это тебя как-то волнует или что? Джош не отвечает сразу. Часть его хочет поддержать Тайлера, несмотря на непонимание этой асексуальности. Другая его часть обижена. Он все это время готовил себя к тому, что Тайлер не гей, но почему-то подтверждение этого делает все только хуже. Но Джош знает, что не принять ориентацию Тайлера, какой бы она ни была, будет лицемерно. Любовь означает принятие, даже если это больно. — Это вообще меня не волнует, — лжет Джош. Облегчение на лице Тайлера стоит сжатого сердца. Джош бы согласился почувствовать эту боль тысячи раз, просто чтобы увидеть эту улыбку Тайлера. — Ты не представляешь, как это хорошо — рассказать кому-то об этом спустя столько времени, — говорит Тайлер. Его тарелка пустеет, и он наклоняется, чтобы поставить ее на тумбочку. Открывается вид на загорелую кожу между его рубашкой и штанами, и Джош чувствует себя извращенцем. С горящим от стыда лицом он отворачивается. Теперь он кажется самому себе еще извращеннее, ведь знает, что Тайлер не просто никогда не станет отвечать ему взаимностью — он не может этого сделать. — Ты никогда никому не говорил? Тайлер качает головой. Это странно — по-хорошему странно — что Тайлер доверил ему такую уязвимую часть себя. С таким доверием приходит ответственность: Джош знает, что предать доверие Тайлера такой величины будет ужасно. Он никогда этого не сделает. — Я уверен, у тебя есть вопросы. Я еще не все тебе рассказал: что случилось в школе и все это. Но есть кое-что важнее сейчас, о чем мы должны позаботиться. — Эшли. — Прошло несколько часов, так что она скорее всего уже спит. Ты можешь уснуть? — Всегда, — бормочет Джош. Он указывает на свой суп, почти полный. Его аппетит пропал. В животе пусто, но так же пусто в его сердце и голове, так что вряд ли это связано с голодом. — Что с этим делать? Тайлер забирает обе тарелки и выскальзывает из комнаты, тихий, как мышь. В одиночестве Джош выглядывает из спальни в поисках ванной. Она находится за две двери дальше, и ее дверь приоткрыта. Он переодевается из школьной формы и машинально чистит зубы. Некоторые вещи, которые делаешь тысячу раз, не требуют мыслей. Он смотрит на свое отражение в зеркале и осознает, что это, может быть, та самая ванная. Не осталось никаких следов нервного срыва Тайлера (и серьезно, прошло несколько месяцев с этого случая, конечно, их нет), но он может представить пустоту на месте зеркала, оглушающий шум душа и битое стекло под ногами. Джош замирает. Он уже столкнулся с беспорядком после Эшли. Тайлер — это, типа, еще одна спичка в пожаре. Снаружи ванной ждет Тайлер. — Моя очередь, — говорит он, проскальзывая мимо. Дверь тихо закрывается за его спиной, и Джош гадает, каково ему было возвращаться из больницы и видеть эту ванную. Он представляет, что это почти как побывать внутри своего гроба, но выжить и рассказывать истории. Дрожа, он возвращается в комнату Тайлера, осторожно крадясь и помня об угрозах миссис Джозеф насчет пробуждения младших. — Готов? — шепчет Тайлер, когда они оба возвращаются, а Джош устраивается на кровати в другом конце комнаты. Тайлер останавливается у стола, чтобы выключить лампу. — Что-нибудь нужно, бро? — Теплое молоко? — спрашивает Джош, и смех Тайлера этого стоит. После щелчка комната погружается в темноту. Его глаза не могут сфокусироваться, но он слышит шарканье ног по ковру и шорох простыней, когда Тайлер забирается в постель. — Все будет хорошо, — говорит Тайлер в темноту, и он звучит так уверенно, что не остается места сомнениям. Джош закрывает глаза и сразу проваливается в сон.