Someone Else's Dreams

Сегодня не самый холодный день в году, но один из таких точно. Джош Дан вылезает из деревянной лодки и падает на берег у тюрьмы. По позвоночнику словно проходит электрический ток. Сейчас ночь, и темнота прикрывает мужчину, пока он дрожит и дышит, сжимая землю руками. Твердая земля! Ну, насколько твердым может быть песок. После трех ночей в лодке в бушующем океане ощущение земли под животом — несравненное счастье. Он дает себе всего несколько мгновений этого счастья прежде, чем ползти обратно, туда, где волны бьются о берег, грозясь унести с собой его маленькую лодку. Она не понадобится ему для побега, так что он отпускает ее. Конечности дрожат от усталости, а ноги по колено оказываются в воде, пока он толкает лодку дальше в океан. До рассвета несколько часов, и к этому времени она уже будет далеко-далеко отсюда. Перед тем, как совсем отпустить ее, Джош достает два набитых рюкзака (один намного тяжелее второго) из грубой, водонепроницаемой ткани. Хотелось бы, чтобы его одежда была такой же. Он может только ждать, когда доберется туда, где достаточно тепло и сухо, чтобы снять мокрые ботинки и носки, но до такого места еще часы дороги. Путь от берега до тюрьмы — почти прямые вертикальные скалы, отшлифованные прибоем за много лет. Несколько раз его ноги соскальзывают, и он почти падает вниз, в темноту океана. Его пальцы дрожат от сильной хватки к тому времени, когда он добирается до твердой почвы — не камня и не песка, а настоящей земли, усеянной травой летом. В темноте он видит лишь очертания тюрьмы и дрожит. Воздух влажный и словно заряжен электричеством. В окнах первого этажа горит свет, и особенно выделяется кабинет Блуррифейса. Виднеется его сгорбленная фигура за столом — наверняка он делает еще одну ласточку. Он не дальше двух сотен футов от Джоша. Он впервые за десять лет так близко, и злость — ярость, жажда мщения — почти съедает Джоша целиком. Он хочет подобрать камень и кинуть в окно. Он хочет забраться внутрь, схватить демона за горло и давить, давить, давить. Но Блурри — не единственная проблема. Нельзя забывать о людях в противогазах и о Тайлере. Если Джош чему-то и научился за эти года, так это тому, что месть не любит нетерпеливых. Так что он исчезает в тени и двигается вдоль стены тюрьмы. Вся южная сторона здания сделана из плотно прибитых друг к другу досок. Джош стучит по дереву, и оно такое твердое, словно не поддавалось гниению и морю все эти годы. Разломать не получится. Джошу придется забираться по стене, но они с Эшли предусмотрели это. Он принимается за работу, и, когда он поднимается на крышу (с заносами в пальцах, болью в руках от сжимания ледорубов, ноющими от страховочной веревки боками и с окровавленной коленкой после столкновения с торчащим гвоздем), небо уже заметно стало светлее. Даже прищурившись, он не может увидеть их с Эшли хижины. Нужно выполнить еще пару пунктов плана, а потом уже отдыхать. Джош достает пластиковую запечатанную коробку с мобильным телефоном. Она хрустит при открытии. Телефон совершенно обычный, со стандартными обоями и всего двумя контактами: Эшли и Блуррифейс. Он нажимает на номер с именем Блуррифейс, и его сердце быстро колотится во время гудков. Раз. Два. Три. Снова и снова, пока он не начинает сомневаться, что номер правильный и что именно его дала женщина в очках (как ее звали? что-то короткое и простое… Как он мог забыть? Что-то материнское. Лаура? Нет, идиот, идиот), но потом гудки останавливаются. Джош сразу же сбрасывает. Он не выдержит тихого голоса Тайлера, искаженного словами Блурри. Он терпеть не может мысли, что он может поддаться на какие-либо его трюки — нет. Ему просто остается надеяться, что Блурри поступит так, как они рассчитывали. Надеяться, что Блурри поймет. Выключив телефон, Джош вытаскивает батарею и убирает все обратно в коробку. Затем он достает сигнальную ракету и тянется за водонепроницаемыми спичками в боковой карман рюкзака. Отодвинув все подальше от себя, он зажигает факел и смотрит, как он вспыхивает в темноте. Обессиленный, он ложится у угла здания, вытянув руку вверх и надеясь, что Эшли не спит и видит, что у него получилось, что он позвонил и что пока все хорошо. Боже, это было тяжело, но Тайлер того стоит. В глазах Джоша все еще пляшут оранжевые блики, хотя огонь давно погас. Собравшись с силами, он двигается к середине крыши и прислоняется спиной к выступу, за которым скрыты запасной выход и лестница вниз, в тюрьму. Теперь хотя бы одна его половина защищена от ветра, и у него в рюкзаке есть брезент на случай дождя. Он открывает легкую сумку, вытаскивает банки с едой и пересчитывает их; это словно ритуал. Выстроенные в ряд банки выглядят как убывающий песок в песочных часах, но он все равно открывает одну, с кукурузой. Это целый пир. Он ест грязными руками и смотрит на поднимающееся солнце, уже согревающее его. — Как ты это делаешь? — говорит он яркому свечению на горизонте. — Как ты встаешь каждый день? Оно не отвечает. Со сном бороться почти невозможно, но нужно сделать еще кое-что — то, что он обещал Эшли делать каждую ночь перед сном. Он открывает пакет с ее запиской, и сестра словно оказывается рядом с ним, он может почувствовать ее, почувствовать, что он не один. Джош почти видит ее: на вид старше своих двадцати шести, она горбится у маленького столика, на котором догорает одна из последних свечей, и пишет на клочке бумаги. «Многое может казаться странным там. Где бы Блурри ни был, там все становится странным — и он устроит кучу ловушек, чтобы запутать тебя. Читай это каждую ночь, чтобы не забыть. Обещай.» На бумажке ее ровный почерк, выемки стола виднеются в линиях карандаша. «Ты Джош, и все это — просто сон.» Точно. Это сон. Джош здесь так долго, что иногда забывает. Чем он ближе к тюрьме, тем больше забывает. Не помнить — это удобно, но Джош давно не знает, что такое удобство, и сейчас узнавать не намерен. Свернув бумажку обратно, он накрывается брезентом, морщась от его противного звука, и засыпает. Ему снится игра в шахматы с совсем маленьким Тайлером. Когда он просыпается, снова темно и идет дождь. Его волосы (единственное, что не закрывал брезент) намокли и прилипли ко лбу, а маленькие капельки падают и щекочут шею. Он трясет головой, как собака, и пытается согнуть онемевшие конечности. Сложив брезент, он убирает в рюкзак все, кроме пустой банки, из которой ел. Она больше не понадобится. Пора выдвигаться. Дверь в здание даже не заперта — верхние этажи тюрьмы неустойчивы и долгое время не использовались, судя по сведениям, собранным Эшли и Джошем. На лестнице пахнет пылью и сыростью. Здесь Джош оставляет второй рюкзак — тяжелый: он либо вернется за ним, либо нет. Внутри от него все равно нет толку. На самом верхнем этаже в полу виднеются дыры: результат работы термитов, времени и морского воздуха. Почему-то пол сделан не из того же дерева, что стены — какая-то магия. Эти доски ни за что не выдержат вес Джоша, но ему и не надо идти далеко. В другом конце комнаты — решетка воздуховода. Нет необходимости пускать отопление по всей тюрьме, когда используются только первые этажи, так что Джош не боится чуть-чуть погреться. Он больше боится змей или, например, смерти Тайлера, или падения в эти дыры, похожие не черные глаза Блурри. Вентиляция — не самый надежный вариант, но больше всего подходит, чтобы добраться до склада в другом конце этажа. Он присматривает дальний угол комнаты, где вентиляция кажется наиболее крепкой, и сглатывает ком в горле, когда доски скрипят под его ногами. — Я Джош, а все это — просто сон, — шепчет он, словно молитву для силы и храбрости, и повторяет до тех пор, пока слова не кажутся бессмысленными. С каждым шагом он втыкает в деревянную стену острый конец ледоруба. С этим инструментом обычно поднимаются в горы, но для деревянной тюрьмы он тоже отлично подходит. Остается надеяться, что, если пол обрушится под его весом, ледорубы выдержат его. Тридцать футов сокращаются до двадцати. Джош вдруг чихает, поднимая пыль вокруг. Что-то щекочет его бровь, и он решительно стряхивает это, не думая о том, было это ощущение шести лапок или чего-то другого. Нахуй пауков. Нахуй паутину. Нельзя отвлекаться. Но как раз в этот момент он и отвлекается — и теряет равновесие. Дерево трескается, и затем под ногами Джоша лишь зияющая пустота. В легких нет воздуха, чтобы закричать; единственное, что удерживает его от падения в черноту, это мертвая хватка на рукояти ледоруба и ноги, упирающиеся в стену. А сдаться ведь так легко. На нем не осталось ни одного живого места: ладони в занозах, в животе урчит, голова пульсирует, а ноги ужасно замерзли. Он прошел через многое, но впереди — еще больше, и впервые Джош не уверен, справится ли. Он не уверен, может ли — хочет ли продолжать свои мучения. Было бы так легко отпустить руку, упасть в темноту и позволить всему случиться. В конце было бы менее больно, может быть. Но больше всего болит его сердце: оно изголодалось, изголодалось по Тайлеру. Загнув руку за спину, Джош находит в рюкзаке второй ледоруб, спрятанный туда после подъема на крышу. Он достает его и со всей оставшейся силы втыкает в стену. С дрожащими мышцами, мужчина подтягивает себя наверх, упираясь носком в оставшийся от пола дюйм дерева и аккуратно перенося свой вес, пока не сможет переместить ледоруб в место подальше. Даже прогнивший пол лучше, чем вообще никакого пола. Сомнение проходит, его сердцебиение замедляется, и он продолжает двигаться. Когда он добирается до вентиляции и снимает железную решетку, на него валится пыль и мусор. Джош моргает, чтобы убрать соринки из глаз, и высмаркивается. Ледорубы служат турником для поднятия. Ползти по вентиляции совсем не так весело, как показывают фильмы. Во-первых, здесь не так много места. Джош не самый высокий мужчина, и за годы голода на острове он болезненно исхудал, но его плечи все равно трутся о железные стенки, и это его нервирует. Пространства слишком мало — если все обвалится, его размажет, как букашку. Его рюкзак почти такой же широкий, как сам мужчина, и из-за этого приходится либо тащить его за собой, либо толкать впереди. Нельзя не смотреть перед собой, но сама идея того, что что-то блокирует путь отступления, устрашает, давит на инстинкт самосохранения. Джош никогда не страдал клаустрофобией, но он также никогда не был в такой экстремальной ситуации. Он словно в гробу — темном, тесном, тихом и конечном. Джош останавливается на несколько мгновений, сжимается, чтобы быть как можно меньше, закрывает глаза и вдыхает пыль. «Если это мой гроб,» — думает он. — «Значит, я уже мертв. Я никогда не выберусь отсюда живым. Что может быть хуже?» Ничто так не вдохновляет, как смерть, за исключением, может быть, записки Эшли. Что там было? В этом месте он все забывает. Он размышляет об этом какое-то время, в панике, пока знания проваливаются в черную дыру, типа тех, чтобы были в комнате позади. — Я Джош, а это все — только сон. Точно. Точно, — бормочет он. Пробираться по вентиляции — медленная, болезненная работа. Металл достаточно жесткий, и ему приходится переносить свой вес на разные точки, чтобы тело не сводило. Маленькие кусочки загнутого железа режут руки и царапают колени, и приходится сильно изгибаться, чтобы пройти повороты. В целом, ему приходится проползти около сорока футов, чтобы добраться до следующего помещения — склада. Сквозь решетку ничего не видно из-за темноты. Напрягаясь, он выталкивает ее и жмурится от резкого удара по полу, после чего комнату вдруг заполняет яркий свет. Щурясь, Джош ползет вперед и надеется, что на этом складе есть все ему необходимое. Вот только это больше не склад. Он оказывается внутри примитивного домика с дощатыми стенами. Домик на дереве — это он, да? Джош не был тут… много лет. Солнце светит в окно, которое закрывает одна худая фигура. Плечи повзрослевшего, но легко узнаваемого Тайлера трясутся от плача. Его руки сжимают подоконник. — Эй, — шепчет Джош. Фигура испуганно разворачивается. Тайлер поднимает руку, складывая пальцы так, словно держит пистолет; его большой палец согнут и готов стрелять. Это так глупо, но почему-то ужасает. Джош испуганно замирает от такой угрозы, словно в руках у Тайлера настоящее оружие. Его руки дрожат от эмоций. — Воу, полегче, дружище. Прибереги это для другого случая, ладно? — Ты, — сквозь зубы шипит Тайлер. — Что ты здесь делаешь? Не думаешь, что уже слишком поздно? Я ждал тебя, ждал, а ты не пришел! Теперь все совсем запуталось, и я не знаю, как все исправить! — Что? — Джош вываливается из вентиляции, чувствуя себя выдавленной из тюбика зубной пастой. Его запястья неприятно хрустят при падении на пол, но, кажется, ничего не ломается. Боже, если он что-то сломает, всему конец. Все его тело дрожит от напряжения и остатков адреналина, пока он встает на колени. Угроза на лице Тайлера не дает ему подняться дальше. Он сжимает руками колени, пока костяшки не побелеют, и смотрит то на лицо Тайлера, то на его руку. — Я все это время шел к тебе. Прости, что так долго… Мне нужно было быть осторожным, очень осторожным. — Ты… Ты пытался? — Да! Несколько лет! Все эти годы. Рука Тайлера опускается, и теперь дуло смотрит в пол. На его лице отражается недоверие, словно он не хочет обнадеживать себя. — Серьезно? Ты пытался? Боже. Я думал, ты забыл обо мне. — Господи, Тайлер. Я бы никогда о тебе не забыл. На четыре быстрых вдоха Джоша воцаряется тишина. А потом Тайлер вдруг начинает рыдать, так сильно, что его плечи трясутся, а сам он падает на колени, закрыв лицо руками. Он плачет, и Джош никогда не видел плачущего взрослого мужчину, даже по телевизору или на похоронах. — Что такое? Боже, ты ранен? Что случилось? — Джош неловко ползет вперед, протирая джинсы на коленях. Мужчина резко отстраняется, ударяясь спиной о стену, отчего Джош морщится. — Я… не… Тайлер! — его рука возвращается, сложенная в пистолет, пальцы прижаты к виску; и прежде, чем Джош успевает перебороть страх и ужас, голова Блуррифейса взрывается месивом крови, костей и серого вещества, что окрашивает стены Домика и ощущается на лице и руках Джоша, одновременно согревая и охлаждая; а потом становится так тихо, что даже слышно пение птиц за окном. — Нет, нет, нет, нет, нет, — Джош разворачивается и ползет в чистый угол, прижимаясь спиной к стене и отказываясь смотреть на тело. — Нет, нет, нет. Это нереально. Это не Тайлер, и даже не Блуррифейс, потому что Блуррифейс не может умереть. Он уверен в этом, как в том, что небо голубое, или в том, что он любит Тайлера. Джош весь дрожит, несмотря на жару и влажность от… стоп, это лес снаружи? Тайлер. Джош открывает глаза и пытается вспомнить что-то о нем, что-то новое, что-то, о чем он не вспоминал очень давно. Что угодно, лишь бы отвлечься, успокоить дыхание, вышедшее из-под контроля. В его воспоминаниях есть что-то о солнце, что-то о столе. Может, они вместе завтракали, и стыдно признавать, что возможно ложное воспоминание согревает его больше, чем что-либо за эти десять лет. Когда сердцебиение замедляется, он открывает глаза и видит лишь темноту. Можно различить неясные очертания коробок с документами, прожекторов с пыльными, треснутыми линзами и паутины в углах. Какая бы магия здесь ни была, она исчезла, и это даже не тот склад, который нужен Джошу. Ему придется идти дальше в тюрьму.

***

Джош проводит ночь в вентиляции, привыкая к своему гробу. Там достаточно тепло, а с крыши не капает дождь, как было на острове, но здесь нет Эшли — нет ее тепла у спины, ее тихого сопения. Слишком темно, чтобы прочитать ее записку, и от этого гложет совесть. Эта записка важна, пусть Джош и не может вспомнить, почему. Он просто прижимает ее к сердцу, чтобы напомнить себе, что он не один. Когда он засыпает, ему снится Тайлер, вот только это не Тайлер. Джош лежит на чем-то холодном. На его ногах одеяло, но он не может двинуть руками, чтобы натянуть его до подбородка. Прямо над ним лицо Блурри, спокойное, как озеро в безветренную погоду. Невозможно понять, насколько далеко его мысли и какие грязные существа там прячутся. Блурри вытягивает руку и гладит Джоша по голове, которая, кажется, побрита. — Привет, Тай. Как спалось, дружище? — шепчет Блурри. Его глаза расширяются, словно он беспокоится. Джош открывает рот, но слова не идут. — Ты не можешь разговаривать. Просто моргай, если понимаешь меня. Джош моргает. — Хороший мальчик, — Блурри снова гладит его по голове. Часть Джоша жаждет этих прикосновений так же, как он жаждал воды в те дни на острове, когда им с Эшли приходилось экономить быстро убывающие банки. Эта его часть изголодалась по ласке. Глаза наполняются слезами, и изображение Блурри размывается. — Авв, не плачь. Тшш. Блин, серьезно, когда ты плачешь, ты… Слушай, если ты не перестанешь, я что-нибудь сделаю, не знаю, что-нибудь ужасное. Тебе будет очень плохо. Ясно? Зрение проясняется. — Класс! Так держать. Не засыпай! Это очень важно. Слушай, тебе не становится лучше, так что мы достанем те железки из твоего мозга. Я знаю, что ты ничего не понимаешь, но все равно слушай. Ты либо поправишься, либо умрешь от потери крови, — Блурри улыбается, поднимая большие пальцы. — Может быть немного больно, но смотри на меня, чтоб мы знали, если твой мозг отключится. Готов? Какой молодец. Ты большой молодец, Тайлер. Тренер из твоей маленькой лиги был прав. И Боже, это так больно, что, проснувшись, Джош ничего не видит. Вокруг лишь темнота, и его тело зажато между четырех стен, словно оно погребено заживо, а из носа и глаз текут слезы, кровь или сопли. Двигаясь в своей тюрьме, он создает оглушающе громкий шум. Он понятия не имеет, кто он, где и почему, но он знает Тайлера. Тайлеру больно. Тайлер, возможно, умирает. С низким стоном и визгом металла поверхность под Джошем пропадает. Где-то по пути вниз он вспоминает все (ну, все самое важное), но уже слишком поздно, и он тонет в темноте тюрьмы. Нет времени бояться или сожалеть. Не успев и моргнуть, мужчина бьется спиной о пол. Воздух вышибает из легких, а затылок совсем не нежно целует деревянные доски, отчего голова пульсирует еще сильнее обычного. Его рюкзак падает где-то рядом. Он жив. Но, травмированный, он не может двигаться. Дыхание поверхностно, словно на его легких швы. Дрожащей рукой Джош вытирает лицо — он уверен, это слезы — и вспоминает о боли Тайлера. Он так близко к нему, и из-за этого сны становятся все ярче. Слова Блурри эхом отдаются в голове: это либо вылечит его, либо убьет. Джош интуитивно чувствует, что Тайлер не мертв, он уверен в этом, как в том, что его конечности еще при нем; но все еще может измениться. Время истекает. Джош заставляет себя сесть. Его ребра протестующе ноют, а голова готова взорваться, но по крайней мере ничего не сломано. Темнота здесь не настолько плотная, как в вентиляции, и, прищурившись, он начинает различать тени. Над ним проделанная им дыра в полу, и даже виднеется развороченный металл вентиляции. Он упал сквозь третий этаж тюрьмы. Пол здесь почти не отполирован, но намного лучше обработан от гниения, чем на верхних этажах. Если Джош будет достаточно осторожен, получится пройти в соседнюю комнату — на склад. Пока-пока, вентиляция. Прекрасное избавление. Колени хрустят, когда Джош встает, хватая рюкзак и закидывая его на больное плечо. И потом он вспоминает — записка Эшли. Он держал ее во сне, но она не упала следом за ним. Жалко, конечно, но разве там может быть что-то важное? Он все равно уже забыл. В тусклом свете из окна позади он видит перед собой два ряда тюремных камер. Джош вздрагивает. В полнейшей тишине слышно чье-то дыхание. Его собственное? Нет времени. Он медленно шагает вперед, проверяя ногой скрипящие доски. Это медленно, но все же быстрее ползания по вентиляции. Джош добирается до середины коридора и оглядывается вокруг, чтобы убедиться, что в камерах никого нет. Слева появляется рука и тянется к нему почерневшими пальцами. Джош отпрыгивает, позабыв об осторожности, и врезается спиной в решетку противоположной камеры. С бешено колотящимся сердцем он смотрит, как к нему тянется еще одна рука: одна, две, десять, тридцать пар рук, почерневших до запястий, от верха до низа камеры. На таком расстоянии им его не достать — но боже, это одна из самых ебанутых и жутких вещей, что он видел. А потом рука касается его лодыжки. Джош издает совсем не мужской звук, резко разворачиваясь и теряя равновесие в попытке держаться дальше от обоих рядов камер. — Тш-ш, — шепчет знакомый голос. — Я не хотела тебя напугать. Джош щурится в темноте. На полу клетки сутулится фигура. У нее длинные, спутанные волосы и худое, грязное лицо. Ее почти не узнать. — Эшли? — шепчет он. Слышится дрожащий выдох. По ее щекам текут слезы, когда она прислоняется к решетке. — Боже, это правда ты. Я так и думала, но у Блурри столько ловушек. Нельзя быть уверенной. — Эшли, что ты тут делаешь? — шепчет Джош. Он крадется вперед и кладет руку на балку решетки. Она ржавая, но достаточно прочная и не гнется. — Блурри нашел меня. Он знал обо всем с самого начала… Он словно… Он все видит. Он как будто знает, о чем ты думаешь, раньше, чем ты об этом подумаешь. Он оставил меня тут со всеми этими штуками вокруг. Я здесь так долго, мне кажется, я схожу с ума. — Я не понимаю, — нежно говорит Джош. — Я видел тебя пару дней назад. Она трясет головой, вытирая слезы кулаком. Грязь размазывается по лицу. — Время здесь идет по-другому. Я же говорю, я здесь так давно… Так долго. Я так рада тебя видеть, Джош. Не оставляй меня тут. Я больше не вытяну. — Я скорее умру, чем оставлю тебя. Тебя или Тайлера. Вы самые важные люди в моей жизни. Она порывисто выдыхает. От нее неприятно пахнет, но Джош не позволяет себе даже сморщиться. — Джош, ты должен понять, что до Тайлера не добраться. Оставь эти надежды. Блурри знает, что ты здесь. Он знает твой план. Он просто играет, ждет подходящего момента, чтобы раздавить тебя. Я знаю, что ты чувствуешь к Тайлеру, но… Но разве ты не можешь… — Нет, — легко отвечает Джош. Он мягко отпускает решетку. — Что бы ты ни говорила, нет, не могу… И настоящая Эшли бы знала об этом, но ты — не она, так? Она рвется вперед, вытягивая руки между балками и пытаясь поймать его грязными пальцами, пока не упирается в решетку грудью. — Да блять! Почти получилось! — Неправда, — говорит Джош. Он встает и поправляет рюкзак. — Ты даже не настоящая: просто мираж. Но ставлю пятерку за старания. Он отворачивается и продолжает путь, как никогда уверенный. Существо позади извергает ядовитые проклятия, но они — лишь музыка для ушей Джоша, потому что Эшли в безопасности на острове. Это просто одна из игрушек Блурри, магия для того, чтобы держать людей вроде Джоша подальше. Было слабенько. Джош останавливается у двери в конце коридора. Не-Эшли затихла, и, обернувшись, он больше не видит никаких рук. За этой дверью может быть еще одна ловушка. Может, он готовит что-то серьезное под конец. Но ради всех, кого он любит, Джош должен быть храбрым. Без страха, он открывает следующую дверь.

***

В другом месте и времени Тайлер Джозеф вытягивает шею, чтобы аккуратно нанести на нее черную краску и не испачкать воротник белой рубашки. Он старается не смотреть на свое отражение. Ему не нравится смотреть на себя, даже спустя столько лет. Так что он не поднимает взгляд выше подбородка и ровным слоем размазывает темноту. Это словно ритуал (он делает это каждую ночь, перед каждым шоу), но он все равно пытается держаться настоящего и помнить, что это значит для него и его фанатов. Эта краска не должна стать очередным предметом гардероба, как пиджак или носки. Он красит костяшки в тот момент, когда дверь ванной, примыкающей к его гримерке, распахивается, да так сильно, что бьет по стене и оставляет в гипсокартоне дыру. Сердце Тайлера уходит в пятки, а руки дергаются, бросая остатки краски на раковину. Абсолютно все знают, что не стоит заходить, когда он наносит краску. Но это не кто угодно. Это Джош… Но не Джош. У Джоша, которого Тайлер знает, неоновые желтые волосы, а у этого странного Джоша они натурального цвета, кудрявые и испачканные. На его худом лице такая неопрятная небритость, какую Тайлер не видел на лучшем друге уже несколько лет — с момента его пародии на Car radio. Джош даже не в своем сценическом костюме. Абсолютно все указывает на то, что это не Джош, но это он. С распахнутыми глазами Джош рассматривает его с ног до головы, задерживая взгляд на черной шее. Тайлера кидает в жар под этим взглядом. — И кто ты? — спрашивает Джош, и, боже, этот голос ни с чем не спутаешь. — Блурри или Тайлер? Я вас больше не различаю. — О чем ты? Я вхожу в роль. Что с твоими волосами? Джош растерянно проводит рукой по кудряшкам. — Это ты о чем? Я весь день ползал по вентиляции. Мне сейчас вообще не до волос. — Окей… Мы вместе обедали, Джош. Вентиляция? Весь день? Что ты несешь? Джош зажмуривает глаза, как делает Тайлер, когда у него мигрень. Когда он открывает их, его лицо бледнеет, словно он видит приведение. — Боже. Ты реальный, да? Ты не уловка. Ты Тайлер. — Я Тайлер, — говорит Тайлер, указывая на себя черным пальцем. Потом он разворачивает его. — А ты Джош. Хорошо, что мы выяснили это. Почему ты не в гримерке? Нас вот-вот позовут на сцену. — Какую сцену? — спрашивает Джош. — Так… Концерт? — Тайлер сам не понимает, зачем объясняет это, но он никак не может понять, почему Джош сменил цвет волос, как пробрался в его ванную (он вообще-то мылся всего полчаса назад, а вот Джош, очевидно, нет) и почему ведет себя так странно. Джош подходит так близко, что Тайлер чувствует его запах: грязь и пот. Такая близость с ним давно привычна, как воздух, но сейчас это нервирует. Они давно не были так близки и напряжены. Невозможно стоять так с парнем, которого ты (не думай, не думай об этом, Тайлер) ценишь и не обращать внимания. Он может пересчитать ресницы Джоша, увидеть орехово-зеленую радужку вокруг его зрачков прежде, чем чернота полностью поглотит ее, а еще он может чувствовать, что Джош напряжен точно так же. Жара. Давление. На его горле словно чья-то рука, но ему нравится. — Ты из другого времени, да? — выдыхает Джош. — Другого места. Другой Тайлер. Но все равно Тайлер, так? Конечно, да. Конечно. Я вижу. Я тебя знаю. Я знаю тебя. — Ты знаешь меня, — повторяет Тайлер, словно в трансе. Они так близко, что их дыхание смешивается, и нет нужды повышать голос громче шепота. — А ты знаешь меня. Я Джош. Может, не твой Джош, но Джош. Ты знаешь, да? Это абсолютно невероятно, но он правда знает об этом. Не понимает, но знает, как знает и то, что есть Джош, которого можно назвать его. Поэтому Тайлер кивает. — Скажи… Мне надо бежать, я должен найти тебя, моего тебя, но только скажи… В твоем мире мы вместе, да? Ты и я, так должно быть, да? Типа судьба. Мы, это судьба, правда? — Джош словно в лихорадке. Он сжимает руками плечи Тайлера, сильно и почти истерично. — Я не понимаю, что происходит. — Долго объяснять, — успокаивает Джош. — Ты должен быть здесь. Просто, пожалуйста, ответь. Скажи, что есть мир, где мы вместе, потому что там, где я сейчас, я так одинок. Я не знаю, встретимся ли мы еще. Все это так же запутанно, как ты сам, — он слабо улыбается. — Наверное, я просто хочу узнать, что есть хотя бы один мир, где я счастлив. И слова вырываются быстрее, чем Тайлер подумает. — Да, — говорит он. — Мы вместе здесь. Да. Облегчение на лице Джоша перекрывает все остальное. Сердце Тайлера трепещет. Мужчина словно ожил, обновился, как будто запас его жизненных сил снова пополнился до краев. — Я знал! Боже, Тайлер, я знаю. Тупой вопрос. Ладно, теперь мне пора. Здесь еще одна дверь, так что я пойду туда. Удачи на… шоу? Удачи. Ты их порвешь! Ты хорош во всем! И прежде, чем Тайлер окликнет его, Джош Из Другого Места и Времени исчезает за дверью гримерки Тайлера, закрыв ее с тихим щелчком. Тайлер стоит, потерянный. Глаза горят, и хочется потереть их, но нельзя пачкать лицо краской. Спустя всего мгновение раздается тихий стук в дверь, и внутрь заглядывает Дженна, чьи волосы заплетены в конский хвост. Ее светлые голубые глаза не похожи на глаза Джоша, но кожа такая же чистая и гладкая. Она хмурится, видя, что он еще не оделся. — Тай, тебя зовут. Ты еще не готов? — Джош, — хрипит Тайлер, игнорируя ее слова. Он указывает наполовину черным пальцем на коридор и злится от того, что дрожит. — Джош там? — Конечно. Он раньше тебя вышел, впервые в жизни. Ты в порядке? Как себя чувствуешь? Дай лоб потрогаю. Тайлер потирает руки, чтобы размазать краску — и так сойдет. Он торопливо срывает пиджак с вешалки, и она падает на пол. Дженна осторожно наблюдает за ним и открывает дверь шире. И вот в коридоре он видит Джоша с желтыми волосами, торчащими в миллион сторон. Тот сидит за тренировочным барабаном, отбивая какой-то простой ритм. Увидев Тайлера, он устало улыбается. Вокруг мельтешат люди: охрана и техники делают последние приготовления, но Тайлер задерживается у барабана, несмотря на то, что Джош встает. — Пиджак грязный, — говорит Джош, отряхивая плечи Тайлера. Его прикосновения обжигают. — Спасибо, — мягко отвечает Тайлер. Он рассматривает Джоша, словно видит его впервые в жизни: горбинка на носу, круги вокруг глаз. Разве Джош всегда выглядел так несчастно? Тайлер не помнит, и это убивает. Слова Другого Джоша раздаются эхом в голове: «Я так одинок… Я просто хочу узнать, что есть хотя бы один мир, где я счастлив.» — Для этого и нужны бро, — говорит Джош. Их взгляды пересекаются. — Так? — Да. — Тайлер, пора! — кричит кто-то. — Лучше поторопись, — говорит Джош и хлопает Тайлера по плечу. — Может, еще пересечемся там, а? — Может. Он позволяет отвести себя на место, натягивая лыжную маску на лицо. Давление и анонимность расслабляют. Он мычит, распеваясь, но его мысли далеко, дальше, чем он сам осознает, там, где все может быть совсем по-другому.

***

Оказавшись по ту сторону двери, Джош ничего не видит в темноте. Его сердце горит, а руки теплые, все из-за Тайлера. Он словно все еще видит лицо другого парня. Он не был так близко к нему десять лет, и возраст сделал его лучшего друга (а может, и больше, чем друга, если они оба выберутся отсюда живыми и согласятся с этим) еще прекраснее. Почти так же прекрасно и содержимое этого склада. С новыми силами Джош передвигает коробки и щурится, чтобы лучше рассмотреть их в темноте. Он выдыхает от облегчения. Все здесь… Каждая вещь, необходимая для следующей части плана. Джош надевает противогаз, и впервые в жизни ему нравится это чувство.