Someone Else's Dreams

Наступает первый теплый день лета, и Блурри проводит его половину в подвале. Он бьет кулаком по столу перед собой и наслаждается тем, как удары плоти о металл отдаются в его костях и зубах. Напротив него в инвалидном кресле сидит Тайлер. На его парализованные ноги накинут грубо связанный согревающий плед, а вот голые руки покрыты мурашками от холода подвального помещения. — Ты заебал ломаться, — говорит Блурри через зубы. — Хватит откладывать. Я сделал ход, теперь твоя очередь. Челюсть Тайлера сжимается и разжимается. Он вытягивает дрожащую руку и передвигает черную шашку по диагонали. Блурри хлопает в ладоши и потирает их в предвкушении победы. Его красная шашка прыгает, после чего с доски улетает последняя надежда Тайлера. — Ты… эм… Ты… — слабый мужчина кладет локти на стол и проводит рукой по волосам (уже отросшим с его последней операции), закатывая глаза к потолку, словно там написаны все забытые им слова. — Ты играл не так, как надо было. Ты… — Жульничал? Следи за языком прежде, чем критиковать мои навыки, — весело говорит Блурри, разделяя шашки Тайлера и свои и раскладывая их на доске. — Давай. Еще раунд. — Надо взять… Надо подождать. Мне надо… Мне надо, эм… — он прижимает руку ко рту. — Господи, ты ел всего четыре часа назад, неужели надо снова? — Прости, — сердито бурчит Тайлер. Блурри выдыхает через зубы, собирая свое терпение по крупицам, как дети собирают камешки на прогулке. Человеческие потребности могут быть полезны — о, как было весело не давать Тайлеру спать три, четыре, пять ночей подряд, когда он только оказался в тюрьме! А еда? Еда — лучшее средство достижения цели. Но обслуживать нужды Тайлера так утомительно. Он оборачивается к единственному в комнате человеку в противогазе, чьи выпуклые глаза блестят в свете ярких ламп. — Принеси еды. Оставшись наедине, они снова начинают игру. Блурри (с завистью) отмечает, что Тайлер — его второй лучший оппонент в шашках. Самым грозным соперником всегда был он сам (те длинные ночи в высоком Домике на дереве… когда один забывал дышать, боясь, что Он раскроет его, когда он притворялся кем-то другим ради ебаной компании…). Они с Тайлером во многих отношениях похожи, и это объясняет их общие качества — стратегию, например. В ожидании еды они успевают еще раз сыграть в шашки, и Блурри тренирует память Тайлера на существительные. — Большой огненный шар в небе. Что это? Тайлер стонет. — Я не знаю. Хм. Такое горячее. Это же… центр, типа. Центр… — он машет руками по кругу. Это по-странному удовлетворяет — смотреть, как он не может подобрать слова, крутящиеся на языке. — Центр галактики, да. Но огненный шар. Сосредоточься. Два быстрых движения по доске, и Блурри убирает одну шашку Тайлера. Позади него открывается дверь: вернулся человек в противогазе. Он ставит поднос на край железного стола на колесиках, который Блурри поместил между койкой и инвалидным креслом Тайлера. Блурри присвистывает, разглядывая содержимое подноса. — Смотри-ка, Тай. Лапша с курицей. А это что, пюрешка под соусом? Блин, выглядит классно. По-странному похоже на то, что готовила твоя мама… Как мы это сделали, а? Магия? У Тайлера почти текут слюни, а взгляд приклеен к тарелкам. Он сжимает руки на коленях, напрягая костлявые пальцы. Его голодный, нервный вид — самое вкусная пища, которую Блурри когда-либо приходилось пробовать; он утоляет голод лучше, чем любая лапша и курица. Он машет рукой над тарелкой, чтобы Тайлер почувствовал запах. — Но прежде, чем получить еду, ты должен ее заслужить, так? Это просто вежливость. Ответь на пару вопросов, и это все твое. Идет? Первый вопрос. Где вторая половина твоего сердца? — Я не знаю. Блуррифейс закатывает глаза и поднимает палец. — Первый страйк. Но погоди, у тебя есть еще шанс. Второй вопрос. Очень важный. Может быть, самый важный, окей? Слушаешь? Где Джош Дан? Тайлер молчит, не меняя лица. Иногда Блурри забывает, что их связь с Тайлером не односторонняя. Их связь абсолютно точно ответственна за его странные чувства к Джошу (он щурится, глядя в темные, пустые глаза мужчины), но вот с какой стороны Тайлер становится похож на него? — Джоша… не существует. Напряженная тишина. — Если я выясню, что ты солгал, — тихо говорит Блурри. — Если я выясню, что ты знаешь, где он прячется, что он планирует и чем он занимался последние десять лет… Я уничтожу тебя, каждую твою частицу. Обещаю. Понял? Тайлер ничего не говорит. Блурри поднимает три пальца. — Страйк три. — Пропус… Ты пропустил… — Джош считается за два. Таково правило. Следи за поправками, — теми же тремя пальцами Блурри цепляется за поднос и смахивает его со стола. Посуда громко бьется о пол, а пюре размазывается по бетону, окруженное брызгами лапши. Оба смотрят вниз, на тарелки. — Ты такой неуклюжий, Тай. Но ничего. Ты еще лечишься. Я просто оставлю это на полу, хорошо? — Ты… Ты… Ты плохой, ты… — Да, — говорит Блурри, вставая. — Похоже, ты больше не хочешь играть. Будем считать это ничьей, ладно? Не делай такое лицо. У тебя есть завтра! Ха! Не падай духом, дружище. Увидимся очень скоро. Он сжимает зубы за улыбкой и выходит из камеры. Охранник закрывает металлическую дверь и запирает. Но перед этим Блурри видит, как Тайлер, дрожа, сползает с кресла на пол и соскребает с пола пюре, чтобы съесть с пальцев. Его темный взгляд способен убить. Блурри поднимает руки, складывает пальцы двумя пистолетами и подмигивает. Бэнг, бэнг!

***

В своем кабинете Блурри сходит с ума. Он хватает телефон со стола (телефон, с которого он стирал пыль каждый ебаный день с момента первого звонка) и выбрасывает его в окно. Он рвет в клочья кои бумагу, из которой можно было сложить еще Ласточек, и разбрасывает ее по комнате горстями. Переворачивает полки, вырывает страницы с непрочных спиралей. Он разрывает ковер, пробивает кулаком стены и даже ломает стрелки старых часов, и в итоге становится таким злым, что от него остается один дым. Охраняющий его человек в противогазе стоит у двери и безэмоционально наблюдает за его безумием. Потом его злость стихает, но его злость подобна океану, который невозможно осушить. Вернувшись в физическую форму, он садится среди обломков кабинета и плачет, и эти слезы приносят такую боль, словно кто-то скребет щеки когтями. — Я этого не хотел, — говорит он, собирая кои бумагу нежными пальцами. — Я не этого хотел. Когда он моргает, кабинет уже восстановлен: окно не разбито, полки на месте, и только бумага все еще порвана. Некоторые вещи, самые важные, нельзя починить. Дрожа, он двигается к столу и поправляет трубку телефона, смахивая с нее невидимую пыль. В нижнем шкафчике стола стопка свежей кои бумаги. Он садится и начинает складывать новую птицу. Она выходит неровной из-за дрожащих рук, но он все равно держит ее с осторожностью и ценит не меньше других. — Это твоя вина, — говорит он Ласточке, гладя ее по крылу и представляя под пальцами горячую шелковистую кожу. — Я схожу с ума, и это твоя вина. Блурри всегда очень осторожно контролировал реальность, но чем больше времени проходит с мистического звонка, тем меньше он чувствует этот контроль. Где Джош Дан? Где? Ожидание — это как задерживать дыхание, и голова уже идет кругом. Он думает о том, какой гнев Джош обрушит на него, и по телу бегут мурашки, но, может, это и есть гнев Джоша. Может, бесконечное чистилище, баланс экстаза и агонии, потеря всех моральных сил… может, это и есть его месть. Все чаще и чаще Блурри думает о прыжке из окна кабинета с надеждой на то, что он упадет на каждый камень по пути в океан. Он хочет сломать каждую кость в своем теле. Он хочет вывернуть себя наизнанку, опустошить, как тыкву на Хэллоуин. И что самое ужасное, он думает о том, чтобы прокрасться ночью в камеру Тайлера и вынести ему мозги из винтовки. От одной мысли голова болит, как когда он выходит в океан так далеко, что кроме него вокруг ничего не видно. Убить Тайлера — это как убить Бога. Как убить самого себя. Блурри бросает недоделанную Ласточку, чтобы зарыться пальцами в волосы. Он задыхается, так что идет к окну и открывает его. Там дождь — морось, точнее — но тепло, и, когда дует теплый ветер, на шею сзади прилетают капли, пока он сидит за столом. От этого он меньше чувствует себя птицей, запертой в построенной им самим клетке. Он работает почти три часа прежде, чем весь стол заполняется Ласточками. Кончики пальцев болят от прижимания бумаги, но такая боль ему нравится. Собрав все в руки, осторожно, как букет цветов, он относит их в шкаф в углу кабинета, где хранится каждая Ласточка, сделанная за эти десять лет. Полки над полками над полками: все забито птицами, они стоят друг на друге, а некоторые собраны в стопки на полу. Каждое место выбрано специально, и Блурри держит каждую птицу, как дети держат выпавшую ресничку: словно они исполняют желания. Обернувшись, он замирает. У двери стоит человек в противогазе. — Ты че здесь делаешь? — спрашивает Блурри. — Убирайся. Осторожным движением рук в перчатках тот снимает противогаз. Под ним еще одна маска: зеленая, неоновая, с большими пустыми глазами. Пришелец кидает противогаз на пол, роняя стопку Ласточек, но Блурри уже наплевать. Он лишь смотрит на него, замерев, и чувствует слишком много. Спуки поправляет свою AR-15 и указывает стволом на выход, как джентльмен, придерживающий дверь для дамы. Он говорит, хотя его рот еле движется под маской, и Блурри слышит этот голос впервые за десятилетие. — После тебя.