Someone Else's Dreams

Они сидят по разные стороны стола. Так тихо, что Блурри может услышать собственное моргание. Его кости словно полны бегающих пауков — он не может сидеть на месте и нервно трясет ногой. Спуки напротив него недвижим, как статуя. Если бы его грудь не поднималась и не опускалась, Блурри бы подумал, что под маской мертвец, привидение, восставшее из могилы, чтобы забрать его. Каждая его часть отчаянно впитывает Спуки, так жадно, словно он только этого и ждал десять лет. Как он повзрослел? У него морщины от улыбки или от хмурости? Так много хочется узнать и увидеть. Но он получает лишь маску. — Остроумный ход, — говорит Блурри. Он самому себе кажется таким далеким, его глаза — словно два окна вдалеке, и приходится щуриться, чтобы что-то увидеть. Рот вообще движется сам по себе; остается надеяться, что он говорит что-нибудь умное. — И как давно ты волк в овечьей шкуре? — Достаточно, — говорит Спуки. Блурри дрожит и винит в этом холодную морось из открытого окна. — Надо было убить тебя, как только ты появился в пустыне. Вместо этого он сам вложил оружие в руки Спуки. Это иронично, у Бога прекрасное чувство юмора, и Блурри оно не нравится. Ему не нравится ничей юмор, кроме его собственного. — Надо было повыдергивать твои руки и ноги, как лепестки. Он тянется к портсигару в грудном кармане, но Спуки поднимает ствол AR-15 с груди, где он лежал до этого, и целится в глаз Блурри. Тот испытывает странное, некомфортное подобие страха, хоть он и бессмертен и не должен ничего бояться. Страх — одна из тех эмоций, которые нельзя объяснить логически, думает он. — Не двигайся, — говорит Спуки. — Ты меня этим не убьешь, — Блурри кивает на автомат. Его пальцы неуверенно зависают над холодным металлом в кармане. — Ты вообще не можешь меня убить. — Знаю. Но почему-то ты сидишь и не двигаешься. Может, Спуки не знает, что Блурри не смог бы встать даже при желании. Может, он не понимает, что Блурри хочет сидеть вот так с ним, и все это обращение — то же, что ласка, для него. И если он правда не замечает этого, то он дурак… Хотя он всегда был дураком. — С каждым моментом наших посиделок, — говорит Блурри. — Я все ближе к тому, чтобы вырвать твои кости по одной и сожрать. Пришелец молчит. — Какое конкретно количество времени мы должны пялиться друг на… — Тихо. Челюсть Блурри захлопывается, и он сжимает зубы. Невозможно точно сказать, бесит его или возбуждает то, что он выполняет все команды Спуки. Тишина — не его конек; без слов он как ручка без чернил, а ручка без чернил ничего не стоит, как тело без костей. Он поднимает руку и притворяется, что закрывает рот на замок. Спуки не выносит его мозги за это движение — слабак. Блурри же закатывает глаза, но не расслабляется. Этот выстрел его не убьет, но будет больно, и понадобятся все королевские лошади и слуги, чтобы собрать его обратно в целое. Не хочется терять на это время. — Не выбрасывай ключ, — говорит Спуки. — Надо поговорить. — «Тихо.» «Поговорить.» Ты сам запутался. Лицо под маской меняется, но Блурри не умеет различать человеческие эмоции — только свои и Тайлера, поэтому выражение пришельца остается неясным. Может, это улыбка, но она не выглядит счастливой. — У меня есть вопросы. Ты будешь отвечать так честно, как сможешь, иначе… Бэнг, бэнг. Бэнг, бэнг. Почему это звучит так знакомо? Почему это прошибает таким же электрическим разрядом, как когда он смотрит на Тайлера? Такое навязчивое воспоминание, дежа вю. Во рту пересыхает. Из окна снова дует ветер и моросит по спине, так близко, но не достаточно. Блурри чувствует себя фокусником, который оказался перед аудиторией, знающей пару трюков. — Ты мои мысли читаешь? — Отвечай честно, — говорит Спуки, игнорируя вопрос. — Что не так с Тайлером? Тайлер. Этот голос произносит это имя, и грудь сразу же сжимается, так сильно, что, кажется, вот-вот взорвется. Пальцы колет током, и ярость грозится обратить его в дым. Выясняется, что после всех этих лет Спуки — Джош, к чему эти ебаные клички — все еще не может выкинуть Тайлера из головы. Выясняется, что первая вещь — а может, и единственная — о которой он хочет поговорить, это Тайлер. И от этого больно. К такой боли он еще не привык, в отличие от остальной; она глубже, она внутри. Она касается чувств. Блурри не понимает, как то, у чего нет материальной оболочки — то, чего в теории не существует — может физически ранить. Он в который раз мечтает о том, чтобы эмоции были осязаемы и чтобы их можно было выскрести из себя, как внутренности из тыквы. — А что с Тайлером так? — говорит Блурри. — Давай конкретнее. — Он не может говорить. — У него номинальная афазия. Она затрудняет называние некоторых предметов, — объясняет Блурри. — В интересах полного разоблачения сразу скажу, что это все из-за того, что я засунул в его мозг маленькие электроды и поджег. Хотя ему уже лучше. Надо было видеть его, когда он только проснулся… Он был такой медленный. Даже пришлось перестать его стебать. — Зачем? — спрашивает Спуки. — Электрическое воздействие на определенные части мозга может помочь восстановить глубоко зарытые воспоминания. — И какие воспоминания ты ищешь? Блурри взвешивает плюсы и минусы честности ради честности. — Я ищу вторую половину его сердца. Ты, конечно, не знаешь, где она, так? — В его груди. — Не знаешь — не умничай. — Зачем тебе его сердце? — На ужин? — предполагает Блурри, крутя пальцами. — Думаю, это вкусненько. Палец поднимается и трет спусковой крючок. Блурри закатывает глаза. — Я устал быть пассажиром. Хочу управлять самолетом. — Метафоры не считаются за честность. — Знаешь, что? — он кладет руки на ручки кресла и напрягает их, словно собирается встать. — С тобой вообще не так весело, как было раньше. И иногда его рот произносит вещи быстрее, чем он их подумает. К тому времени, когда он сам слышит свои слова, он уже знает, что это правда. Это существо напротив — не тот Джош, которого он знал, это даже не Спуки. Время его изменило, а вот Блурри не пожалело. Уже ничего не вернуть назад. Он просрал все, пока ждал. Джош для него потерян. — Чего ты ожидал? — спрашивает Спуки. — Я слишком хорошо тебя знаю. Мне твои игры больше не интересны. Они и тогда были совсем не веселые. — Говори за себя. — Я провел все это время вдали от тебя, меняясь, — продолжает Джош, игнорируя Блурри. — А ты в это время оставался таким же. Поэтому я наконец-то обыграю тебя. Блурри почти в это верит. — Знаешь, — медленно говорит он. — Я понимаю, о чем ты. Ты изменился. Ты умнее безмозглого болвана, которым ты раньше был… Но одно осталось прежним. Тайлер это, Тайлер то. Ты его не получишь. Он больше не твой. — Потому что он не знает, что я существую. — Конечно, он знает. Ты пятно в его голове. Тебя оттуда никак не вывести, а я пытался. — Тогда зачем все это? — спрашивает он. — Зачем эти шарады, зачем ты заставляешь его повторять это снова и снова? — Потому что это приносит ему боль, — просто отвечает Блурри. Ветер из окна освежает шею сзади. Один из листов кои бумаги загибается. Дождь закончился. — Потому что я хочу, чтобы он знал, что он будет говорить все, что я захочу. — Наше время пришло, — говорит пришелец. — Понимаешь это? — Не-а, не пришло, — обещает Блурри. — Сними эту маску. Дай посмотреть на тебя. Спуки поднимает руку и стягивает маску, по частям открывая свое лицо: полные губы, большой нос, яркие глаза и темные, кудрявые волосы, растрепанные после черт знает скольких дней под тканью. Возраст ему к лицу. Блурри выпивает его внешность, как самый сладкий напиток. — Слушай, — говорит Блурри. Останавливается. Слова не идут. Каждая его часть хочет, чтобы он заткнулся, кроме самых худших частей, частей, которые он хочет вырезать из себя, частей, которые им управляют. — Я тебя больше не знаю. Это правда. Но… Я могу узнать. Могу узнать тебя. Знаю, я плохой парень. Но я могу быть твоим плохим парнем. — Что? — говорит Джош, и несмотря на то, что Блурри уже слышал его голос, намного приятнее смотреть, как его губы формируют слова. — Что ты несешь? — Я имею в виду, что ты всегда принадлежал мне, — он в отчаянии. И ненавидит себя за это. — Но каким-то образом… в каком-то смысле… может, я принадлежу тебе. Может, я и не Тайлер. Может, ты никогда его не забудешь. Но я выгляжу, как он, и говорю, как он, и, если реально постараться, может, я смогу, блять, приблизиться ко всему остальному. Я хочу знать… будет ли этого достаточно для тебя? Мы могли бы провести остаток вечности вместе: я буду издеваться над тобой и всеми, кто тебя ранит. Оно в любом случае так и происходит. Оно. Одержимость. Увлечение. Больше. Все. Слова сказаны. Они повисают между ними, осязаемые, как дым, и Блурри еще никогда не чувствовал себя таким обнаженным, таким уязвимым. Тишина оглушает, даже океана не слышно за шумом крови в ушах. Он жадно сканирует лицо Джоша в поисках знака, намека на то, что он понял хоть что-то из жалкого монолога Блурри. Прошло слишком много времени, и Блурри больше не может читать его мысли по выражению лица, как раньше. — Надеюсь, ты шутишь, — говорит Джош. — Надеюсь, это — чем бы это ни было, все то, что ты сказал — только один из твоих трюков, потому что я даже осознать этого не могу. Ты правда думаешь, что у тебя есть шанс со мной? Что я когда-нибудь выберу тебя вместо Тайлера? Он в ярости. Он встает, еле удерживаясь в физической оболочке от злости. Она ослепляет Блурри, оглушает и дает силы; оружие Джоша не может принести ему больше боли, чем эти слова. Ему как раз хватает времени на то, чтобы осознать, что Джош не двигался, не поднимал дуло и что в этом что-то не так. Первый выстрел из окна выбивает из него весь воздух. И пока даже не больно. Он растягивается на столе поверх разбросанной кои бумаги, согнувшись от удара. Он неожиданно становится осязаем. Слишком осязаем. Пытаясь восстановить дыхание, Блурри еле-еле собирается с силами, чтобы рухнуть обратно на стул. Джош указывает за его спину, на окно. — Можешь помахать Эшли. Она этого очень долго ждала. Училась несколько лет. Блурри чувствует, что тонет, его дыхание затрудняется. Он хочет смеяться. Он хочет помахать. — Ты не поверишь, чему научился я, — говорит Джош. Второй выстрел уносит с собой все остальное.

***

Второй выстрел Эшли попадает Блурри прямо в голову. Его череп взрывается, как ваза из кости, и он падает вперед, словно марионетка с обрезанными нитями. Все кажется таким знакомым. Тело пузырится, как кипящая вода, превращается в черный дым и испаряется в воздухе. Времени не так много. Джош показывает окну два больших пальца, надеясь, что Эшли еще наблюдает. Он складывает маску пришельца и оставляет ее на столе. Если бы было время, он бы ее похоронил. Надевать противогаз всегда не очень приятно, но ему приходится это сделать. Выходить в коридор очень волнительно: его не отпускает страх, что в этот раз его точно заметят, что в этот раз человек в противогазе почувствует в нем самозванца. Но несмотря на страх, он делает это без промедления, и его походка как никогда уверенная. Ведь скоро он наконец-то увидит Тайлера. Через двадцать минут человек в противогазе зайдет в кабинет Блурри и увидит, что сделал Джош. Времени очень мало — к тому же, учитывая, как быстро растворилось тело Блурри, регенерирует он очень скоро. По расчетам Джоша, демон сможет восстановиться в половину этого времени, и тогда он обрушит весь свой гнев на Джоша, Тайлера и всю чертову тюрьму. Они и так потратили много времени в ожидании конца дождя, чтобы Эшли могла выстрелить. Слишком много времени — пропало. Джош ускоряется. Дальше по коридору, через железную дверь. Воздух внизу тюрьмы холоднее. Он чувствует это даже через защитный костюм. Подвал не тронут сыростью и гниением, которые добавили Джошу страданий на верхних этажах прежде, чем он добрался до склада с запасными костюмами и противогазами. Пол здесь из грубого бетона, от стен отслаивается белая краска и слепит в свете флуоресцентных ламп. Здесь только одна камера. И только один человек в противогазе охраняет ее. Через решетку видно Тайлера: он спит на койке спиной к двери, согнув ноги и обняв их руками. Появление Джоша ни о чем бы ему не сказало, даже если бы он не спал: что для человека значат пятнадцать минут? Смог бы он вообще понять, что смена пришла раньше положенного? А вот охранник может. Он смотрит на Джоша — может, оценивает — своими выпуклыми пустыми глазами. Джош смотрит в ответ. Еще не время, говорит человек в противогазе. Джош медленно приближается к двери в камеру. В ней торчит ключ, старый, как и все в этом месте. Он ржавый и тяжелее, чем кажется. Джош часто держал его, открывая и закрывая камеру Тайлера больше раз, чем мог бы сосчитать. Скоро его пальцы возьмут его в последний раз. Ему только надо убрать с пути охранника. Джош указывает на лестницу. Иди. Тот не двигается. Не должен. Джош знает этих существ, их разум чист и пуст; он должен был стать таким же. Те дни в пустыни кажутся слишком далекими. Вот какая судьба ждала бы его, не увидь он Тайлера в толпе марширующих к морю? Еще один безмозглый слуга Блуррифейса, помогающий ему свергнуть Тайлера? Не время рефлексировать. И нет времени ждать, пока охранник уйдет сам. Выстрелить в таком тесном помещении — самый крайний вариант; он только оглушит себя и Тайлера и привлечет внимание всей тюрьмы. Поэтому вместо этого он бьет прикладом по противогазу. Стекло глазницы бьется, и существо падает на решетку. Внутри камеры просыпается Тайлер, поднимаясь на локте и наблюдая за ним широкими, темными глазами. Человек в противогазе не был готов к предательству. Слабо сопротивляясь, он сползает вниз, и Джош выхватывает его пистолет из ремешка и откидывает подальше, после чего садится на колени и давит дулом винтовки на горло охранника. Оно скатывается то в одну, то в другую сторону, но Джош просто прилагает больше усилий. Человек в противогазе борется за свою жизнь, но Джош — за кое-что большее. Он смотрит в пустые выпуклые глаза и сожалеет. Джош давит так долго, как может, даже когда существо перестает двигаться. Джош встает, его пальцы болят, а грудь стиснута. Он смотрит на Тайлера через решетку. Когда-то во время боя он успел сесть. На нем клетчатая пижама, а ноги босые, и он сгибает пальцы от холода. Джош видел парня каждый день на протяжении недель, месяцев, но тот не видел его. Несмотря на это, он не нервничает — это же Тайлер. Джош поднимает руку и снимает маску. — Привет, — говорит он. Тайлер издает непонятный гортанный звук. На слова он не решается. — Ты меня помнишь? — спрашивает Джош. Ничего не может с собой поделать. Тайлер улыбается, и его зубы сияют в тусклом свете камеры. Он начинает смеяться, поднимая руку и закрывая рот, и ответ очевиден: да, да, да.

***

Джош открывает камеру. — Давай выбираться отсюда, а? — Нет, — говорит Тайлер. Он хочет встать, но его ноги слишком слабы, и он только скатывается с матраса на пол и больно бьется копчиком о бетон. Джош в два шага пересекает камеру, стягивая перчатки, и подает Тайлеру руку. Руки мужчины холодные, но Джошу все равно: он сжимает их в своих, чтобы согреть. — Я хочу… Хочу… — Не торопись, — говорит Джош. Он садится на кровать рядом с Тайлером, все еще не выпуская его ладоней. — Что такое? — Я хочу… Типа… Обмен… Словами… — Поговорить? — Да. — О чем? Тайлер не пытается объяснить. Даже если бы он мог, у него не нашлось бы слов. — У нас будет время, — говорит Джош. — Все время на свете, как только мы выберемся отсюда. Тайлер фыркает. — Отсюда… нет выхода. — У меня есть подкрепление. Слушай, Блурри мертв, но не надолго. Нам нужно забраться на крышу. Можешь идти? — Нет, — говорит Тайлер. — Да, но… нет. — Все нормально. Это не твоя вина. Я знаю, где твое кресло. Подожди секунду, окей? Когда Джош поднимается, Тайлер крепче сжимает его руки, словно он может исчезнуть в любой момент. — Эй, — мягко говорит Джош. — Все хорошо. Я сейчас вернусь. Оно прямо у камеры. Тайлер отпускает его, и судя по его лицу ему так же тяжело разрывать этот контакт, как и Джошу. Боже, вот что отняли у них эти годы? Это тепло, комфорт? Это счастье, это трепещущее чувство, словно птица закрыта в грудной клетке, украл у них Блурри? Это никогда не произойдет снова, обещает себе Джош. Ни на минуту. Он выходит из камеры, щурясь в свете ламп. Кресло Тайлера прямо у двери. Джош хватает его за ручки как раз тогда, когда дверь в подвал распахивается. На один долгий момент все в нем замирает: мысли, сердце, кровь в венах, птица в груди. На лестнице шаги. Противогаз остался в камере — никак не замаскироваться. Он видит ботинки человека в противогазе, того, что должен заступить на смену. И, может, было бы гораздо лучше, будь это Блуррифейс, потому что хотя бы одна психанутая часть Блурри хочет оставить Джоша и Тайлера в живых, а эти существа — бомбы, готовые взорваться. Джош — их спичка. Джош не медлит: как только в поле зрения появляется голова в противогазе, он стреляет. От отдачи больно, но звук еще хуже. Ему некуда деться в закрытом бетонном помещении. Уши болят, в голове словно что-то взорвалось, и он не слышит падения человека в противогазе, хоть и видит его. В ушах звенит и потом, когда он идет по коридору, не слыша собственных шагов, и обезоруживает существо. Он мертв, но смерть мало что значит в этом месте. Тайлер свернулся на полу, зажав уши руками. Его зубы стиснуты до боли, а ноги неловко поджаты под тело. Когда Джош хватает его под руками и сажает в кресло, Тайлер почти теряет сознание. Его лицо бледнеет, голова откидывается назад, а глаза закатываются. Он почти сразу приходит в себя, слабо улыбаясь, но Джош ужасно напуган. Он напуган больше, чем когда стрелял в человека в противогазе, чем когда сидел напротив Блурри в ожидании окончания дождя. Проблему Тайлера нельзя решить пулями. Эту проблему ему вообще не решить. Но никакой проблемы не останется, если они задержатся здесь. До третьего этажа они добираются на лифте. Когда двери открываются, оттуда выходит человек в противогазе и толкает инвалидное кресло с человеком в пижаме. На голове Тайлера противогаз, а к груди прижата винтовка. Противогаз скорее всего не заглушит звук выстрела, но это лучше, чем ничего. Джош надеется, что еще раз стрелять не придется. Тайлер вселяет в него надежду. Лифт не идет дальше третьего этажа, так что отсюда до крыши им придется добираться по лестнице. — Я тебе помогу, — говорит Джош. Они сжимают руки друг друга, будто тонут. Джош закидывает руку Тайлера через свое плечо и переносит большую часть его веса на себя. Между третьим четвертым этажами Тайлер снова чуть не отключается. В этот раз он все-таки падает. Джош опускает обессиленное тело на пол и снимает противогаз, открывая бледное лицо, трепещущие ресницы и кровь из носа. На это нет времени. Джош выкладывает обе винтовки и оба противогаза и сбрасывает с себя защитный костюм, чтобы взять Тайлера на руки. Через два лестничных пролета виднеется дверь на крышу. Он наваливается на нее всем весом, тяжело дыша. Тайлер легкий, но тяжелее без сознания. Снаружи опять дождь, как в тот день, когда Джош выбрался из океана и карабкался по стене тюрьмы, и его руки все так же болят и трясутся от напряжения. Холодные дождевые капли приводят Тайлера в сознание. Джош почти падает на землю, в последний момент удерживая мужчину на руках и кладя его так мягко, как может. — Джош, — сонно хрипит Тайлер. Дождь смывает кровь с его лица. Тайлер облизывает губы. А потом они видят вспышку. Это всего лишь отдаленный гул, взлет и взрыв красной звезды. Она вылетела из хижины в океане. Это сигнал для Плана Б, Плана Никто Не Останется В Живых, Плана Эшли В Беде, Плана Бум. — Нет, — говорит Джош. — Нет. Он зарывается руками в волосы и тянет, тянет, тянет. Глубоко внутри он знает: Эшли бы не использовала ракету, если бы… если бы не умирала. Она мертва или умирает сейчас. Джош хочет развалиться на части. Хочет заплакать, закричать, переплыть океан и драться за нее, излечить ее любым возможным способом. Все эти годы планирования существовала вероятность, что кто-то из них умрет, но он никогда в это не верил. Десять лет, шесть месяцев, и все кончено. Чувства Джоша, словно яд, высасывают из него все силы. — Я проебался, — кричит Джош, перебивая дождь и звон в ушах. Может, он плачет: глаза горят. Он не знает. — Эшли не придет. Никто не придет. Тайлер закрывает глаза. Его сырые темные волосы, выросшие после последней операции, липнут ко лбу короткими волнами. Его зубы стучат от дождя и холода, хотя на улице довольно тепло. Его пижама прилипла к телу. Тайлер кивает. — Это… Да. Я знаю. Джош еще раз поднимает его. У него достаточно сил, чтобы зайти обратно, к лестнице, и оградиться от дождя и ветра. Внутри дождь кажется далеким. Так тихо, что можно услышать, как капли падают с волос. Джош осторожно достает телефон из кармана. Он вынимает его из пластиковой коробки и показывает Тайлеру. — Вот с этим я могу все закончить. Все это. Если ты позволишь. — Что? — спрашивает Тайлер. Он все еще бледен и дрожит. Джош прижимает его ближе, и они почти касаются носами. — Как? И Джош рассказывает ему обо всем: о годах в хижине посреди моря, об Эшли, стреляющей в океан, о том, как они вместе читали книги о бомбах и оружии в свете дрожащей свечи. Он рассказывает о своих снах с Тайлером, болезненных снах, где он видел все его глазами. Он объясняет, как переплывал океан, как карабкался по стене тюрьмы, как притворялся человеком в противогазе — все, что помогло ему выполнить план и остаться в тени. Он рассказывает о телефоне. — Зачем? — спрашивает Тайлер. Они сидят бок о бок, хотя уже не дрожат. — Зачем что? — Зачем… — Тайлер машет тонкой рукой. — Все это? Зачем ты пытался… это… — Она послала меня к тебе, — говорит Джош. — Кто? Джош трясет головой. — Я не помню ее имени. Я лица-то вспомнить не могу. Но она нашла меня и помогла вспомнить, кто я, и я не знаю, кем я был без воспоминаний о тебе. Тайлер… Я столько времени потратил зря. — Времени? — Слишком много. До того, как тебя встретил. Когда мы встретились, но я жил без тебя. Это время прожито зря. — Джош, — говорит Тайлер. — Мне надо… надо сказать… тебе кое-что. — Не торопись. — Ты. Я… Из-за тебя я… чувствую это. Это чувство как… птицы внутри, — Тайлер кладет ладонь поверх сердца, его пальцы дрожат. Его ресницы мокрые от слез, и он трясется, делая вдох. — Вот, что я чувствую. К тебе. — Можно тебя поцеловать? — спрашивает Джош. Тайлер кивает, не в силах говорить. И это не похоже на фильмы — потому что это реально. Это лучше, чем в фильмах, потому что это реально. У Тайлера сухие губы. Они оба неопытные и неловкие, но это все равно слишком: рука Тайлера ложится на его шею, большой палец зарывается во влажные кудри, и их дыхание смешивается. Дверь на крышу распахивается. Там стоит Блуррифейс, насквозь мокрый. Не больше тридцати минут прошло с финального выстрела Эшли, и когда-то в это время он успел собраться обратно. Блурри пустым взглядом оценивает их, сидящих на лестнице с промокшей одеждой и сцепленными руками. Тайлер отворачивается и кладет лоб на плечо Джоша, но Джош не отводит взгляд. Он кладет руку на затылок Тайлера и прижимает его ближе, но не отводит взгляд. Блурри вытягивает руку и сжимает кулак. От звука бьющегося стекла Тайлер дергается и сильнее вжимается в Джоша. Его лицо бледнеет, а из носа идет кровь. — Тайлер? — шепчет Джош. — Заткнись, — мягко произносит Блурри. Он достает что-то из кармана и кидает к их ногам. Это телефон Эшли, разбитый на куски. — Я вытащил пулю из черепа и проследил ее до вашей сраной дыры. Она уже догорает, но не волнуйся. Эшли я убил раньше, чем поджечь все. Она сюда уже не вернется. А ты? Тебя ждет нечто похуже. Я все сделаю так, словно тебя никогда не существовало. Джош поднимает телефон и открывает. — Зовешь группу поддержки? — спрашивает Блуррифейс. — Кто остался? У тебя никого нет. — Никакой поддержки нет, — говорит Джош. Его палец зависает над кнопкой звонка. — Я так и не сказал тебе, чему научился. Пришлось потратить столько времени, устанавливая их, пряча во все вентиляции, в каждый угол. Одна даже в твоем шкафу с оригами. Одна под кроватью Тайлера. Они везде… И мне только нужно нажать на эту кнопку. Стоит запустить одну, и я подорву небо. — Бомбы, — говорит Блурри. — Бинго, — отвечает Джош. Блурри хмурится. — Но если ты это сделаешь… Ты навредишь Домику. Джош щурится. — Что? Какому домику? — Домику на дереве, — медленно произносит Блурри. — Ты правда не помнишь? — Помню домик на дереве? Каком еще дереве? — слова кажутся знакомыми, но больше ничего не приходит в голову: ни воспоминаний, ни догадок о том, почему это звучит так знакомо. Блурри медленно и осторожно вытягивает руки перед собой, словно чтобы показать, что он не опасен, словно Джош сам — бомба. — Послушай меня… — Нет. — Это все сон. Взорвешь меня — и ничего не будет. Ты стрелял в меня. Ты поджигал меня. Я всегда возвращаюсь. Но Домик на дереве не может регенерировать. Мы на одном этаже… И если его разрушить… Все остальное упадет нам на головы. Я к этому не готов. Вы — тем более. Это может убить Тайлера. Просто… Убери телефон. — Нет. Нет, нет. Я тебя знаю. Тебе нельзя давать говорить. Я знаю, что тебя нельзя слушать. Джош нажимает на кнопку. — НЕТ! Нет ни жара, ни боли. Просто кратчайший момент между набором номера и первым гудком, момент, когда Джош притягивает обмякшее тело Тайлера ближе, закрывая глаза и ожидая, пока все закончится. Но вместо этого он просто просыпается.