Dissomnia

       — А какой в этом смысл? — Виктория нахмурилась.        — Понимаешь, смысл в том, чтобы осознать пространственную сторону вопроса и понять проблемы этого общества…        — Бля, Жек, ты накурился? — посмеялся Вова будучи человеком с говорящей кличкой — Вова Долг. — Вика, все просто — Миша и ему подобные долбоебы не нужны в нашей компании. Мы избавились от них в прошлом году, когда на день рождения Андрея они приперли… — он замолк и огляделся — все-таки мы были в этих обсосанных стенах СПбГУ, среди греющих уши студентов и профессоров, — то, за что их, при желании, легко было бы посадить. С тех пор проблем нам хватает и без них.        — А раньше ты защищал их поступок, — безэмоционально бросил я. — «Подумаешь, порофлить хотели ребята», ага?        Вова закатил глаза, сжав свои и без того маленькие губы в узкую полоску, попутно с тем кивая и всяко выказывая недовольство своим проигрышным положением. Он именно тот «Вова», который никогда не станет «Владимиром». Впрочем, иногда пилить его за очевидные погрешности было полезно, ведь будучи изначально вполне неплохим человеком, люди сделали из него полного утырка. И, поскольку, в какой-то мере мне эта история близка, я не против тратить время на то, чтобы вернуть в нем то, что давно оказалось утеряно. Иногда на него правда тяжело смотреть, он такой ускользающе-печальный, что мой внутренний спасатель искренне хочет помочь. Вообще эту черту в себе я обнаружил не так уж и давно. Наверняка, потребность в том, чтобы людям вокруг было лучше, хоть немного, была у меня всегда. Но когда ты живешь в семье, в которой все придерживаются позиции «не делай людям лучше, себе дороже», признать себя зависимым от чужого комфорта — равноценно «выходу из шкафа»… ах, постойте!        — Да, я долбоеб, — улыбнулся во все свои тридцать один зуб (один из клыков у Вовы с конца прошлого года отсутствовал, почему именно, я не знал, а к стоматологу ему ходить, с его слов, было лень). — Это я слышал уже, ни раз.        — Вот и молодец, — подытожил Женя, чем вызвал мой недоуменный взгляд — обычно он менее резок. — Что?... — я продолжил сверлить его своими глазами, цвета той самой субстанции. — Ах, Андрей! — он хотел было что-то сказать, но после такого стона я не мог не рассмеяться, а за мной порыв подхватил и Вова (чертов подпевала!), Вика же, сделала вид, словно ей на ум не пришла гейская шутка про стоны моего имени, отнюдь (впрочем, могло быть и такое, что ей просто не было смешно, черт проссыт этих девушек). — Да сука! Что за рофлы, я не понял. Ну так вот. Наташа мне вчера написала!        Я встал, соскользнув с подоконника. Рука тут же нашла свое место на талии девушки, отчего та посмотрела максимально не красноречиво, вскинув подбородок, спрашивая будто «че эт ты такой быстрый». По мне было ясно все: и недоумение насчет того, какого-ж хуя мой лучший друг ничего не сказал мне раньше про такое событие; и ужас от осознания того, что не мог он мне не рассказать такое просто так, без причины. А рука — так, по привычке. Со стороны Виктории я ощутил вздох в стиле «ох, блять, опять эта Наташа сколько можно, нахуй» — она Наташу, как совершенно недавно блондинка рассказала мне по секрету, знает еще со школы, и скотиной та была отменной: постоянно унижала полных и нестандартных девушек (очевидно, вкусы у нас с Женей у обоих не очень — Назар поступил со мной так же неприятно).        — Она сказала, что ей неприятно мое внимание и попытки завести беседу ни о чем, — говорил он быстро, его явно давно гложило это чувство, из-за которого он теперь почти задыхался и не мог прояснить мыслей. — И чтобы я больше не писал вообще. Так вот… думаете, то, что она мне наконец ответила — это хороший знак?        — Ебать ты долбоеб, — «лучше и не скажешь, Вова».        — Ну в плане того, что она хотя бы не морозит меня непонятным ожиданием ответа и такое вот все…        Я поднял брови. Как бы ответить повежливее?        — Он долбоеб уж не больше, чем я, Вова.        Глубоко в подсознании я знал, что так оно и будет. Пребывая в ультимативном стрессе из-за бывшего парня я успеваю только задать себе жалостливые и совершенно мерзкие вопросы: «Да когда же все это закончится? Сколько можно? Когда же я уже тебя забуду? Почему ты больше не любишь меня? Почему и в какой момент я так все обосрал? Почему я виноват? Как мне загладить вину и наконец заслужить эту любовь?».        Я знал, что скоро на горизонте начнет маячить диплом, а я все четыре года хуи пинал, да с конфетками к преподам ходил: эдакий посол доброй воли, категорически по доброте душевной. А те, в свою очередь, так же безвозмездно закрывали глаза на мои пинания. Сейчас же я сижу за ноутбуком и понимаю — нихуя не понимаю. И я даже не преувеличиваю! Кажется, что я даже забыл что такое Рим и вот-вот задамся вопросом «а не часть ли СНГ этот ваш Рим?». И если вы вдруг думаете, что, ой, ну нет, он точно не может учиться в таком заведении настолько наотъебись, открою крайне несправедливый и неприятный секрет подобных заведений — пока вы (если вы конечно так делаете) стараетесь добиться своим непосильным трудом и умом места в чем-то настолько знаменитом в России, таких уникумов как я — статистическое большинство. Правда, такие как я обычно все же отчисляются ну хотя бы ко второму курсу.        Не сказать, что мне не стыдно. Я даже сожалею, правда-правда! Я реально не особенно умен, я бы сказал, я отбитый наглухо тупица и у меня дважды два никак не может сложиться в четыре. С другой стороны, такова моя история — разве человек умнее бы бегал за тем, кто отшивает его на протяжении двух лет? Конечно, нет. А вот что я вам скажу: держу пари, если бы я не страдал хуйней, то сил бы оставалось на тех же репетиторов в несколько раз больше. И меня можно было бы выдрочить и на плюс-минус средний балл на экзаменах. Конечно, ответственности меня некому учить — родителей моих назвать таковыми было бы глупо, поднялись они только за счет девяностых и неимоверной удачи. И не разошлись по какой-то невероятной причине, хотя основания были, и не раз, если основываться только на моей памяти. В ход шло все, что попадало под руку — посуда летела в стены, крики стояли такие, что соседи вызывали полицию. Бедные цветы, вместе с вазой, были не один раз отправлены с балкона или окна, было разбито пара телевизоров и на одной стене — на даче — до сих пор есть вмятина от отцовского кулака.        Отец прежде не поднимал на мать руку, а в тот день было так промозгло.        Летние каникулы в обыкновении собственного явления такие приятные, спокойные, семейные. Но в свои восемь я ненавидел лето. А особенно вечное времяпрепровождение с семьей. Отнюдь не только лишь отец виноват в ссорах: моя мать имела странную суперспособность: она всегда умела тихим голосом, потихоньку, слегка навязчиво, прицепиться к чему-то незначительному. И после этого у отца сносило крышу. А затем безумная искра перекидывалась и на нее, и весь дом горел синим пламенем ненависти. Я ненавидел своих родителей в эти моменты. Почему нельзя просто спокойно жить, или уж разойтись, раз уж так сложно? — думал я даже в свои совсем юные годы. Но увы, все не так просто. Бизнес, ипотека, я. К моим восьми годам вышло так, что их бизнес загибался. Никому не нужно было ходить по ресторанам, когда и на продукты нет денег. Тогда родители сильно сократили штат и нередко выходили работать сами, и все равно в убыток. Конечно, помимо меня их ребенком был и ресторан — детище, что в свое время сплотило и неожиданно давало большую прибыль.        Я держал ладони на ушах. Жаркие слезы текли по моим щекам, мать снова выкрикнула из дома слова о том, как она ошиблась, когда вышла замуж за моего отца. Я качался из стороны в сторону на обрубленном дереве. Рядом сидел Назар. Родители взяли Левина на дачу по просьбе его мамы. И мои даже некоторое время жили без ссор, а потом сорвались с тройной силой.        Назар обнял меня, после очередной разбитой тарелки. Он прижался ко мне и начал нашептывать «все хорошо», без умолку. Я тогда подумал, что это важно запомнить — такое наивное, глухое детское чувство, будто это правда важно. Мы просидели там пару часов, хотя промерзли до чертиков. Потом мать вдруг вскрикнула посреди ссоры и у нас с Левином в унисон ухнули сердца. Мама вдруг затихла. В тот день она пригрозила ему разводом и подругами в юридической сфере. И перестала начинать ссоры сама. Мне больно вспоминать это и я не уверен, помнит ли тот день Назар. А я помню, как он обнял меня, шепча, что все хорошо. И как майка у меня на спине, куда он положил голову, почему-то намокла.        — «…А потом она спрашивает: а как тебя вообще зовут?» — говорит о чем-то Вова и я тру шею, чтобы развеять свои воспоминания и вернуться к диалогу по дискорду, сидя в своей комнате. — «Представляешь, мы в одной постели, а она спрашивает!»        — Твои охуительные истории, конечно, Вова, — подаю голос я.        — Да правда! Так все и было!        Все время я страдал (Назаром) хуйней, а теперь мне резко надо заносить все свои хвосты, потому что я долбоеб. А долбоеб — это призвание. Потому, мы с Мишей решили поспорить. Он говорит, что я не смогу выпивать в день по полбутылки виски. «Зря он так», — подумал я тогда, пожимая ему руку. Сейчас, сидя дома после лекций, я понял, что бухать в стенах верххуевого СПбГУ весьма сложно, дома легче. Но мне нужно выполнять норматив, иначе к тридцати годам я все-таки не сопьюсь и будет совсем нечего делать. Зачем себя беречь? Ни мужика, ни образования нормального (которое бы я хотел, а не то, которое взял из-за Назара), ни самого главного — алкоголизма. «У тебя проблемы с алкоголем?»

«Нет

В общем-то, нет никаких проблем, у нас с ним все отлично»

«Смешно.»        Ася волнуется. Но я бы на ее месте уже устал бы волноваться. Невыносимо, что у кого-то может быть настолько большое сердце — я чувствую себя недостойным такого отношения.        — «Эй, Андрей, хватит там затихать. Пошли бухнем лучше, братик!»        Меня искренне раздражает то, что я, услышав такого рода обращение резко заканчиваю с учебой и начинаю собираться, проходя мимо родителей, не отвечая матери на её вопросы.        Вообще, я стараюсь не ныть про Назара вслух. Только тогда, когда совсем уж тошно станет. Поскольку предполагаю, что я всех давно и наглухо заебал кулсторями про своего бывшего ебыря. Серьезно. Я будто уверовал в соулмейтов, а мой, с позволения сказать, «соумейт», видимо, и думать обо мне забыл. Стоило мне хоть немного побывать в тишине, так я тут же начинал страдать — включать песни из нашей лички вк, там же смотреть общие фото, вспоминать и все такое. Я уж хочу насладиться страданием на полную, открываю переписку, начинаю читать. И когда вся обида и злость за то, как он поступил со мной, ко мне возвращаются, я её закрываю. Вопрос, уважаемые знатоки — а нахуя было вообще открывать? Неужели нельзя просто выбросить человека, что впечатался тебе в сознание первым (и в моем случае единственным) из головы? Почему в голове отсутствуют опции: «удалить к хуям»; «в корзину нахуй»? И вот эти вот вечные вещи меня бесят больше всего: эта публицистика (пиздо-) страдания в обществе: песни, книги, рассказы, стихи, все, что тебе только по вкусу — вот, на, кушай, глотай, даже если тебе это в горло уже не лезет и вызывает рвотный рефлекс, не бойся, мы подержим твою голову, чтобы ты точно не отпрянул и проглотил. А особенно это касается СНГ общество! Я даже не буду упоминать ни про Раскольникова с его Мармеладовой. Из «Войны и Мира» во время школьного чтения мне больше всего запомнилась не Наташа, которую учителя нам вечно навязывают как милую и добрую (на деле просто отвратительную за одно лишь высказывание), а Соня. «Она пустоцвет, знаешь, как на клубнике? Иногда мне ее жалко, а иногда я думаю, что она не чувствует этого, как чувствовали бы мы» —- сколько издевательской насмешки и пренебрежения в этих словах. А она всего-то хотела любить.        В уши били басы какой-то вичухи, где на фоне едва слышно пел тонкий женский голосок — вкусы Миши весьма специфичны, но, похоже, Виктория осталась довольна его выбором музыки для хэллоуинской вечеринки Виолетты, судя по тому, как Вика самозабвенно танцует где-то в толпе. Опознать я её смог только по яркому неоновому маникюру и блестящим браслетам — в танце она неоднократно поднимала руки вверх, словно танцует арабский танец живота. Видимо, я немного опоздал к общему веселью. Протиснувшись чуть сквозь людей, я понял, что Миша был не так-то прост, и её партнером по танцам был именно он. Что ж, я его уебу, если с ней что-то случится. Вздохнув, я поморщился тому, насколько в тесном помещении было накурено, вряд ли принцесска одобрит этот запах на следующее утро. Разноцветные светодиодные шары, расставленные по комнате, мигали в такт электронной музыке. На шарах были нарисованы маркерами дьявольские ухмылки и глаза… я сделал небольшое усилие, чтобы не смотреть на них, а то они будто глядели в ответ.        Надо было наебениться, как следует, чтобы окончательно влиться в общее кутежное безумие. Пройдя на кухню, меня встретили знакомые лица. Леона, Ким и Саша. Понимаю, что для общего восприятия так много новых лиц сразу — плохо, это нам с Назаром говорили еще в десятом классе, на литературе, однако мы с ним были заняты ощупыванием коленок друг-друга и не смогли бы усвоить материал. Так что без зазрения совести рассказываю: Леона и Ким — парочка что пиздец: одна будущий прокурор, другой ныне барыжищий додик азиатской фактуры (то ли наполовину китаец, то ли что-то еще). А еще последний лютый каблук, так что в нем я вижу солидарную себе фигуру. Саша… пропащая девочка. Кажется, ровесница Леоны, но жизнь её несколько потрепала: с веществ она, вроде бы, до сих пор не слезла. А что, вы думали, рассказы про Питер и наркоманов шутки? Ну вот и думайте дальше, пока она закидывает вторую ешку. А еще она шлюховата, но тут уж глубоко её дело — так сказать: одна рука здесь, другая там… Или я неверно интерпретировал пословицу? Да похуй. Главное, что эта дамочка то ли крайне в себе неуверенна и пытается самоутвердится, то ли правда получает удовольствие от этого всего, в чем я лично склонен сомневаться… Ох, я не упомянул самое важное — Назар закупал траву у Кима, раньше. И если вам кажется, что я рассказал про всех в общих чертах и с некоторыми щекотливыми подробностями, кроме, по факту, Леоны — вы правы, я её боюсь.        — Андрюша! — явно угашенный голос Саши бьет по перепонкам звонким «бзынь», и та, метнувшись ко мне, тут же целует почти насильно, словно бы проверяет, не изменилась ли моя ориентация с последнего раза (если вам думается, что липнет она к каждому мужику — это так, но вообще еще и к девушкам), от её черных, как копоть, волос, пахнет гарью, самой смертью и безысходностью. — Малыш, а я думала, куда ты потерялся. Покажешь мне космос?        — Если когда-нибудь у меня и встанет на девушку, то только в космосе, — улыбнулся я. — Но мы не там… Или у тебя есть предложения?        — Предложение есть до тех пор, пока есть спрос, — жизненная мудрость Кима, как обычно, жизненная. — А спрос, Андрей, в то же время, превышает предложение. Видел новости? Там только и разговоров, что про войну, мор и пир во время чумы.        — Я не смотрю новости, Ким, — я беру, предложенную Леоной, сервизную чашку и наливаю туда абсент с водкой, в пропорции один к одному.        — Ну и правильно, киса, лучше смотреть что-то с другим содержанием: типа кина, где все десятеро голые и нелепо стонут, пока стоят поодаль от одной единственной девушки, занятой другими шестерыми — та еще комедия, можно потерять всякий изначальный настрой и реально заржать от актерской игры, — в своей манере шутит Саша и когда необычно тихая сегодня Леона закуривает, видя это, черноволосая со скулами семидневного мертвеца, отлипает от меня и, словно ребенок выпрашивает конфетку, просит поделиться, совершенно искренне и без вранья трепетно обнимаясь и называя её мило: «хомяндир».        Смотреть за Сашей завораживает меня — она вся пропитана похотью, все её шутки отсылают к сексу, она такая бессмысленно беспечная и соткана из порока. Грехопадение в чистом виде, неразбавленная. И вся разит какой-то непонятной необъяснимой опасностью, кажется, что если она тебя не проглотит, после соития, будет о чем рассказать внукам. Если даже эта махровая шлюха вызывает у меня такие лиричные ассоциации, нихуя удивительного, что я полюбил Назара, который время от времени влюблялся в левых чуваков. И все же, Саша это какой-то отдельный клинический случай. Как бабочка, с оторванными крыльями. Готов поспорить, внутри неё живёт что-то более иррациональное, чем я могу предположить. Да, как человек она мне противна, но как отрицательный пример — прекрасна. Все же, я слишком держусь за высоту своих моральных устоев, чтобы действительно восхищаться ею, словно фреской. Она не фреска, отнюдь, скорее матерное граффити в туалете на придорожной заправке где-то в Ленобласти. Само воплощение артхауса, таинственности и нематериального, нефизического ужаса. Мы никогда близко не общались, но я всегда был склонен интересоваться её тайной. Что за ней стоит? Она приносит людей в жертву в лесу каждую среду во имя Люцифера или же просто замешана в нелегальной трансплантации? Заметив мой интерес за её движениями, она улыбается своими белоснежными зубами и прикрывает глаза — словно довольная лиса, затем делает затяжку и выдыхает кольцо дыма. Ким и Леона в этот момент обсуждают какие-то свои дела и я будто поддавшись исходящему от Саши безумию, прерываю их, отставив так и нетронутую чашку:        — Есть что необычное, Ким?        Голова кружится, само мое тело тонет в необузданной жажде веселья, однако ноги не слушаются, а люди вокруг размываются в целое извергающиеся паром пятно. Я держусь за стену и едва ли не спотыкаюсь на ступенях, прохожу, кажется, этажей девять вниз, вместо трёх, и наконец оказавшись внизу, в парадном, едва задержав дыхание, открываю дверь на улицу. Вокруг меня тот самый космос: блестят уличные фонари, переливаясь созвездиями, над головой пролетает вертолет с колесами и растворяется в розовой туче, вдруг сигналит будто бы прямо в левое ухо, но находится где-то совсем далеко. Вся картина медленно закручивается в воронку, словно обильно хлорированная вода горки в аквапарке; будто это все лишь реплика произведения обожаемого мамой Кандинского, что висит на нашей кухне. Вдруг я прикрываю глаза и пред ними стоит темно-красная картина, а слышу я голоса мамы и кого-то еще. Только бы нащупать пачку сигарет и иллюзия пропала, думаю я, но как только мои ноги подкашиваются от усталости, я слышу, как некий голос утверждает, что моя мама беременна девочкой. Что ж — галлюцинация правдива отчасти. Я объясню: на ранних сроках все почему-то пророчили девочку, а родился я. Разница невелика, конечно, но если бы все было так, как задумывалось, меня бы звали «Анастасия Ривкина». Увы, природа распорядилась иначе и вопреки надежды на девочку, родился я. Не сказал бы, что изменилось многое. Пожалуй что единственное, девчонка из меня вышла бы видная, тут уж не поспоришь! Пред глазами встаёт очередная картина: Степан и Назар идут вместе под руку. Конечно, галлюцинация. Но тем не менее, это не мешает мне исполнить данное мной на их счет обещание и меня рвет.        Вика. Поднимает меня и уводит обратно, оставив мои сигареты на бетоне перед парадным, несмотря на все мои попытки об этом сказать. Как только мы оказываемся внутри, меня тут же вырубает и я нахожу себя в странном положении — как будто бы я и не отключался, веду осмысленный логичный диалог с каким-то парнем. Пока тот, внимание, бьёт мне тату на груди: тупорылая гадюка смотрит на меня и обещает нанести удар. В моем стиле, учитывая, что находимся мы в ванной, а Вика и ещё пара каких-то людей со стаканчиками горячительного взирают на нас с гремучей смесью ужаса и восторга. Тем временем самопальная машинка выжигает на мне полосы. Кажется, даже весьма качественно выйдет. Парень говорит мне что-то и я постепенно понимаю — я обещал ему рекламу в своем Инстаграме, а деньги уже перевел на карту. Кажется, нас даже кто-то снимал. М-да. Картинка снова пропадает.        Я сжимаю пальцы на темных дредах чужой головы. Он утыкается носом мне во внутреннюю сторону бедра, тяжело и горячо дышит, щекоча нежную тонкую кожу. Хозяин бархатистого смеха не смотрит мне в глаза, а его же — стеклянные, будто бы он ненастоящая кукла. Я вдруг ощущаю острое желание причинить ему боль, чтобы убедиться в том, что передо мной живой человек, а не видение пьяного торчка. Такую, которую он нанес мне, только обернув в праздничную упаковку физического насилия. Хочется разбить ему нос, а затем, извиняясь, целовать и чувствовать подтверждение своей власти металлом на языке. Непресущий мне порыв агрессии вдруг представился так ярко, что стоило моргнуть, у Левина уже текла тонкая струйка по губам и подбородку. Он игриво улыбается, пока кровь затекает и по внутрь рта, окрашивая десна и зубную эмаль. Пытаясь его остановить, я стараюсь закричать сквозь дрему, чтобы он ничего не делал и помочь ему, но он только стягивает с меня джинсы. Назар проводит горячим языком мне по прессу, обводя им строго очерченные мышцы, слегка приподнявшись, а затем отгибает резинку трусов средним и указательным пальцами правой руки, перемещая поцелуи и оставляя кровавые пятна на коже. Когда он рывком наконец снял с меня нижнее белье, я задрожал от нетерпения. В голове появилась картина, как сперма смешивается с кровью и я вдруг открываю глаза, чтобы наконец проснуться. Даже для меня это слишком. На часах час дня. Болит все — от головы до немеющих ног. Желудок и кишки — я их чувствую. Ощущаю, как продукты жизнедеятельности с болью перемещаются по мне и хочется блевать. Кровь по венам пытается преодолеть холестериновые бляшки и это отдается невероятной судорогой. Мне очень плохо. Лучше умереть, чем ощущать все это. И я отправляюсь на кухню, чтобы попить воды. И сходить, наверное, в душ. Смыть с себя весь этот позор. Но ведь такие сны не значат, что я плохой человек? Правда? Или это был не сон вовсе? Может, очередное вчерашнее видение или же наподобие?        На этот раз Фаина поступила очень технично — она писала много слащавых сообщений на мой эфир в Инстаграме, в котором я ныл о том, как мне сложно жить после всех этих вечеринок и вообще я стал слишком старым, и здоровье мне уже не позволяет. С ужасом я думал, зачем я решился на это, если на следующий день мне так плохо и вообще. В конце эфира Фаина чертовски меня заебала, посему я решил согласиться с ней увидеться, в замен на тишину в эфире. Назар же, после этого, написал в личные сообщения, что он тоже хочет меня видеть. Как обычно блять — если я сижу учусь, страдаю хуетой и скучаю, никому я в хуй не всрался, а если у меня нет пар, хуевое физическое состояние и я хочу просто отдышаться в своей комнате, так сразу.        Выбор места был на девчонке и я действительно понял, что такое «ехать в ебеня». Ебашить по дороге на мотоцикле в этот ебейший мороз я не стал. Поэтому сознательно подписал себе приговор: общественный транспорт. Проехать надо было на автобусе от моего ЖК до станции метро «Приморская», а затем ехать весьма и весьма внушительное время, за которое, будь я дома, наверняка успел бы привести лекционные записи в более-менее понятный порядок, но я не Ася, чтобы учиться. «Елизаровская» — конечная станция в моем пути, но после нее еще следует автобус до того кафе. Чтоб еще раз я выбрался из дома — слишком много людей вокруг меня. И они угнетают меня одним своим видом. Смотрят словно и осуждают — за вчерашнее и вообще. Конечно, если ты красишь волосы в пепельно-белый, носишь пирсинг в ухе и носу, жди взглядов по факту: я выгляжу как самый гейский гей. Может быть я просто метросексуал! А может, это мне кажется, что на меня так пристально смотрят? Не стоило сегодня вообще вылезать из дома. «короче я понял» «у тебя есть более важные дела»        Блять, я же не ответил Назару. Сука, ну что тебе нужно? Ну бросил, так не парься, что не отвечаю.

«Сорри

Еду встречаться со своей девушкой))»

«...»        Не хочу. Не хочу с ним общаться. После того сна так тем более. Вообще кошмары это полный отстой, однако зачем ходить к психотерапевту, если можно не ходить — потрясающая логика большинства людей с проблемам. Совсем недавно Ася предложила мне это как выход, однако я слишком запутанный. У меня тысяча отговорок — например о том, что я гей: вдруг меня начнут за это кошмарить в кресле специалиста? Пожалуйста, если у вас есть логическое понимание, что вам необходимо найти помощь, но встречаете в своей голове постоянные отговорки — не медлите. Не будьте долбоебом как я. Вообще по факту я действительно несчастен. По своей сути. Я меньшинство в обществе, которое ненавидит таких, как я. Понятно: время идет и люди становятся толерантнее. Но по большой части то, что я гей вызывает в лучшем случае непонимание. Я не удивлен. что Женя отреагировал на мое признание спокойно — он одинок и у него тоже есть порицаемый большинством недостаток — лишний вес. Он знает, каково, когда тебя унижают и недолюбливают просто за то, что ты чем-то отличаешься от большинства. Однако, даже мой отец по-прежнему не может принять мою ориентацию. Это то, что действительно делает мне больно. А еще эти вечные девушки, которые покупаются на мое милое лицо. Даже эта Фаина — мне просто страшно оставаться один на один с ней, такое ощущение, что она при любом удобном случае либо изнасилует меня, либо придушит. Либо оба варианта сразу.        Кафе с пафосным названием находится отдельным от ТЦ местом, с огромной вывеской, символизирующей, видимо, недостаток хозяина кафе. Что-то вроде народного поверья про размер машины, с почти полной уверенностью могу сказать. Внутри цвета смешиваются: коричневый. синий, серый. Официантки бегают туда-сюда, хостес отсутствует на рабочем месте, народу полно. Столы чуть ли не впритык друг к другу. Шумно, громко, кажется, у кого-то в углу свадьба. Не люблю такие места. Я минуту постоял возле пустой стойки хостес и полистал меню в телефоне, делая вид, что это не персонал меня нагло игнорирует, а это делаю в самом деле я. Я просто очень занятой и важный человек, чтобы меня посмели не заметить! Да и вообще — как можно меня не заметить?! Я глянул в перламутровое отражение в стойке и, вообще-то, если в метро я думал иначе, сейчас я сомневаюсь, что этот парень в отражении способен казаться кем-то важным… Впрочем, никто не посмеет сказать мне это, а то придется точно выместить на каждом свое ощущение пустоты и недовольства. Я опустил глаза чуть ниже и словно бы забыв, что нахожусь в общественном месте напряг бицепс. В худи мало что можно оценить, конечно, но ведь гораздо важнее ощущение внутри, нежели снаружи?        И стоило мне заскучать, мое имя было выкрикнуто откуда-то спереди. Я старательно изобразил, будто бы и не слышу, занят чем-то важным. Имя прозвучало снова и я сбил с лица собственную гримасу. Мой взгляд сразу нашел виновника этого постороннего шума — я решил больше не ждать сотрудников кафе. Почти тут же разглядев рядом с Фаиной еще какую-то фигуру, которую очень выгодно загораживал искусственный цветок, я ускорился в кисло-горьком ожидании. Спутник или же… спутница? Мне сразу показалось, будто бы там сидит Назар. По крайней мере это объективно логичный повод того, что он мне писал. Картинка идеально бы сложилась, в стиле Тарантино: назойливая фанатка похитила моего бывшего и теперь требует выкуп. Назара запирают в подвале и пытают, допрашивают. Пытают косметикой, конечно же! Впрочем, наверняка он был бы даже рад подобного рода пыткам.        В самом деле все было иначе: мои догадки не были оправданы. Место рядом с Фаиной было занято моей знакомой — Кристиной. Последняя является подружкой и однокурсницей Аси. Что она тут делает? Вассал моего вассала мой вассал? Они с Фаиной подруги? Может, сестры — фамилию Кристины-то я не знаю! Но у Фаины нет сестер… Все-таки подруги? Но у Кристины нет подруг кроме Аксиньи… Вопросы судорожно бились об стенки моего черепа и с каждым ударом выбивали всякое самообладание и ощущение контроля ситуации. И словно последнюю вишенку на торте я заметил — рука Фаины. Нет-нет, не та, что мне машет, другая! Она нашла свое место непозволительно выше колена Кристины. «Нет, если все так — я полный идиот! И вел себя как полный идиот от и до!»        — Привет, долго же ты добирался, — глаза Фаины сверкают, но я смотрю на Кристину, словно бы истукан застыв около стола. — А, это моя девушка. Мы встречаемся… уж второй год. Решила познакомить вас.