Dissomnia

       — Ну и что это, по-твоему, было, Вик? — спрашивал я, заходя с длинноногой красоткой в аудиторию. — Нельзя было там, ну, сразу сказать! Типа, зачем?        — Скажи, ты опускал про нее какие-то мерзкие шуточки? Считал поди, что она без ума от тебя, а? — спрашивает она, закладывая прядь за ухо. — Хотя о чем это я. Это же ты, Ривкин. Так вот — она решила поставить тебя на место. Показать, что ты не нужен и неинтересен. Потому что, вероятно, ты её разозлил или обидел. А хуже женщины разъяренной только Сатана.        — Да-да, женщина вообще бог, можешь не цитировать при мне строки из попсы.        — Вообще это была не цитата. Я знаю, о чем говорю. Когда мне разбили последний раз сердце, я сделала ему профили на сайтах для гей-знакомств, — она усаживается на свое место и откидывает волосы, нажав другой рукой кнопочку на шариковой ручке. — Указала, что он любит даже сообщения «пожестче». И чтобы писали сразу ему в социальную сеть.        Я присвистнул: — Надеюсь, меня эта участь не ожидает.        — Ты все еще не разбил мне сердце, сладкий мой. Хотя, у тебя, конечно, полно времени и вариантов.        — Не бросай мне вызов, Виктория.        — Не ерничай, Андрей. Сяду сегодня подальше от галерки, сегодняшняя тема мне интересна.        Тут вошел и сам преподаватель. «Ладно», — подумал прошлой ночью я. И сейчас нервно грыз карандаш на паре Степана Анатольевича, глядя то на Назара, то на преподавателя, не находя себе места. Сейчас мне кажется, что конченый препод по методе это не моя самая важная проблема. Я попытался быть аккуратнее, несколько ограничить случайную возможность встречи с Дубровским, но совсем забыл про насущную проблему. Конец карандаша, тем временем, становился похож на обгрызанную мышью ножку стула в родительской спальне. На нем любит сидеть моя мама за своим компьютером, когда пытается вникнуть в налоговую декларацию с тьмой ошибок бухгалтера. Стул этот, почему-то был дорог маме в том виде, в котором является. Вот и карандаш по глупой солидарностью с ножкой был так же важен. В стародавние времена он был подарен Назаром. Точнее говоря, я его выпросил. Раньше его грыз Левин, а теперь я — времена меняются, а плохие привычки остаются зажимами зубов.        — Бля этот Назар заебал сниться, — тихо сказал я, не обращаясь ни к кому.        — Опять? — спросил Женя. — Это любовь, крепись, дружище…        — Я вышел на новый уровень, Жень, — безынициативно говорил я. — Мне теперь снится не развратный Назар в моих объятиях, а развратный Назар с… — я завис, глянув на друга, думая, называть Степана Анатольевича по имени или нет. — Его нынешним. Пиздец.        Я вздохнул, задержав взгляд на Назаре несколько минут и, после, облизнулся наверное так смачно, словно меня морили голодом несколько суток а сейчас поставили перед носом такое сладкое и недоступное заварное пирожное.        — …И таким образом, <историческая параша, совершенно не интересующая меня даже ради общего развития>, — читал Степан Анатольевич, пока я пропускал добрую половину смысла мимо ушей. — Ривкин, повнимательнее, пожалуйста.        — Извините, — буркнул я тоном «идите нахуй», и только когда Назар обернулся, я отвел глаза от него.        Женя проследил мой взгляд и почти смог сдержать улыбку, только ямочки около уголков губ его выдавали с поличным. Это означает то, что сегодня Мухтаров снова будет с воодушевлением говорить о том, что мне нужно продолжать добиваться внимания Назара. А вот Виктория сейчас самозабвенно смотрела в окно, вместо того, чтобы слушать тему. Обычно она делает то, что говорит, а сейчас почему-то отсела и соврала о причине. Обиделась? Хотя с чего бы? Может, у нее что-то случилось? Я ведь никогда не спрашивал её о делах, которые касаются её. Вообще кто она? Я знаю так мало о человеке, с которым провожу столько времени! Я мысленно одернул себя: «наверняка у нее каки-то их бабские приколы сегодня просто, вот и отсела». Краем глаза я заметил, как Мухтар вдруг начал что-то писать в телефоне, но решил не обращать на это много внимания, сверлив теперь уже затылок Вики. Вдруг телефон Левина начал разрываться от уведомлений. Последний тут же поспешил выключить звук, но было уже поздно — все внимание было обращено на него.        — Э-э-э, простите, Степан Анатольевич… — робко улыбнувшись проговорил он. — Я могу повторить Ваши последние слова!        — Он может повторить… — я точно знал, что это фишка с дублирование определенных фраз была скрытым флиртом, который они часто использовали прямо у всех на виду. — Да, пожалуйста, Назар.        —Пожалуйста… <научно-историческая хуйня, не имеющая смысла для меня совершенно и звучащая как набор слов>, — меня сейчас стошнит от приторного тона, которым говорил парень, потому что создавалось впечатление, словно он рассказывает не историческую теорию, а цитирует какую-нибудь романтическую поэму.        Степан Анатольевич цокнул языком и продолжил чтение лекции, уже будучи немного раздраженным. Когда лицо Левина вновь было обращено к дисплею, я, почему-то, не смог разглядеть его эмоций, хотя и сидел выгодно — наискось от него. Неужели зрение решило подвести меня в такой ситуации?! Однако вскоре парень кинул взволнованный взгляд в нашу с Мухтаром сторону. Я со всей силы пихнул Женю локтем в бок.        — Че за фигня, пирожок, епта?! — возмутился я, называя пирожком Женю обычно если мне, либо очень радостно, либо очень плохо, и сейчас явно был не первый вариант развития событий. — Ты ему писал?! Что именно?!        — Секрет свахи, — загадочно улыбнулся друг, держа в руках телефон, который впоследствии я и отобрал, заглянув в переписку с Левиным.        «Назар. Привет. Мы учимся с тобой вместе четыре года. И все эти четыре года я наблюдаю то, как сильно Андрей тебя любит и не может с этим ничего сделать, ровно как и смириться с вашим расставанием. Андрей глупый мальчик и никогда не расскажет тебе о том, как сильно без тебя страдает и топит свое горе в крепком алкоголе (в лучшем случае) и глупых опасных развлечениях. Мне, как другу, искренне жаль видеть такое и страшно, что однажды Андрей просто умрет. Еще и в полном одиночестве, ведь будет слишком ценить свою тупую гордость и никогда не скажет тебе, как мучается без тебя. Пожалуйста, не делай ему так больно…»        Я отдал телефон обратно, склонил голову над партой и, кажется, пустил слезу. Что смутило меня больше всего? То, что у Жени такая низкая самооценка, что он аж вынужден напоминать о том, как учится с Назаром все это время; то, что он вдруг, в самый неподходящий момент, решил скинуть ему эту поэму в жанре «лирическая драма»; то, что Степан Анатольевич полным гнева взглядом смотрит на меня, то ли прочитав мои мысли, то ли еще как-то заподозрив неладное. Пожалуй, стоит подчеркнуть все. Сразу.        — Ну что ты там, Андрюша… — виновато начал Мухтар, но я показал ему указательный палец вверх, чтобы тот молчал. Пускай лучше молчит. Мне нужно просто ровно подышать. Несколько минут. Прийти в себя. Успокоиться и обуздать то количество разнообразных эмоций. Мои попытки выдохнуть прервал теперь уже мой айфон. Устройство звякнуло и я схватил его с ужасом, боясь увидеть там что-то насмешливое от Левина. Но нет: «надо поговорить»        После Назар снова обернулся ко мне и я инстинктивно кивнул, сглотнув ком размером с шар для боулинга. Ебать. Ебать-ебать-ебать. Мне пизда? Все очень хорошо или неимоверно плохо? Господи, у меня же сейчас истерика будет! Как дожить до окончания лекции и не улететь на скорой с сердечным приступом? Нет, мне точно пиздец: опять же будет гундосить о том, какие у меня друзья кончи или о том, как херов мой образ жизни. Да он свой образ жизни вообще видел? Ебля с сорокалетним мужиком это конечно классно, наверное, но говорят, что от такой херни быстро стареют и вообще старик пожирает твои силы через постель. А еще… член у них мягкий по физиологическим причинам, вот! Конечно, можно попытаться парировать, что эти двое бы не встречались так долго, будь это просто еблей, но кого, бля, ебет, что вообще думаю я? Никого, все верно! Имею право считать так, как мне удобнее будет не затянуть петлю на глотке.        Как только пара закончилась, со стороны преподавательского стола послышалось: «Назар, задержит-», но оборвалось на полуслове, когда сам предмет приказа сорвался с места и вылетел из кабинета. Тогда серо-голубые глаза с огоньками-отражением источников света внутри обратились ко мне, а плотно сжатые губы почти открылись для каких-то укоров. И вновь он был заткнут, только теперь же уже тем, что студент, которого он пытался остановить, со всей таящейся внутри злобой насмешливо улыбнулся. Себя со стороны я не видел, конечно, но даю зуб — это была улыбка победителя: насмешливая, злая, обнажающая клыки. Внутри я прямо чувствую себя героем подростковой драмы, что сбегает от родителей. Степан Анал-тольевич Солос, соси! Все-таки, «Солос» так чудесно сочетается со словом «соси», ой как неспроста! Я направился за Назаром, выкрикивая ему его имя в спину, но тот не оборачивался. Господи, до чего же страшно — словно от следующего разговора зависит моя собственная жизнь. Когда мы с ним достигли одного из лестничных пролетов, завиднелась голова Дмитрия Александровича, что шел позади только что освободившихся студентов. Я почти прислонился к Назару, когда тот остановился и замер при виде препода методы, и я, прежде чем мужчина нас заметил, переживая бурю сковывающих эмоций из последних сил самообладания затащил Левина под лестницу, за приоткрытую дверь. Мы оказались скрыты от чужих глаз за этой самой дверью. В едва освещенном помещении хранились различные средства для уборки, тряпки и швабры. Оставшись наедине с парнем, меня в мгновение опьянил запах его парфюма, фирму которого он не меняет с одиннадцатого класса, и ударил в голову его ошарашенный вид. На это короткое мгновение он был так невинен, так безгрешен и таким уязвимым. Он всем своим видом требовал защиты. В черепной коробке завозились тараканы, защекотав нейронные связи. Это он-то беззащитный?! Да он воплощение демонов Гоэтии! Он виноват во всем! Все всем виноват именно он и его тупорылое поведение! Он довел меня до этого состояния! Мерзость, что так и не была благословлена на становление бабочки защекотала затылок, поскабливая путь наружу. Назар воистину самое разрушительное и смертоносное орудие безрассудства, которое только можно представить! Будь он правителем страны, поди из-за него началась бы ядерная война! Но его ангельское лицо просто что-то — он как та хищная рыба, что привлекает огоньком в темной пучине морского дна. Нет-нет, хуже: он то существо, что держит фонарь пред Летой: мягкий свет приманивает мотыльков или что-то, что ими некогда было, своей неописанной красотой. Всю эту внешнюю безупречность хотелось разрушить, разбить, уничтожить. Все же… так прекрасен в свете одинокой лампы, свисающей с потолка как солнце свисает с нити кукловода… Я вдруг вспомнил, почему без него так сложно писать стихи — только опасность меня завораживает и если от Александры была опасность явная, у него она такая сладкая и ускользающая, словно черная фата прекрасной незнакомки, которая собралась на похороны любимого.        — Андрей? — с растерянным придыханием произнес парень и я решил послать все нахуй.        Мое имя, его голос. Я делаю рывок к нему словно самая глупая рыбка плывет к огоньку, будто безумец к отражению фонаря в Лете. Сводящее зубы желание заставило одну мою ладонь сжаться на талии парня, прижимая к себе. Я почти насильно впился поцелуем в его пухлые обкусанные губы, цвета какао и ранками тростникового сахара. Назар попытался оттолкнуть меня запястьем, вынув руку из хватки моей второй руки, но его хватило ненадолго. Будучи чуть выше, я давил своим телом на его. Возлюбленный в моих руках самую малость ударился об полку на уровне его бедер, отчего издал сдавленное мычание и вдруг начал крайне неуверенно и нерасторопно отвечать на поцелуй. Радости моей не было предела и я улыбнулся, перестав терзать его губы укусами и начав целовать донельзя нежно, ласково — ровно до той степени, от которой он был всегда в восторге. Мои руки, в то же время, как-то сами стали блуждать под его рубашкой. Едва позволив мне опомниться, телефон Назара зазвонил.        — Андрей, — он одернул голову назад, смотря на меня блестящими глазами, пока его горячее дыхание сводило меня с ума, — прошу… мне нужно ответить!        Я сдержал порыв выдернуть айфон из цепких пальцев парня и разъебать об ближайшую стену. Вопреки моим заблаговременным разочарованиям он, вместо того, чтобы ответить, нажал на кнопку сбоку, выключив звук. В этот момент же парень начал пытаться отвернуться, и когда я ему это позволил, он увел взгляд в сторону.        — Андрей… — «как же такая мольба звучит пошло, как же возбуждающе» — я едва успевал осмыслить слова в голове.        Я переключился на его шею, покусывая и посасывая смуглую кожу, по запаху которой так сильно скучал многие месяцы. Всегда помня этот непревзойденный аромат его кожи, я не мог надышаться, делая торопливые вдохи, чтобы освежить память, пока есть возможность. Моя ладонь сжала кожу на ребрах парня и наверняка оставляя мелкие ранки. Каждое мгновение дарило мне эйфорию и только сильнее заставляло терять последние остатки разума и самоконтроля. Я рывком порвал половину пуговиц на его рубашке, открыв для себя замечательный вид на его торс и серебряный кулон со Звездой Давида, но рассматривать времени не было. Бывший снова попытался отпираться, положив одну из рук мне на плечо и едва сжав его, будто пытаясь меня отодвинуть, а его ноги безуспешно старались пнуть меня уже хоть куда-нибудь. Я не глядя схватил его за запястья и развел его руки по сторонам, переключаясь на другую сторону шеи, снова и снова сходя с ума, видя эту изящную выступающую ключицу. Неповторимее любой модели, произведения искусства, слова.        — Андрей, — вновь попытался он меня остановить, на выдохе произнося мое имя, — хватит…        Запретный плод столь сладок, что я не в состоянии ответить ему. Его рубашка висела уже на локтях. Моя ладонь очерчивала выступающее место на его трусах (когда я успел расстегнуть ширинку и пуговицу джинс?), я ощущал его горячим, знал, что его член уже слишком перевозбужден. Ведь я делал все для этого. Я нежно очерчивал выступающие через тонкую хлопковую ткань рельефы и специально растягивал этот момент, чтобы помучать Назара еще чуть-чуть. И когда резинка его трусов была уже наполовину стянута, меня вдруг отпустило это приторное чувство вседозволенности и меня словно решила измучать вина. Я отнял голову от Назара, испуганно глядя на него, в его карие, стеклянные от страха и непонимания, глаза.        — Пр… прости, — я сделал пару шагов назад и почти споткнулся об пустое пластиковое ведро. — Я хотел не этого… Господи, Господи, — только вымолвил я, растерянно наблюдая, как Назар начал пытаться привести себя в мнимый порядок. — Умоляю, только прости меня, я так люблю тебя, блять, я так… — ноги перестали слушаться и я моментально упал пред Левином на колени, мой голос сорвался, и я закрыл рот ладонью.        Кажется, на щеках парня блеснули слезы, и Назар вылетел из кладовки, оставляя меня наедине с моими гусеницами. А когда за ним вышел я, встретился глазами с Женей, что с восторженным ахуем смотрел на меня. Как же мне не хочется все это объяснять, блять, как же мне стыдно и мерзко быть тем, кем являюсь.        — Что? Что щас там у вас было? — его взгляд упал на очевидный бугор в моих штанах и, поверьте, я даже знать не хочу, сколько вариантов у него сейчас в голове генерируется.        — Любовная драма! Спасибо тебе, блять, огромное! — сорвался я, пройдя мимо Мухтарова, грубо задев его плечом.