Dissomnia

       В квартире Дубровского… неопределенно. Пахнет натуральным кофе, кондиционером для белья и ладаном с розой. Обстановка с какой-то стороны мрачноватая, но вполне стильная и можно уловить какой-то почти эфемерный лоск. Не так модно, как в моей квартире, конечно, но тоже вполне неплохо — о такой квартире можно только мечтать. А вот ободранные в коридоре обои говорят о том, что ранее у него, или у бывшего хозяина, было домашнее животное. Никаких принадлежностей для выгула тут не было, и кошачьей миски в кухне тоже не видать. И шкафы! Шкафы для книг отдельная история! Всюду стеллажи, полки, столики — все в книгах. Совершенно в разных: от истории до психологии. От бульварных романов до Достоевского. Словно бы в этой квартире совершенно точно не было места для меня, лишь только для литературы и одиночества. К тому моменту, как оказался в этих стенах, что провоняли клеем, я уже протрезвел окончательно и ощущал некую подавленность, идущую от самого сердца до пальцев ног.        — И че теперь, — обратился я к спокойному, но явно уставшему мужчине, что копался там в прихожей, — накормишь и напоишь меня, как дорогую проститутку, или сразу к делу?        Дубровский нервно рассмеялся, явно удивившись моему вопросу. Точнее — он даже скорее что-то такое ожидал, но не такого плоского и возведенного в абсолют. Мне казалось непонятным его веселье — я обижен, и, разумеется, выказываю это.        — Знаешь, Ривкин, ты как феррари со сломанными тормозами: разгоняешься за полсекунды, а остановиться не можешь. Еще и одна ебля в голове, — продолжал смеяться он. — Ох, ложись на диван. Кровать тебе не светит, озабоченный.        Это вот сейчас что было? Как можно было, после того, что он сделал, выставить меня сексуально неудовлетворенным буквально за пару минут? Вообще-то у меня есть пара вопросов к нему, и, как минимум, два из них связаны с Назаром напрямую, и только один касается лично меня. И я с уверенностью хочу спросить их прямо сейчас.        — Дмитрий… — начал я, но в меня прилетела простыня, что была еще теплая после сушки в машинке. — Александрович.        — Раз уж наши отношения зашли так далеко, что ты спишь в моей квартире — просто Дима. И еще, дорогуша, я слишком устал для разговоров, — последнее он сказал с чуть слышимым удовольствием из-за собственной власти над нашим диалогом. — Добрых снов и не грусти.        Мудак.        Я расстелил себе, не с первого раза, простыню и хотел было проверить сообщения в телефоне, но он разрядился. Черт, я же его вырубил… Наверняка, меня даже никто не хватится, так что можно забить на это и найти зарядку завтра. Кому я нужен-то, в конце концов? Тем более, после всех моих проебов. Можно подумать, что то время, когда я не вел себя как конченый мудак с теми, кто меня любит, как-то загладит, что я успел натворить за это время. Родители так и вовсе привыкли с седьмого класса, что я ночую по друзьям, даже если предки этих самых друзей-то и в лицо не знают. «Мальчишка с синдромом дефицита внимания и гиперактивности» — наверняка меня так уже окрестил Дубровский, ведь находясь с ним в шаговой доступности мне начинает казаться, что все мои понты и выебоны на ровном месте тухнут, а сквозь призму его аналитического склада ума, я точно это знаю, видно каждый изъян, каждую мою мысль.        Во мне начинает щекотать глупое чувство. Такое же, как когда разгоняешься до предела, но совсем не на феррари, а на каком-то старом транспорте, типа девятки — все внутри салона дребезжит и трясется, а ты пытаешься выруливать и не разъебаться о ближайший столб. Ты, в этот короткий момент, ставишь на покерный стол свою судьбу «олл-ин», пытаясь достать ебучий «стрит».        Но все партии в азартные игры потом. Сейчас — спать.        Назар ласково проводит кончиками пальцев по своему предплечью, чуть скребя смуглую кожу ногтями. Его губы, будто налитые нет, не соком, как минимум сильнодействующими наркотиками для раковых больных, расслаблены, приоткрыты в незримом желании. Приглашают нарушить эту дурманящую картину, укусить до крови и вкусить наслаждение предсмертной чистоты. Блестящие глаза чуть прикрыты от возбуждения, а подбородок надменно поднят. Он всегда вот так: будто бы я утратил контроль над ситуацией не в момент расставания, а много лет назад — он имеет власть, я — ни капли. Я вдруг понимаю, что стою пред ним на коленях, и с пугающей меня самого надеждой и молитвенной просьбой в одном только выражении лица, смотрю. В ту же секунду он тянет что-то рукой, и я, почему-то, оказываюсь притянутым. На мне все это время был… ошейник? Как я мог упустить такой сладкий момент из своего внимания? «Господи, это опять сон? Плевать, нужно прекратить думать, пока все это не закончилось».        Назар притягивает меня, жесткий кожаный ошейник давит, и тогда уста скрепляются в поцелуе с моим любимым, с которым, похоже, в этой отдельной реальности мы остались вместе. Меня немного трясет от нетерпения и возбуждения, дыхание сбито, в голове приятное тепло, сердце вырывается из грудной клетки: чертова тахикардия. Я кладу ему одну руку на талию, а вторую на пресс, касаясь едва заметного рельефа. Он облачен в расстегнутую белую рубашку цвета стен и в джинсы с дырками на коленках. Под рубашкой видно розовую портупею, которая пересекает туловище поперек и с обоих боков отлично подчеркивая изящное телосложение. На длинной шее несколько алых пятен от засосов. «Надеюсь, их оставил я». Не могу позволить этому моменту ускользнуть, пусть все лишь глупая фальшь, пусть иллюзия, но даже иллюзорный — он мой. Нежный поцелуй заканчивается улыбкой Левина, он довольный и счастливый, такой близкий… В этот момент откуда-то появляется Степан Анатольевич и сжав дреды моего любимого, ласково целует его в скулу, опускается и прикусывает кожу на и без того истерзанной шее. Левин кладет свою ладонь ему на затылок и притягивает ближе к себе. На моем ошейнике появляется ледяная холодная цепь, за которую Левин резко тянет в ответ на мое отстранение, потом кладет руку мне на голову, жестоко сжимая волосы и направляет к своему паху. Я начинаю отчаянно заставлять себя думать о чем-то, что происходило вчера, но не всю эту историю с Назаром, а какую-нибудь тупую лекцию. Ничего не выходит, и тогда я пытаюсь вспомнить, как решать алгебраические уравнения, ведь это то, в чем я полный ноль. Назар толчком бедер входит в мой рот, а я поддаюсь ему, надеясь что мираж в виде преподавателя пропадет сам собой.Любимый направляет меня нежнее первого толчка и я отдаюсь этому ритму, но он вдруг меня отпускает и я опять поднимаю глаза. Степан Анатольевич с пошлым чмоканьем разрывает поцелуй с моим возлюбленным и после этого происходит нечто вообще страшное. Не настолько страшное, насколько могло бы быть, не пытаясь я разрушить мираж, но все же: Назар снова притягивает меня к себе и я почти автоматически прикрываю глаза, и когда я их открываю, понимаю, что поцеловал Степана Анатольевича. Что, блять? От него пахнет мятой, почему-то, хотя обычно совсем иначе (это я знаю потому, что Назар сейчас использует его одеколон!). Сука, этот лысый сорокалетний мужик опять все испортил, пиздец!        Я открыл глаза с поганым чувством на душе, слыша какой-то поганый слабо-ягодный аромат и какое-то остаточное явление от перечной мяты, которая мне приснилась. В воздухе приторно, холодно и сладко, ненавижу такое сочетание… теперь! Но всем знакомым, кажется, внезапно, блять, начало заходить.        — Утро доброе, — дружелюбный голос отразился в голове и я накрыл её подушкой дивана. — Ты хотел у меня что-то спросить прошлой ночью. Теперь я готов отвечать.        Ощущая, как на глазах становится мокро, я шумно и порывно вздыхаю. Да гори оно нахуй все. Какого хуя происходит в моей жизни, почему все так плохо? Какой-то любовный пентагон нахуй, пиздец. А, впрочем, пожалуй, нет, для пентагона не хватает еще одного персонажа. Нужно еще найти какой-нибудь, для полноты картины. Труда особого не составит. Ввиду такого опыта я уж точно уверен!        — Андрей, не веди себя как ребенок.        — Ок, мам, — пробурчал я под подушкой, не думая её убирать.        Я знаю, что Дубровский недоволен. Он, поди, сейчас нахмурил брови, его уголок губ дернулся в негодовании. Почему все хотят, чтобы я перед ними как цирковая собачонка выплясывал? То у Левина на побегушках был (и есть, и буду до скончания своих дней, вероятно, если вдруг умнее не стану), то друзья, то вот еще один прогнуть пытается.        Но навязчивое жужание, белый шум, будто исходившее от Дмитрия меня заставило вынуть голову и пустыми глазами взглянуть на него с выражением лица «хуле надо?». Мужчина стоял надо мной с приветливой улыбкой, что натянул за легкое мгновение. Потрясающая смена масок, просто превосходный, первоклассный актер.        — Пойдем есть, Андрей. У нас каша с ягодами.        — Прекрасно, ненавижу и кашу, и ягоды.        На средних размеров светлой кухоньке Дубровский умудрился расположить маленький круглый деревянный стол и стулья, определенно точно пытаясь в скандинавский стиль. Около окна стояли сквозные полки с книгами на нескольких языках, и хотя полки должны были пропускать дневной свет, необходимо было включить подсветку на натяжном потолке. Либо работающий тут стилист был очень херовым, либо Дубровский сам спроектировал обстановку. Я сел за стол и передо мной, показалось, из ниоткуда, появилась чашка с кашей. А, нет, это хозяин квартиры уже подсуетился и обслужил нерадивого гостя.        — Выкинь нахуй этот идиотский круглый стол, купи нормальный и поставь полки как заграждение обеденной зоне, — хмуро процедил я, встретившись глазами с Дубровским, когда тот присел напротив. — А то не кухня-столовая а какой-то ад дизайнера.        Мужчина задумался над моими словами, опустив одну бровь и переплетая пальцы своих рук, положил длани на стол, напротив меня.        — Еще не переехал, а уже командуешь, как тут что переставлять, — ухмыльнулся Дмитрий, беря кружку с кофе сбоку от себя и отпивая, не сводя с меня взгляда, а после закатил глаза. — Шутка, Ривкин, шутка.        — Пытаться выебать меня в аудитории — тоже шутка? Мне не было весело.        — Господи мой праведный дух! — воскликнул мужчина, отставив кофе. — Сколько можно? Я просил прощения, там более, ты сам не лучше: кто вчера обдолбался испугавшись реакции Назара на свои действия?        — Ой, блять, мам, не начинай, — кинул я, лениво помешивая, между тем, аппетитно выглядящую кашу.        Дубровский улыбнулся. Общаться с ним… привычно? Как будто не было всей той грязи и леденящего душу поведения, как будто мы знакомы много лет. Харизма просто безупречная: легкие жесты без тени фальши, спокойное лицо и игривый блеск в глазах. Он излучает уверенность и безмятежность, но, также, ощущается чуть заметная искра эйфории. Он как рыбак, который поймал рыбу на удочку и пытается справиться с наводящим его чувством превосходства над природой, чтобы, все-таки, достать улов. Но я ему тут не какая-нибудь селедка и раз уж я ему так всрался, пусть хоть попотеет, чтобы добиться от меня нормального общения.        — К слову, твои друзья тебе не звонили? — нехотя спросил у меня мужчина, определенно точно хотя казаться милым и заботливым. — Не писали?        — Это вряд ли. Хотя, впрочем, точно не знаю.        — Ты не включал телефон?        — «Не включал»?        — Ты его вчера вырубил, в машине ты мне говорил про это, ты не помнишь?        — Что? — удивился я. — В смысле? Я думал, он сам разрядился…        — Да, поди сразу после того, как я тебя забрал, очень удачно, а? — Дубровский посмеялся, устремив взгляд в пустоту, словно нашел на стенке какое-то занимательное пятно, когда я судорожно вытаскивал телефон из кармана джинс.        Дисплей загорелся надкушенным яблочком. Мгновение и начало выскакивать туча сообщений от Аси, от Жени, Виктории, но не Назара. Я погрустнел, лениво и с чуточкой раздражения просматривая все это. Ну что за люди? У них вообще нет чувства гордости? Я же такой мудак, чем я заслужил таких хороших людей рядом? Пиздец.        Я быстро напечатал рассылку всем: «я в порядке». Хотя я, вообще-то, совсем не в порядке. Уже давно! Со времен поступления в этот ебаный универ. Жизнь мне сломало это поступление, лучше бы дальше хуи пинал и жили бы мы с Левином долго и счастливо, как нормальные европейские геи, моя семья бы помогла, рано или поздно… или работу бы нашли. Впрочем, где гарантия, что этот придурок бы не в крашился в кого-то еще? Ой, ну нахуй такие мысли. «Где ты» — спрашивает почти сразу Ася. Очевидно, она даже не сомкнула глаз. Страшно только попытаться предположить, как извелись за эту ночь Женя и Вика, у которых и своих траблов по горло хватает, а тут еще я. Боже, какой же я урод! Стыдно, будто я посреди Спаса на Крови совершенно голый.        — Где я? — медленно повторил я, вслух, а потом поднял взгляд к Дубровскому.        — Ты в пути на учебу, Андрей, разве не очевидно?        — И правда, как я не заметил.        Напечатав ответ, я вздохнул и откинул телефон на стол, но потом почти сразу его снова поднял. В новом аймесседж Ася сказала, что мы поговорим в, чтоб он сгорел, СПбГУ. Окей, наверное, мне придется ответить, где сейчас Назар. Если бы я только сам знал, где его носит.        — Что ты знаешь про Назара и меня? — вдруг задал вопрос вчерашней ночи я. — Ну и…        — И Степана Анатольевича? — мужчина невинно пожал плечами, отпивая из кружки.        Блять.        — Да, я знаю, Андрей. Про тебя и Назара и так все понятно — почему бы тебе просто не отступить уже наконец? Как для бывшего ты слишком самоуверен.        Я ощутимо напрягся, а в воздухе будто появились миазмы моей злости.        — Я не просил дружеского совета, а хотел узнать то, как ты раскусил Степана Анатольевича.        — А вот Степа прокололся очень забавно, — Дубровский, продолжив, посмеялся. — Это замечательно, ну, знаешь, быть тихоней в коллективе. Всем на меня наплевать, думают, что я едва ли одушевленнее фикуса в углу.        — Я во внимании, — я облокотился о стол и положил на раскрытую ладонь голову.        — Мы сидели со Степашкой за одним столом, на соседних местах, и я, как обычно, изображал статую, — он глубоко вздохнул, откинувшись на спинку стула. — Книгу одну читал, но она мне так надоела, что я просто стал смотреть на буквы, чтобы скоротать время. И тогда ему пришло смс на телефон. Как я уже сказал, от меня никто ничего не ожидает, и Степан ничтоже сумняшеся открыл его. Там было лицо Левина и кое-что еще…        — Что же? — я затаил дыхание.        — В общем, я чуть не поперхнулся. А вот Солос на это отреагировал вполне обыденно.        — Можешь не продолжать.        Ася сидела с пустым взглядом. Её рыжие локоны торчали во все стороны и с каждым оборотом моего рассказа, кажется, только больше походили на ветви какого-нибудь фруктового дерева — длинные, вырастающие неуместно и внезапно. Я решил рассказать ей за чашкой кофе в соседней кофейне все. Начиная от того, что происходило на первом курсе, заканчивая моими снами и прошлой ночью, удивительно гибко огибая тему с Дубровским. Поскольку я и сам не понимаю, что о нем думать. Кружка, которую обхватили длинные жилистые женские пальцы с коротко-постриженными ногтями, давно остыла. За все это время Аксинья даже ни разу не отпила.        — Я… я не знаю. Я… — девушка не могла найти слов. — Ах, — она взяла салфетку и пару раз сморкнулась в нее. — Я не знаю, — вновь повторила она. — Ты считаешь… — она вздохнула и сморщила нос, как обычно она делала это, когда что-то недоговаривает, — он у матери?        Он у матери. Спасибо, что сказала, дорогая. Никогда не перестану тебя обожать до чертиков за неумение держать чужие секреты в тайне.        — Конечно! — наигранно-уверенно подхватил я. — Иначе бы Степан Анатольевич не сверлил бы меня взглядом каждый раз, когда мы оказываемся в одном помещении, — я облизнул пересохшие от рассказа губы. — В любом случае, сейчас его пара… прости, что украл у тебя большую перемену.        — Ах, Андрей, — она нервно посмеялась. — Если бы кто-то из вас удосужился рассказывать мне, вашей лучшей подруге, все было бы намного проще.        — В прошлом году и без того тебя едва не отчислили, так что…        — В пизду, Андрей, тут даже я не могу ничего сделать! — очень резкое заявление для мисс-задумчивость. — Все, что я могу посоветовать, причем, вам обоим, — она явно злится, но из-за чего именно? — так это перестать врать. Себе, людям. Просто сесть и поговорить.        — Это так не работает, Ася, — я вздохнул, обратив глаза в один из постеров и оптимистично-бодрым лозунгом что-то вроде «купи один по цене двух». — Будь все так просто, то… ох, в общем, все сложно.        — Нет, Андрей, все именно так и работает, — не успокаивалась девушка. — Вы оба у меня в печенках сидите уже, а все из-за постоянного вранья! Вы двое заставляли меня разрываться между вами все это время и переживать за каждого!        — Ты не понимаешь. Это словами не решишь, только… чем-то еще.        — Я не спала всю ночь, потому что мы с котом, — так она иногда называла своего парня, — колесили по барам, в которых ты можешь быть, чтобы найти тебя, — ах, вот оно что! Вот причина её эмоций! — Только для того, чтобы убедиться, что ты в порядке. Что ты, блять, живой хотя бы! А ты просто… ох, Андрей. Я не хочу участвовать в ваших с Назаром разборках больше. Мне надоело это. Я честно пыталась быть хорошей, но я не могу постоянно переступать через свои отношения и себя саму, только чтобы вытащить кого-то из вас из вашего же болота! Я больше не выдерживаю роль вашей подруги! Каждый праздник меня ставят перед выбором: не звать одного из вас или звать обоих и делать вид на следующее утро, словно ничего не понимаю! Вы постоянно ругаетесь, да так, словно убить друг-друга готовы, потом спите вместе и на утро все по кругу!        Я не знал, что ответить на это. Куча мыслей просто спутались, ни одна не была ярче остальных. Я понимаю Асю, в прошлом году она много времени отдавала нам с Назаром. Но и мы ей тоже! Кто-то из нас в этой комнате оказался слишком эгоистичен, и я честно не знаю, кто именно. Мне проще валить на Асю, думать, что на нее оказал влияние её парень, который просто не особенно нас с Назаром принимает. Меня вдруг накрыл стыд. Не надо было говорить ей все это, даже несмотря на то, что она просила объяснить, что с нами случилось. Видимо, не надо было делать это так красочно.        — Извини, Андрей, мне правда очень жаль бросать тебя в такой ситуации, но я… у меня каждый раз из-за ваших с Назаром ссор просто дыхание перехватывает, — она говорила очень эмоционально и её глаза начали ярче поблескивать. — Мне тяжело, что я не могу никому из вас помочь. Потому что помочь можете только вы сами… друг-другу.        Что она имеет ввиду? Она сейчас… благословила нас? Нет, я знаю, она не очень одобряет Степана Анатольевича, и не только за их с Назаром разницу в возрасте, но и за конфликтность мужчины в преподавательском составе.        — Эх, если бы мы с Назаром могли бы разобраться просто сев поговорить… Я думаю, теперь он не захочет со мной говорить.        — Дай ему время. Не трогай его, успокойся сам. Не лезь и не усугубляй сложность ситуации. Не только ты не можешь разобраться в себе и чувствах ко второму.        — Это все психологи так говорят? — я посмеялся, и вмиг снова водворил своему лицу озадаченное выражение. — Подожди, он говорил обо мне что-то?!        Ася вздохнула. По всей видимости, она только что выдала под моим давлением еще один секрет. Но было ли потенциальное влечение Назара ко мне секретом? Очень сомневаюсь. Однако, Левин наверняка считал это тайной, о которой никто и никак не мог бы догадаться. Сейчас бы игнорировать понятие привычки и считать человека односложной фигурой, принимающей решения и никогда в них не сомневающейся. В принципе, глупо считать, что зацикленность Левина никогда не отступит — это сейчас Степан Анатольевич лысый сорокалетний мужчина (кстати это называется «пятый десяток»), а мой Назар парень двадцати лет отроду и с пустотой в голове (такой же, как у меня). Тогда как совсем скоро первый начнет кряхтеть от радикулита, а второму захочется большего, чем просто ухаживать за немощным. Конечно, я знаю, что Левин способен на заботу, но отнюдь не одностороннюю.        — Я не должна была этого говорить.        — Все нормально, я понимаю, — вообще-то я не совсем понимаю, почему меня вдруг стали считать идиотом, неспособным на простые логические умозаключения, однако раз уж так сложились карты, я не намерен кого-то переубеждать. — Он… что он говорил про меня?        — Вообще-то, я этого не должна говорить, Андрей, — девушка отпила из кружки и посмотрела на дисплей телефона. — Но то, что он говорил, возможно…        — Что, Ася?        — Ну, — она замялась и я уже перепугаться успел, — если так подумать, некоторые шансы у тебя есть.        В голове воцарился вакуум. Многометровое течение мыслей о том, что у меня есть шансы минуту назад конечно все еще не может сравниться с тем, когда тебе это говорят в лицо. Но меня смутила формулировка и я вдруг решил снова начать себя неистово хуесосить — что это значит, «некоторые»? Их не так много? Или меня сейчас пытались успокоить? Ну уж нет, если пару мгновений назад она почти, в моих глазах, нас обрекла нас с парнем снова быть вместе этим «помочь друг другу».        — Так он у матери… — проговорил я прежде, чем успел осознать мысль.        — У матери. Но ты этого не знаешь и ниоткуда узнать не мог.        — Намек ясен, — я широко улыбнулся, вскакивая из-за стола, — межгалактическая пыль моих очей!        — Ну так-то «свет моих очей»…        — Слишком банально, — я наклонился и смазано поцеловал Асю в щеку, а после, забрав свою шинель с соседнего стула, ушел, забыв заплатить.