Dissomnia

       Прошло еще пару дней.        А правда ли я воюю за то, что имеет смысл? Любил ли он меня вообще? Каждый раз, как его образ возникает в моей голове, мне невообразимо больно. Мне больно так, что грудную клетку разрывает. Мне хочется плакать, но нет слез. Я физически чувствую эту боль: будто я сплю, а тем временем, по костям ребер делают надрез циркулярной пилой, а затем разводят ребра, раскрывая мое тело как мешок мусора. Скучаю. Безмерно скучаю. Как можно быть столько лет лучшим другом, братом, парнем, возлюбленным, и так просто бросить. Игнорировать в соцсетях будто ничего не стоит и минута нашей дружбы, не говоря и о любви. Да не будь даже проклятой любви, просто представить вот такое окончание всего невообразимо больно. Если бы Ася бросила нас и перестала бы вдруг общаться, без всякой надежды и всяких объяснений, я бы просто хотел бы закончить каждое дело, связанное с ней, чтобы только больше не навязываться и не быть слабым. Но в конце-концов после столько лет почти каждое дело отсылало бы к ней, к лучшему другу. И мне было бы столь же больно, но в случае с Назаром к нему отсылает почти вся моя жизнь. Буквально каждая вещь в гардеробе была выбрана с его помощью, почти каждая книжка с полки была прочитана обоими — хотя и иногда я читал вслух, пока он спал на постельном белье, которое у меня до сих пор; каждое воспоминание, которое заставляет меня жить, из детства и юности только с ним. И я столько старался, чтобы вернуть хотя бы общение. Хоть какое-то.        А если бы действительно, и Ася вдруг правда, как она сказала, не имела бы больше на меня сил? Я бы ощущал себя таким же брошенным, совсем одиноким. И я не знаю, понятия не имею, что у нее было бы в голове, но я бы точно захотел бы умереть, брось она меня в сложный период жизни. И никакие воспоминания об резких фразах, об каком-то увиливании от правды или вовсе вранье (если оно было?) точно не помогли бы. Черт. Я ведь так и поступил год назад с ней. Бросил в трудный период, эгоистично считая, что в моей жизни гораздо больше боли.        Каждое утро я не хочу просыпаться.        Почему же приходится? Господи, лучше бы я умер. Я ненавижу себя за все. Я виноват во всем. Только я.        Звук удаляющегося поезда метро. Привычный и родной звук, по которому, стало быть, многие скучают день ото дня. Ну улице было довольно холодно, ледяной ветер тянул со стороны востока, а осадки с неба в виде мокрого, почти сразу тающего снега, были по цвету скорее похожи на трижды заваренный черный чай. В наушниках спутанных слышу как под умиротворяющий бит девушка кричит что-то непонятное. Люди вокруг хмурые, уставшие, с работы. Свет фонарей едва освещают лица проходящих мимо и на мгновение мое сознание не воспринимает их как цельную картину: скорее как изуродованных неизвестных существ, что все смотрели на меня, будто желая плоти. Ноги сами привели меня в квартиру Дубровского. Тут не пахнет так уж мерко, как мне показалось сначала, а по сравнению с улицей тут безопаснее всего. Он щелкнул на выключатель чайника указательным пальцем. Указательный и безымянный пальцы были покрашены нежно-розовым оттенком, как розовые бутоны лесной медуницы, волосы слегка растрепаны, на темной коже потемневшие мешки под глазами. Он мало спит… почему? Мой взгляд безотложно стал бегать по кухне: слегка неприбранно: в раковине лежит пара тарелок, на тумбе лежит пачка из-под помидоров, в книги стоят в другом порядке. Книги! Верно, он много читает, вот и не спит… или не спит и потому читает?        — Я могу тебя понять, — вдруг слышу я, после своего рассказа о том, что творится с моей безумной голове, и не верю своим ушам. — Это нормально, что тебе страшно. Мне порой тоже, — он был едва моложе Степана, но в нем явно жила та же боль, что и во мне. — Тяжело и больно существовать.        — Тогда… почему, ты еще тут? — принимаю чашку чая я и осекаюсь: — Прости.        — Ничего, не извиняйся, — говорит он без каких либо ненастоящих эмоций, которые я видел в первую ночь тут — я невовремя. — Я понимаю тебя.        — Не думаю…        — За тридцать с чем-то лет я испытывал все то же. Каждый день меня препарировали и в итоге я прекратил быть самим собой — от меня осталось только тело. Думаю, — он садится не напротив, на стул, а рядом, на красное, такое себе ретро-кресло из комнаты, в которой я спал, что переставил сюда вероятно после моей ночевки, — у нас больше общего, чем ты думаешь. Порой, я ищу повод жить. Поводом просыпаться для меня является работа, но чтобы заснуть, я пытался использовать книги. Ключевое слово — пытался.        Я внимательно слушал.        — Я долго пытался притворяться добрым и хорошим парнем, который всегда за все хорошее, который лучший ученик, лучший сын, лучший товарищ, лучший возлюбленный. Вот только кому я нужен, все еще… Сколько бы я не пытался, все бессмысленно. Все пустое.        — Мне кажется, я потерял себя.        — Мне тоже кажется так. Люди… люди виноваты. Все мы виноваты в боли другого. Невозможно сделать шаг и не наступить на пятку кого-то еще. Нас слишком много.        К горлу подступает ком. Я смотрю на Дубровского и не узнаю маньяка, которого видел в нем тот день.        — Поэтому… я решил спрятаться на видном месте.        — …У меня нет слов.        — Их не нужно, — отрезает мою робость он. — Прости, что гружу тебя. Тебе и самому плохо.        Последние слова словно были пощечиной — блять, как же мне знакомы эти слова! Я говорю их из раза в раз: постоянно! То Асе, то друзьям, то еще кому-то. Мне вдруг кажется, что я безмерно его понимаю, я точно знаю, что с ним не так, и ощущаю то же, что и он. Будто нет человека в мире, которого я бы понимал в это мгновение лучше. И пусть мое мнение было куплено его прошлой заботой, я словно бы смотрю в зеркало: вот, вот оно мое будущее, еще и лучшее из возможных. Нет, нельзя позволить судьбе меня избить. Надо брать вещи в свои руки. И даже если внутренний голос, что шепчет на ухо, что Дубровский лжет, чтобы заполучить меня, я лучше пошлю этого демона внутри. Я верю Дмитрию. Ставлю кружку на стол и подаюсь к нему, положив руку на его шершавую щеку. Наши губы соприкасаются нежно, Дима словно бы сначала боится, но через мгновение поддается мне, инстинктивно откидывая голову и я почти сразу путаю пальцы в его едва неаккуратной стрижке. Я тянусь к нему как к согревающему лучику солнышка в осеннюю погоду. Привстаю, чтобы встать коленями на кресло, быть ближе к теплу, что идет от него к моему холодному телу. Он обнимает меня, положив ладони на мои ребра, притягивая еще ближе. Тепло распространяется по телу, сердце слегка ноет от переизбытка чувств. Губы щекочет эйфория. Он так близок и теперь именно он в моей власти, а не наоборот. Воздуха мало на двоих, слишком много для одного. И только его порывные вздохи нарушают тишину, я опускаюсь к его шее и целую смазано, поспешно, пока позволяют. Моя рука безотложно сжимает его волосы, и я вдруг не понимаю: почему они настолько короткие? Откуда у него усы эти аккуратные усы, что немного покалывают губу? Почему от него неправильно пахнет?! Почему у него развитая мускулатура?!        Я распахиваю глаза! Передо мной на мгновение Назар! Затем галлюцинация растворяется — Дубровский. Затем снова Назар и картинка смешивается в огромное пятно! Леденящий ужас. Сердце бьется в тревоге и я едва не падаю, пытаясь отстраниться и вставая с кресла. Его губы что-то говорят, но я слышу только гул в ушах. Я делаю полшага назад и все-таки наконец падаю, стул со скрипом отъезжает. Дима ныряет ко мне, повторяет что-то, кладет руки на мои ладони, а мои глаза смотрят куда-то далеко, в пустоту смазанной картины.        — Прости меня, прости меня, прости меня, Андрей, прости меня, прости, — повторяет, оказывается, он, и глаза водворяются к его образу.        Он не виноват. Он не виноват ни в чем, так за что просит прощения? Виноват тут опять только я. Я изменил Назару. Отвратительно. Просто отвратительно. Я целовал многих людей и мечтал, только бы увидеть хоть под чем в них Левина. Вот только этот поцелуй был омерзителен не из-за его факта, а из-за того, что я ощутил в нем: нечто далекое. Недопустимое. Я не просил судьбу, чтобы на месте этого человека был мой… возлюбленный! Это и есть измена. Так и выглядит она — измена. Факт чувств к кому-то другому — именно это и есть измена.        Нелегко заставить себя не думать о том, насколько я мерзкий, насколько легко позволил себе расслабиться и поддаться порыву. Я в тот день сбежал от препода, сверкая пятками, думал, как же наказать себя за проявленную слабость и глупость. Отвратительный — думал я о себе. Решиться заявиться к Назару вообще-то тоже не супер-легко, поэтому сделать это я решил после пар. Одной из последних была пара Доктора Зло, и у меня отлично получалось изображать блаженное неведение, пока лысый исходил паром от собственной злости и непонимания происходящего. Замечательно, конечно, не иначе, но изнутри грызли волки. Успокаивал и отвлекал только дерганный вид Степана Анатольевича, что этим только подтверждает — эта шахматная партия моя. А вот все потому что если ты старый мудак, то шансов подружиться с друзьями Назара — ноль, а иногда только они способны прояснить ебонь, которую иногда творит и думает Левин. Хотя… лучше ли я? Черт, снова я думаю про тот поцелуй, вспоминаю про тепло. Отвратительно.        Пара — отличное место пообщаться, и рассказав о своем ночлеге максимально тускло и избегая точных формулировок, в том числе пары мелочей, а именно того, что я остался на ночь у того, кого совсем недавно серьезно считал поехавшим, а теперь уж не думаю про его компанию настолько резко. В голове голос повторяет: «отвратительно». Стало быть, Назар, сейчас такой уязвимый, сидит там, в своей комнате, наверняка ноя о тяготах своей жизни под грустную музыку, ожидая своего принца (отвратительного меня?). Женя, в свою очередь, выслушал мой рассказ и изо всех сил постарался не лезть без мыла в этот омут, явственно ощущая, что на моментах, где рассказ сбивается, я что-то утаиваю. Стало быть, в этот самый омут я засасываю всех вокруг будто черная дыра, которая сейчас наверняка движется во вселенной к Питеру. Впрочем, вот уж кого засосало это болото по горло: Ася. Знала бы она только о моей измене… Что бы сказала? Направила бы изучить чувство эмоциональной близости с Димой или же… отругала?        Зато выяснилось, что у Жени абсолютный завал по учебе. Виктория сидела впереди и переписывалась в телефоне, как я узнал от Мухтара, с кем-то из своей семьи, поскольку у нее там какие-то жуткие проблемы. Что-ж, как только я разберусь с Назаром и своими проблемами (хотя бы особенно насущными), мне необходимо будет уделить время этим двоим. Забавно, как я, не заметив того, начал лояльно относиться к Виктории. Да и, признаться, времени, она проводит с нами больше, чем раньше.        — Ривкин, останьтесь.        Сраный урод, я тороплюсь. Особенно после вчерашнего. Возмутительно, что ему еще что-то от меня надо, после того, как он запорол мне спокойную семейную идиллию в перспективе с усыновлением и заключением брака в Вегасе. Или в Израиле… ведь получить гражданство в нашем случае не составило бы труда… а ЛГБТ браки там в порядке вещей…        А стоит ли следовать его указанию? Я сейчас его единственный ключик к тому, где этот дредастый вообще шляется. И я-то знаю, а вот говорить не буду. Какой я злой! Надо, пожалуй, успеть насладиться этим.        — Да-да, Степан Анал, — я кашлянул, — тольевич?        Мужчина сжал свои узкие ниточки вместо рта нормального человека, сделав еще явнее морщины, и почти испариной покрылся от возмущения. Я уперся тыльной стороной ладони о его стол, а другую руку положил себе на бок, изобразив невербальное превосходство, пока студенты проходили мимо. Пока внутри все еще грызли: чем я лучше того мальчика, который был влюблен в Назара, только в Назара, не мог и помыслить себя с кем-то еще.        — Где Назар? — тихий голос Степана Анатольевича нервировал — не сейчас, не хочу с тобой перекидываться фразочками с подтекстом ненависти именно сейчас, хоть бы все закончилось быстро. — Ты знаешь, где он?        — Конечно знаю, — я изобразил самодовольную улыбку, тряхнув головой, дабы поправить выбившуюся прядь своих волос.        — Где?        — В моей удобной, мягкой, приятной, — я говорил медленно, заставляя оппонента покашлять, — теплой и вкусно пахнущей кровати.        У него дернулся уголок губ и он обратил взгляд в пол, откинувшись на преподавательском стуле и сложив пальцы в замок на коленях.        — А если правду?        — А почему, — я манерно взмахнул ладонью, — он не скажет тебе сам? Не так уж, вероятно, и волнует его твое погрызанное молью мнение. Мне-то он, почему-то же, сказал…        — Не смешно, — сухо ответил он, кинув на меня злостный взгляд и я максимально наслаждался перспективой выводить его из себя. — Сам же не знаешь. Глупо притворяться, Андрей, вести себя как необразованный инфантильный ребенок. Столь же глупо что и пытаться меня поддеть.        — Ваше воспитание, которым так восхищаетесь, позволяет Вам иметь раздутое эго, из-за которого вы меня пытаетесь унизить каждую минуту наедине. Так уж вы уверены в том, что я вру? — черт возьми, не будь он социальным статусом выше меня, я бы пустил в ход кулаки, которые сжимаю до просвечивания костей.        — Как для еврея ты, вероятно, никогда не читал Торы. Глупо как раз таки говорить, что у меня плохое воспитание! Твои родители вообще хотя бы какие-то традиции соблюдают? Твой отец тебя хоть чему-то хорошему научил?        «Специально приплел их. Он знает. Знает. Он знает, что у меня с ними проблемы. Ебучий Назар, фильтровал бы иногда хоть базар». За родителей уж не стыдно и ударить преподавателя. Только бы не слышать про отца, только бы не слышать про воспитание…        — Ха, — усмехнулся я, делая вид, словно нашел что-то сверхинтересное на своих ногтях, пытаясь выдавливать из себя голос без дрожи, — смешно, когда столь пожилой человек продвигает свои привычные образы в массы.        — Почему нельзя просто ответить на вопрос о том, где он? — он встал со стула, устремив раздраженный взгляд мне в глаза, такой взгляд адресуют обычно перед дракой, но ему повезло — ну не могу ударить я его, не могу!        — Ты правда думаешь, что я скажу? — я продолжал скалиться кривой улыбкой, обратив взгляд на его нос, стараясь смотреть сквозь. — У него все хорошо, пока тебя нет рядом, если твой первичный вопрос подразумевал такой ответ.        — Не желаешь, — его веки дернулись в глупой попытке охладиться и вернуть контроль над диалогом, как и надомной, все еще студентом, — сделать пару докладов? Придумал тему для выпускной работы? Думаю, твои лекции написаны чужой рукой, будешь переписывать каждую тетрадь до первого курса, может будет чем более важным забивать голову.        — А вот злоупотребление своим положением может спровоцировать меня выдать тот факт, что у нас на курсе есть молодой человек, которого еще в двадцать лет препод начал принуждать к сексу за оценки и прочие привилегии, — проговорил я, со всей ненавистью и злостью, от которой едва не трясло, твердо глядя уже в глаза мужчине. — Пруфы имеются, если тебе интересно.        — Абсурд какой-то, — он сел обратно на свой стул, но полемику решил более не задерживать.        Он не знает точно, блефую ли я. Смешно видеть в его глазах ревность, собственничество и ненависть — потом что это все то, в чем обычно обвиняют меня. И правильно, что решает не рыпаться в мою сторону. Как минимум, я всегда знаю, какие скрины переписок могут подтвердить мои слова. И даже понимаю то, что теперь, возможно, за какую-то услугу, Дубровский подтвердит мои слова (отвратительно, Андрей, отвратительно), если даже не поможет с прямыми доказательствами. Какая-нибудь не очень стыдливая дамочка (Виктория, к примеру) может стать якобы предметом домогательств, одним из. Назар так и вовсе в полиции начнет как полоумный твердить, что у них там все по обоюдке и вообще любовь — это не то, что ожидаешь услышать от парня в России во время подобного скандала и его посчитают запуганным и морально травмированным студентом. Мне от всего этого выгода конечно сомнительная, ведь при любом сочетании — все нити идут ко мне. Я это понимаю, а также то, что на любую коммуникацию с Назаром после мне придется не рассчитывать. Но! Степень моей отчаянности и безбашенности Степан Анатольевич не знает и предположить наверняка что-то не может, даже если будет судить по тому, что рассказывал Левин. Есть ли причина портить Степану жизнь? По сути во всем виноват Назар, он яблоко раздора. А у нас, с двух сторон поля, есть много общего. Я точно знаю, что Ася считает нас обоих проигравшими. Дмитрий, тот что Дубровский (отвратительно, сколько можно себе повторять!), ничего против не говорит, но боится отчего-то не за свое благополучие, а за мое. А может врет. Не знаю… Господи, до чего же я отвратительный…?        Солос скрипнул зубами от ненависти, и показал мне на дверь, добавив, что если я правда хочу использовать козырь с домогательствами, мне стоит поторопиться, а то Назар так успеет закончить университет и я уж точно окажусь не у дел. Ну посмотрим, кто из нас будет «не у дел».        Я вышел из аудитории и получил сообщение от Аси: Хотела сказать тебе еще кое что, но подумала, что ты и сам понимаешь. Но вдруг ты сам это все-таки не понял. Не пора ли идти дальше? Я имею в виду, что тебе правда стоит его отпустить.        Я остановился. Возможно, она была права. В голове вновь вспыхнул образ Димы. Нет-нет-нет, это просто была слабость, буду старательно убеждать себя в этом, пока не получится окончательно. Я напечатал быстрое «да, я понимаю, надо бы», и заказал такси к адресу Назара.