Glass of Glass

      Как определить, что в моей комнате наступила ночь — я иду к рабочему столу именно брата, а не к своему, запираю дверь в свой мир и включаю на компьютере песню, что мы всегда слушали в машине, когда ездили вчетвером: я, мой брат, Сынмин и Джисон.       Так и сейчас. Я усаживаюсь с ногами в небольшое, но удобное кресло, отключая наушники и откладывая их в сторону, включаю музыку почти на полную громкость, чтобы оглушала и не давала вникать, полностью погружаясь в свои мысли. Конечно же, совсем отгородиться не получается, влага уже наверное тоже по привычке вытекает из глаз.       Достаю любимую, потрёпанную временем и любопытными людьми, тетрадь, где, пролистывая, можно заметить кучу разных, подобных комиксам, мордашек. Джисон часто рисовал там, оставляя не только в памяти, но и на бумаге наши приключения, шутки и истории в общем. Неспешно переворачивая тонкие листики, ворошу прошлое, добиваясь того, что все эти моменты проскальзывают перед помутневшими от слёз глазами. Кое-где даже оставлены цитаты нашей дурной компании. Я всё ещё не могу вспомнить, как Минхо попал в нашу троицу, хотя разница у нас с ним всего два года, но он влился так, будто все мы ровесники. Так было ровно до тех пор, пока он не начал встречаться с Чаном. Именно в тот момент он начал пропадать из наших тусовок, а соответственно и из этой тетради. Теперь брат выпадает ещё и из моей жизни.       Болезненные мысли давят всё больше, усиливаясь под влиянием песни на фоне, и я вынуждаю себя переключить на что-то полегче, что хранит в себе не так много общих воспоминаний.       Телефон оказывается в руке как-то неосознанно, и я уже набираю номер Джисона, хотя прекрасно знаю, что мне никто не ответит. Звоню поочерёдно Хану и Мину, слушая по несколько минут пустые гудки. Скоро их номера отключат совсем, и тогда я потеряю надежду непонятно на что. Но я всё ещё жду, что на том конце мне ответит родной голос, а на фоне будет ещё один не менее родной смех, и я вновь буду возмущаться, что они там веселятся без меня, а потом окажется, что они стоят под моим домом и лишь ждут, чтобы я наконец вышел. Только этого не происходит… — Феликс!       Мать врывается в моё личное пространство слишком резко, что в принципе удивительно, ведь с момента произошедшего она ни разу не заходила в нашу с братом комнату, предпочитая докрикиваться до меня с первого этажа, но в этот раз всё оказалось сложнее, ибо музыка громче прежнего. — Какого чёрта я должна срывать голос, чтобы ты наконец отозвался? — Я не слышал, мам.       Мама всегда была строга к нам с Минхо, но теперь, когда брата нет рядом, она срывается на мне за двоих. Неприятно, да, но приходится терпеть. Ради Минхо.       Откладываю телефон в сторону и приглушаю музыку, чтобы ещё сильнее не нервировать маму, тем более, если она заметит моё занятие, то снова будет скандал, а для этого настроение сейчас совсем не то. Приходится украдкой прикрыть тетрадь, которая вообще чудом оказалась у меня от матери Джисона в день похорон. — Мне звонил твой классный руководитель, так что завтра ты идёшь на занятия. — Я не пойду, мам. — Нет, ты пойдёшь! — глаза матери превращаются в презрительные щёлочки, а руки упираются упрямо в бока, и я несдержанно закатываю глаза, предчувствуя то, что сейчас начнётся. — Ма, нет! Ты меня вообще понять не хочешь? Да я сам сдохну там без… Мам, я сказал нет. — У тебя экзамены вообще-то. И не сдохнешь ты там, у тебя много друзей помимо Сынмина и Джисона. — У меня нет больше друзей! — кричу я, теряя над собой контроль совсем.       Тяжёлое дыхание, в ушах звенит, и, кажется, мать сейчас настроена также, вот только даже если она будет считать, что последнее слово осталось за ней, то я всё равно сделаю по-своему. В крайнем случае я просто запрусь у себя в комнате, уверен, Минхо сделал бы точно также. — Замолчи сейчас же!       Звонким шлепком и жгучей болью остаётся пятерня матери на моей щеке, оставляя меня задыхаться. Она за всё детство ни разу руки не подняла ни на меня, ни на Минхо, но теперь это переходит все границы, учитывая ещё и её следующие слова: — Ты только о своих дружках и думаешь, а о брате родном — нет?! Он, в отличие от этих парней, жив. Ты хоть раз сходил к нему?!       Понимание того, что в данной ситуации гораздо проще самому сбежать, нежели заставить мать уйти из комнаты, вынуждает меня подхватить несколько вещей, что первыми попадаются мне под руку, и, обойдя взбешённую женщину за метр, выскальзываю за дверь и прямиком бросаюсь на улицу, чтобы подальше от неё, подальше от этого места. Если не навсегда, то хотя бы на время.       Музыка в наушниках сама ведёт меня к утёсу в небольшом лесу, что лежит между моим домом и домами Сынмина и Джисона. Там мы часто проводили время вместе, втихаря сбегая из дома, чтобы в очередной раз послушать новый альбом любимой группы и поваляться на огромных сломанных деревьях. Минхо тогда часто оставался в нашей комнате, чтобы прикрыть меня если что, а мы едва ли не до полуночи смотрели на звёздное небо, которое являлось крышей нашего собственного жилища. И правда ведь говорят, что дом — это не место, это люди. И мои люди теперь все исчезли.       Когда я всё же решаюсь вернуться к себе, наручные часы показывают уже давно за полночь, поэтому я даже не надеюсь, что входная дверь окажется незапертой; тогда, стоя на порожке, я гремлю ключами и стараюсь как можно тише войти, дабы остаться незамеченным. Получив возможность вновь побыть наедине с собой в родной комнате, я запираю дверцу, теперь уже точно показывая отрицательный ответ на поход в школу. Мне больше нечего там делать. Я один остался во всём мире.       Тетрадь Джисона снова оказывается в моих руках, опять те же картинки из прошлого, но на этот раз я открываю одну из свободных страниц, беру первый попавшийся карандаш и пытаюсь вывести похожие мультяшные черты лица, но всё идёт из рук вон плохо. Стержень несколько раз ломается, оставляя за собой нестираемые точки и полоски, портящие рисунок, потом, благодаря нервам, меня начинает трясти, и силуэты получаются неровными, резкими. Тогда я отбрасываю карандаш в сторону и пытаюсь вырвать зря потраченный листок, но только лишь я дёргаю, на сгибе кисти остаётся довольно глубокий порез от бумаги, и я замечаю выделяющуюся кровь, что, скопившись у краешка, падает на так и не вырванный лист. Я вздыхаю, закрывая тетрадь и откладывая её на стол, понимая, что все мои попытки тщетны. И с мыслью «Добро пожаловать в мир кошмаров, Феликс!», я откидываюсь на постель, игнорируя лучи поднимающегося над горизонтом солнца.