Glass of Glass

      После возвращения Сынмина, всё будто бы стало на свои места. Разговор об их с Чонином прошлом был коротким, ведь мелкий и так мне уже всё рассказал, а мой друг лишь извинялся долго за то, что скрывал от нас с Джисоном их отношения, но мы отнеслись к этому с пониманием, ведь это их личное, и такие вещи не следует выносить на всеобщее обозрение даже для друзей.       Следующим шагом было появление Сынмина перед моим братом, который в принципе уже свыкся с нашим общим сумасшествием в виде призраков наших друзей. На самом деле тут уж больше удивился сам Ким тому, что Минхо тоже может их видеть, а не только я. Он честно сам рассказал, где пропадал всё это время, тем не менее оказалось, что он просто наблюдал за нами сверху, ревновал из-за Чонина и не решался появляться перед нами, ведь мог этим сделать только хуже, так он считал. — Я, конечно, очень люблю своего брата во всех смыслах этого слова, но он должен получить люлей за то, что так нагло распускает руки, — скрестив руки на груди, сурово произнёс Сынмин, пока мы одним из вечеров сидели как обычно у моего брата на квартире, когда Чан отсутствовал из-за работы. — И как же ты собираешься это сделать? — Легко и просто. Видите ли, у моего брата очень насыщенные сны, думаю, он не будет против, если я в них немного поприсутствую и повзаимодействую с ним. — Надеюсь, он останется жив? — у меня после таких слов мурашки по спине пробежались, ведь насколько я помню, видеть умерших во снах — не самый добрый знак. — Конечно. Надеюсь, он даже счастлив будет после этого. — Оу… Оу! — мы с Минхо понимающе переглянулись, стараясь скрыть ухмылки на наших лицах за баночками колы.       Теперь мои будни приобрели какой-то оттенок своеобразности и постоянства, в моих днях теперь есть какое-то расписание, которому я непроизвольно придерживаюсь. Определённый плюс этого расписания — я не вижусь с матерью почти совсем, но вижусь всё время с теми, кто мне точно дорог. А минус в этом расписании — Чанбин. Хотя его уже и минусом-то назвать сложно. Я настолько привык к его мрачному существованию, что уже просто игнорирую все его колкости в мою сторону. — Феликс, на завтра какие планы? — по привычке спрашивает Минхо перед моим уходом. — Тебе пора бы записать мой распорядок каждого дня, хён, — усмехаюсь я. — Иду в школу с Чонином, потом сразу к тётушке Со, а потом к тебе. Или мне не приезжать завтра? — Приезжай, конечно. У Чана пока на меня планов нет. — Вот и замечательно!       Всё вроде бы стало на свои места, меня всё устраивает, почти всё. Походы к тётушке Со мне нравятся больше, чем общение со своей матерью, которая наотрез отказывается понимать меня и мои чувства, зато тётушка прекрасно с этим справляется, выслушивая меня и делясь своими мыслями. Чанбин сидит с нами на протяжении всего того времени, что я провожу с его мамой, будто бы боится оставить нас наедине, но в разговорах участвует только тогда, когда его окликают, предпочитая чтение своих умных книжек.       Экзамены стремительно приближаются, и я уже смирился с тем, что завалю математику, ведь братец моего лучшего друга отказывается помогать наотрез, хотя, предложи он мне помощь, я бы не отказался. Честно, Чанбин не такой уж и плохой человек, он может быть добрым и весёлым, но, видимо, не сейчас, когда погиб его брат, а потенциальный виновник сидит с ним в одной комнате. Я бы очень хотел сделать всё, чтобы наладить с ним отношения, но не рискую первым открывать рот в его сторону. Кстати, тётушка также делает всё возможное, чтобы дать нам шанс поговорить без посторонних, однако всё тщетно. — Феликс, дорогой, осталось не так уж много времени до экзаменов; как твои успехи с математикой? — вновь спрашивает мама моего друга, пока мы пьём чай и ждём, что Чанбин вернётся из своей комнаты, ведь он только что пришёл из школы. — Вы прекрасно знаете, что никак, и сдавать буду в следующем году, тётушка, — уныло жму я плечами. — Как раз поднакоплю на репетитора. — Глупости говоришь! Попробуй сдать в этом году, попроси Чанбина о помощи ещё раз. — Но он уже не раз мне отказывал, я не хочу его снова просить. — Раз он не хочет сам помогать, то возьми у него какую-нибудь книгу, вдруг поможет, — настаивает она на своём. — Иди, попроси прямо сейчас, пока он в комнате.       Мне остаётся лишь удручённо кивнуть и встать с уютного дивана, оставив так и недопитый чай на столе. Хочется идти как можно медленнее, но ноги несут в комнату с чёрной аурой почти бегом, а руки тянутся постучать в дверь. Неужели я так хочу с ним подружиться? Я стучу, но мне никто не открывает, поэтому давлю на дверь, и она спокойно открывается, показывая мне пустое пространство перед собой. — Чанбин? — осторожно зову, но в ответ привычная тишина, и я позволяю себе войти внутрь и немного осмотреться.       Часть, что ранее принадлежала Джисону, сейчас непривычна пуста и чиста, что ему совсем не соответствует, а вот половина Чанбина сейчас состоит в полнейшем бардаке, как никогда раньше: книги разбросаны не только на рабочем столе, но и на кровати и по полу, ручки вперемешку с карандашами рассыпаны повсюду, поэтому не удивлюсь, если он их ищет, тетради размалёваны, будто он пытался расписать не пишущий стержень, вот только чернила в лучшем виде впечатались в бумагу, поэтому вариант отпадает. Это больше похоже на способ избавиться от агрессии, ведь я знаю, что это такое, тоже всё громил и ломал на своём пути.       Подхожу к столу Чанбина, стараясь немного прибраться и сложить книги в стопочку, а канцелярию в одну кучку, параллельно выискиваю взглядом учебник по математике, способный хоть что-то отложить в моей голове, но выходит так себе, ведь книг по математике тут море, почти все, если быть точнее, но каждая из них выглядит слишком заумно, поэтому мне не кажется хорошей идеей брать что-то. Всё равно все эти сложные фразочки теорий и разные формулы ни под каким предлогом не останутся в памяти, даже если зубрить буду. Подхватывая последнюю книгу, чтобы положить её поверх остальных, замечаю, что изнутри выпадает пополам сложенный лист, который оказывается фотографией Чанбина с братом с последнего дня рождения Джисона. Чанбин здесь в кои-то веке улыбается, счастливый такой, обнимает младшего за шею одной рукой, а второй оттягивает его щёку пальцами. Начинаю невольно улыбаться, даже не замечая, что в уголках глаз уже скопились слезинки, но как только я тянусь стереть влагу, за моей спиной раздаётся тяжёлый топот ног, а после этого ещё и подобие рычания самого Чанбина: — Какого чёрта ты забыл в моей комнате, упырь?!       Я успеваю лишь обернуться и выронить ту самую фотографию, что ещё мгновение назад держал в руке, прежде чем Со хватает меня за грудки, грубо припечатывая к стене, из-за чего у меня мгновенно начинает болеть ударенный затылок и позвоночник. — Твоя мама… Чанбин, она сказала взять у тебя книгу по математике… — пытаюсь объяснить, но получается не очень, так как холодное дыхание парня ощущается на моём лице, и мне не хватает смелости, чтобы не зажмуриться от страха. — Тогда в чём проблема была попросить у меня? — Тебя не было, я лишь… — Лишь рылся в моих личных вещах и трогал своими руками, руками убийцы, то единственное святое, что осталось у меня от брата?! — его тон понижается, а рычание становится всё более естественным и устрашающим. — Она выпала, Чанбин, я не- — Заткнись, убийца! Я не желаю видеть тебя в этом доме больше. Ты же понимаешь, что я имею ввиду? Моя мать слишком слаба, так что её можно легко отправить на тот свет, а ты не стоишь ни минуты её жизни, которую отнимаешь ежедневно, если не заметил. Ты и твой чёртов брат, раз земля вас всё ещё носит, и почему-то вы не сдохли вслед за Джисоном и Сынмином, то вы должны быть заперты за решёткой.       Я выдерживаю полминуты молчания, пытаясь вникнуть в его слова и решить, чем стоит ответить, но в голове находится не так уж много фраз. — Так значит, мы не должны жить? — Конечно, нет. Вам же не хватило смелости и совести последовать за ними. — Ты ничего не знаешь, Чанбин, — я умудряюсь собрать в себе все силы, чтобы оттолкнуть от себя злого братца Джисона и сделать шаг в сторону двери. — Но если это говоришь ты, брат моего лучшего друга, то наверное ты прав.       Глаза до боли сухие и взгляд мутный, что не видно больше половины, но я скорее всего просто уже до автоматизма хорошо знаю строение этого дома, что могу с лёгкостью сбежать по ступеньками, не задевая половиц и стен, но у какого-то прохода я нарываюсь на тётушку Со, и то понимаю, что это она, лишь когда слышу вскрик и звон разбившейся посуды. На ходу бросаю извинения, хватаю куртку с рюкзаком и несусь на улицу, наспех обуваясь. — Феликс, постой! Если вы поругались, то это нормально, пожалуйста, не уходи! Ты же знаешь Чанбина, он никогда не следит за своими словами, не принимай их так близко к сердцу! Феликс, ты не убийца, слышишь? Возвращайся как успокоишься!       Я слышу целую смесь голосов в своей голове: это и тётушка, кричащая из распахнутой двери дома, и Джисон с Сынмином в моей голове. Поэтому я решаю полностью абстрагироваться от мира, втыкая наушники в уши и включая на полную мощность самую агрессивную музыку, что только есть у меня. Дорога домой благодаря бегу сокращается в несколько раз, а лёгкие наровят вылететь наружу от ещё одного шага, но останавливаться я не собираюсь. Успеваю сделать несколько спасительных глотков воздуха только когда оказываюсь в своей комнате, вслепую роясь в аптечке брата, выхватывая оттуда знакомую баночку, и лечу обратно на улицу вновь по знакомой дорожке.       Любимая полянка, родная для нас с друзьями, не встречает приятным свечением как обычно, а ветки высохших деревьев не особо радушно впиваются в открытую кожу, оставляя за собой довольно глубокие царапины, что сейчас в порыве эмоций не так уж и ощущаются. Это меня поглощает тьма.