Glass of Glass

      Умирать — это очень странно. Все чувства отключены, будто бы ты просто летишь в темноте неизвестно в какую сторону и нет никакого света в конце тоннеля, вообще нет ни капли просветления. Пустота, и ничего больше.       Потом внезапно включаются голоса с разных сторон и глушат, не могу расслышать никаких отдельных фраз, различаю лишь принадлежность голосов. Я слышу в первую очередь Минхо — человека, которым я наверное больше всего дорожил и ценил в жизни. Потом Джисон и Сынмин, их плач, такой же надрывный, как был у меня, когда я узнал об их смерти. И самое странное слышать в этой какофонии звуков голос Чанбина. Возможно это из-за того, что он был последним, кого я видел в своей жизни, но я совершенно не против услышать его на прощание. Мне бы очень хотелось, чтобы он простил меня, даже если моей вины нет. Может быть я получу прощение уже после смерти? Буду рад даже этому.       Внезапно меня сгибает пополам, словно живот пронзают тысячами кинжалов, а потом все они по очереди выходят через рот, царапая глотку и дыхательные пути. Думаю, стоит потерпеть, ведь ещё немного, и я совсем перестану что-либо ощущать.       Не знаю, как тут измеряется время, но мне кажется, что проходят часы до того момента, как меня вновь окутывает бесчувственная тьма, и я, подчиняясь ей, закрываю глаза, не силясь больше ничего пытаться разглядеть и найти путь. Однако поток мыслей отключить не получается, и я рассуждаю с волнением о том, что будет, когда я открою глаза, что и кого я смогу увидеть помимо тьмы. Я бы желал увидеть Сынмина и Джисона рядом, чтобы иметь возможность извиниться перед ними за то, что не смог разделить с ними свою полноценную жизнь, но надеюсь, что мы хотя бы на том свете сможем быть вместе, как это было ранее. А чем занимаются после смерти? Или же я смогу потом переродиться? Столько вопросов, и мне любопытно, немного страшно, но заинтересованности в неизвестности гораздо больше, поэтому думаю, что стоит досчитать до ста, и я открою глаза. Один. Два. Три.       Неужели жизнь после смерти и правда существует? Я смогу жить в определённом смысле, общаться с другими? Я хочу знать всё о жизни на земле, приглядывать за братом и Чонином, если будет такая возможность. Восемь. Девять. Десять.       Но ведь говорят, что самоубийство — один из самых тяжких грехов, а таким как я уготовлен отдельный котёл в Аду. И я туда попаду? Сколько мне нужно будет искупать свой грех? Вот это реально страшно. Двадцать. Двадцать один. Двадцать два.       А дают ли второй шанс? Но вряд ли я бы хотел оказаться в том же месте и в то же время, когда покончил с собой. Может быть только если Джисон и Сынмин живые оказались бы рядом со мной, тогда, возможно, я бы согласился. Сорок два. Сорок три. Сорок четыре.       Как же страшно. Пронизывает холод и хочется всеми силами замедлить мысленный счёт, но я же сам себе пообещал, значит, обратного пути нет. И куда же делось всё то любопытство, что ранее управляло мной? Семьдесят шесть. Семьдесят семь. Семьдесят восемь.       Если я собираюсь открыть глаза, то стоит проверить, смогу ли я вообще хоть что-то сделать собственным телом, ведь на данный момент не могу чувствовать ничего: ни рук, ни ног. Пора запускать работу нервных окончаний, и я пытаюсь заставить себя согнуть хотя бы палец. С трудом, но он чуть дёргается. Девяносто. Девяносто один. Девяносто два.       Теперь я начинаю чувствовать себя. Меня пронизывает вновь та боль в животе, что я ощущал, когда был в той тьме, те же кинжалы, что режущими движениями опаляли глотку. Девяносто восемь. Девяносто девять. Сто.       Глаза распахиваются с огромным трудом, будто мне на веки вылили ПВА-клей, а сверху посыпали блёстками, потому что, пытаясь присмотреться, я на свету вижу лишь блики, никаких определённо-чётких очертаний, только отблески. Знаете, так бывает, когда смотришь на солнце в воду. Также слепит и хочется закрыть глаза обратно. Но я пытаюсь моргать, чтобы хоть как-то восстановить себе зрение, желая увидеть мир вокруг, если он есть. Прозревая потихоньку, я вижу перед собой просто белое пространство, а потом постепенно обнаруживаю себя в горизонтальном положении. Пытаюсь собрать мысли в кучку, передвигаю взгляд, и это место становится мне неожиданно знакомым.       Тот свет, о котором все так говорят, и правда выглядит как съёмная квартира Минхо и Чана? Или это просто такая издевательская месть за все мои согрешения? И почему, умерев, я могу ощущать боль во всём теле, а особенно на сгибе правой руки? Я думал, в случае смерти все чувства отключаются, а тут будто бы наоборот — обострились. — Феликс, братишка, — взволнованный голос Минхо рядом, и я перестаю вообще что-либо понимать. — Эй, слышишь же меня?       Я так и не умер? Почему Минхо здесь? Почему я в этой квартире? У меня в голове тысячи вопросов, на которые хотелось бы получить ответы незамедлительно, но сейчас нужно бы дать брату знак, что я могу слышать его. — Х-хён… — изо рта вырывается какой-то невнятный хрип, и я сам себя пугаюсь. — Тише, Ликс, только без резких движений, — едва ли не шёпотом говорит Минхо, и я чувствую его осторожные поглаживания по моему плечу. — Чанбин, подай воду, пожалуйста.       Чанбин? Это ещё что за шутки? Почему он здесь? Кажется вопросов из тысячи становится вдвое больше, и моё терпение подходит к краю, поэтому если они сейчас всё сами не расскажут, то я буду кричать своим разодранным горлом и пугать всех соседей предсмертным хрипом.       Минхо насильно вливает в меня воду, но после этого я понимаю, что ко мне возвращается возможность нормально говорить и дышать. — Хён, объясни, пожалуйста, — всё ещё с хрипотцой, но уже более членораздельно прошу я, а он горько усмехается и садится рядом со мной на диван. — Вообще-то это я тебя должен просить всё рассказать, ты так не думаешь? — он косится на Чанбина, что угрюмо сидит в кресле, положив свой острый подбородок на сложенные ладони, дожидается, когда тот кивнёт, и начинает говорить. — Джисон и Сынмин первыми сказали мне, что ты решил покончить с жизнью. Я не верил до последнего, честно. Потом Чанбин мне позвонил с твоего телефона, сказал, что нашёл тебя в ужасном состоянии в лесу. Он вызвал скорую и попытался сам промыть тебе желудок, но воды было слишком мало. Я дал ему этот адрес, чтобы вместо больницы тебя привезли сюда, вроде бы потом тебя привели в чувство, но ты был без сознания больше чем полдня, и мы заволновались. Чан скоро приедет, обещал привезти лекарства и вещи из дома, так что пока останешься тут.       Он всё довольно сбивчиво рассказал, что вопросы также остаются на своих местах, но у меня не так много сил, чтобы что-то выспрашивать дополнительно, да и сам Минхо аккуратно поднимается, бубнит что-то про крепкий сладкий чай и направляется на кухню. Перевожу взгляд на Чанбина. Почему-то я сейчас очень рад, что он здесь, хоть и не очень понимаю, почему. Я долго смотрю на него, встречаюсь с ним взглядом, и его глаза темнеют, в них видно волнение и бессменную тьму. — Мать отчитала меня, — внезапно говорит он, не отводя взгляда. — Ей стало плохо, и я хотел найти тебя, чтобы самолично оторвать тебе голову. Потом я получил твоё сообщение. Правду сказать, я удивлён, что мой номер у тебя ещё сохранился. До сих пор не знаю, верить ли тебе, хотя Минхо подтвердил твои слова, но извиняться перед тобой не буду. Я знал, что ты часто ходишь на ту полянку, поэтому не ошибся, обнаружив тебя там. Ты напугал меня… Ну и какого хрена ты сейчас плачешь, мелкий?       От этих слов я дёргаюсь, не понимаю, когда слёзы успели скатиться по моим щекам, ведь глаза были сухими ещё пару мгновений назад. Чанбин оказывается рядом внезапно, пока я пытаюсь дрожащими и ослабевшими руками стереть влагу, но он это делает сам, тыльной стороной ладони проходясь по увлажнившейся коже. — Я думал, ты и правда хотел моей смерти, — шепчу, хмурясь от немного режущей боли в горле. — Так и было. — Значит, ты спас мне жизнь, чтобы убить меня самостоятельно?       Чанбин усмехается не особо весело, поправляя немного сползший плед. — Заманчивое предложение. Дай мне время, чтобы обдумать его.       Чувствую холодок по коже, но усмешка постепенно превращается в неуверенную, всё ещё мрачную улыбку, и меня понемногу отпускает. — Ты не уйдёшь? — с неловкостью и даже каким-то страхом в голосе спрашиваю я. — Не сейчас, а что ты хотел? — Поговорить. — Отдохни для начала, а потом уже будете выяснять отношения, — строго говорит Минхо, врываясь в наш разговор и отгоняя Чанбина от меня. — Выпей чай, а потом ещё поспишь. Я разбужу тебя, когда надо будет принимать лекарства.       Я не в силах сопротивляться, поэтому выпиваю под строгим надзором своего брата половину кружки крепко заваренного чая. Устраиваясь поудобнее, дожидаюсь, когда Чанбин выйдет на балкон позвонить маме, и тогда задаю Минхо ещё один интересующий меня вопрос: — Джисон и Сынмин. Я их не вижу. А ты? — Нет, они не появлялись после новости о твоей смерти, — качает он головой.       Я пытаюсь обдумать всё, но чувствую как меня вновь уносит в страну сновидений, поэтому даже не сразу замечаю, что Чанбин вернулся в своё кресло, а брат опустился на пол возле дивана, откинувшись на него спиной. — Минхо, почему я не умер?       Я понимаю, что застал этим вопросом его врасплох, когда начинаю считать секунды его молчания. — Может быть потому, что слишком многим ты нужен здесь живым, нет?       Задумавшись над ответом, я всё же засыпаю.