Glass of Glass

*спустя две недели*

      Мать закрывает дверь за моей спиной всё ещё нервно подрагивая. Судебное заседание длилось слишком долго, и мы с ней выживали на одной воде и ободряющих взглядах Минхо, находящимся рядом с адвокатом Со. Эти несколько часов дались нам ещё тяжелее, чем предыдущий месяц ожидания самого суда.       Выуживаю из кармана упаковку салфеток, протягиваю её маме и достаю одну себе, дабы избавиться от испарины на лбу и неприятного ощущения прилипшей розоватой чёлки. Мама благодарно смотрит на меня, забирая всю упаковку и удаляясь в сторону уборной, однако одному надолго мне остаться не дают. Буквально через минуту ко мне подбегает Чонин и вешается на мне как ни в чём не бывало. — Хён, ты как? — он суёт мне в руку какой-то злаковый батончик, и, хотя я не чувствую особого голода, сразу же открываю и откусываю. — Как видишь, вполне жив, — улыбаюсь я более спокойно. — Ты пропускаешь школу вообще-то, ничего? — Ой, да брось, — отмахивается он. — Там просто подготовительные занятия, я ничего не пропускаю. Тем более, я же должен узнать лично, будет ли наказан настоящий виновник смерти моего брата или нет. Это мне важнее. — Да, тогда ты прав.       Он обвивает меня за талию двумя руками и укладывает свой подбородок мне на плечо, и в этом жесте не чувствуется ничего романтичного, просто дружеская поддержка, в которой я сейчас очень нуждаюсь. Торопливо дожёвываю батончик, понимая, что уже все мучения закончены, и по идее я должен расслабиться, но чего-то всё же не хватает для полного спокойствия. — Феликс, что за телячьи нежности? — раздаётся насмешливый голос со стороны двери, и рядом оказывается Чанбин, в чьей улыбки нет особой радости. — Извините, что прерываю ваше тайное свидание. — Боже, Чанбин, ты серьёзно? — настаёт моя очередь закатывать глаза, чему я успешно научился у Со за то время, что проводил с ним, пока готовился к экзаменам. — Мы с Чонином друзья и на этом всё. — Мне как-то не особо интересно, — хмыкает он и складывает руки на груди. — Да он просто завидует, — с ослепительной улыбкой говорит младший и всё же убирает от меня руки. — Не ревнуй, Чанбин-хён. Я ещё пока жить хочу, а от твоего взгляда становится холодно, как в морге. — Я не ревную! — шипит он, делая шаг в сторону макнэ нашей небольшой компании, а тот лишь лыбу давит.       Мне остаётся скрывать улыбку за кулаком. Вот и моё расслабление подошло. Если тогда я говорил, что после сна осталось только наваждение, то ошибся, ибо наши занятия пошли на пользу не только моим знаниям математики и другим предметам, но и нашим отношениям, которые превратились во вполне себе тёплые, дружеские, чему тётушка Со нарадоваться не может до сих пор. Конечно, Чанбин продолжает закатывать глаза на некоторые мои выходки, а иногда даже и рычать, но я вполне с этим свыкся, даже улыбаюсь на это смелее.       Я совсем не рассчитываю на что-то большее, ведь Чанбину и так тяжело далось принять меня в качестве друга, так что быть его парнем мне наверняка не суждено. Если после всего этого мы перестанем видеться, ведь подготовка к экзаменам мне больше не нужна, то будет проще, и я перестану думать об этом, несмотря на то, что мы продолжим пересекаться в школе или у него дома, когда я буду приходить в гости к тётушке. — Это всего-лишь отговорки, мистер Со Чанбин, — продолжает его бесстрашно подначивать Чонин, даже не пятясь. — Брось, Нини, Чанбин ведь никого не любит, кроме своей семьи, а если ты правильно помнишь, то мы в её границы не включены, — я осторожно обнимаю младшего за плечи и притягиваю к себе, хотя не факт, что ему так будет безопаснее. — Эх, — трагично вздыхает он. — А ведь Джисон меня за брата своего считал. — Как и меня.       Эти слова цепляют Чанбина, и он останавливается на месте, поджимая губы. Однако ответить ему нечего, да и нет такой возможности. — Мальчики, вы можете наверное уже потихоньку домой идти, — моя мама возвращается к залу, где проходило слушание. — Чанбин, твой отец ещё в зале? Я бы хотела поговорить с ним об оплате. — Да, он должен быть сейчас всё ещё с Минхо, — он кивает в сторону двери, от которой мы так далеко и не отошли. — Там нужно некоторые бумажные дела завершить. И кстати, я сомневаюсь, что он возьмёт с вас деньги, так что можете зря время не тратить.       Мать что-то ещё бормочет о том, что вообще-то такая работа очень дорогая и она сомневается, что даже благодаря нашей дружбе услуги опытного адвоката обойдутся нам даром, и проходит в зал. Чанбин торопливо прощается с нами и следует за ней, а мы с Чонином пожимаем плечами и выходим на улицу, где воздух всё ещё свежий, несмотря на жару. Мне приходится расстегнуть верхнюю пуговицу белоснежной рубашки, чтобы получить дополнительную возможность дышать. То же самое проделывает и Чонин, облегчённо выдыхая и улыбаясь, ладонью проводя по вишнёвым волосам, отбрасывая чёлку назад. — Вроде бы два месяца прошло, — нарушает тишину макнэ, пока мы неспешно шагаем в сторону остановки. — А кажется, будто бы это был год. Столько всего за это время успело произойти, что сейчас ощущение, словно всё замедлилось. — И правда. Я успел и к психологу попасть, и на том свете почти побывал, и прошёл экспресс-обучение по математике. Я столько вещей и за год не делал, — смеюсь и чувствую, как тяжесть с сердца потихоньку уходит. — На том свете? — переспрашивает Чонин. — Ну, помнишь, когда я заболел и пропал на пару дней? Вот тогда считай, что я был на том свете.       Он недоверчиво смотрит на меня какое-то время, а потом отворачивается с лёгким кивком, и я понимаю, что он мне поверил. Ведь я так и не решился рассказать ему о своей попытке самоубийства, чтобы ещё сильнее не портить психику ребёнку, да и Чанбин с Минхо наказали не распространяться об этом. Вряд ли, конечно, я бы сам смог кому-то что-то об этом сказать. — И я так посмотрю, что с Чанбином вы успели очень даже поладить, — внезапно говорит Чонин. — Между вами что-то определённо есть. — Что между нами может быть? — смеюсь я и отмахиваюсь. — Наши отношения даже дружбой сложно назвать. — Ну, конечно, вы оба всё отрицаете, — он подозрительно щурит свои лисьи глазки.       У нас и в самом деле не было времени, чтобы попытаться стать даже друзьями. Ведь Чанбин взялся за меня с того дня, как мы оба вышли в школу, и тогда я начал пропадать в доме Со до позднего вечера, возвращался уже тогда, когда мать спала и не могла задать никаких вопросов. Бин не давал мне отдыха, постоянно что-то объяснял, заставлял решать какие-то задачи и примеры. Конечно, самое приятное было тогда, когда Со видел, что мне определённо нужен перерыв, он сам заваривал мне чай и приносил в его комнату, где мы и занимались постоянно. А одним вечером я настолько устал, что уснул, пока он ходил поговорить с мамой, оставив меня один на один с двадцатью уравнениями повышенной сложности. Самое удивительное, что он не стал будить меня, даже переложил на кровать Джисона и накрыл пледом. Благо, тогда были выходные и я смог выспаться, хотя на утро мне всё же пришлось прорешать всё, что осталось с ночи.       Конечно, эти две недели были очень сложными для меня, но тем не менее, эти дни оставили за собой очень даже приятный оттенок на моей потускневшей за два месяца жизни. Ведь я начал общаться с теми, с кем никогда особо близок не был. Та же мама: мы никогда не разговаривали по душам, да и в принципе наши разговоры дольше пяти минут не длились, а после моей попытки самоубийства я решился с ней заговорить просто так, ни о чём. Сказать, что она была удивлена — ничего не сказать, даже отвлеклась от чтения своего какого-то занудного не особо популярного романа. После этого я подходил к ней всегда, когда у нас была возможность для разговора.       Оставшаяся часть пути до дома проходит в беззаботной болтовне, и Чонин так счастливо улыбается, что я чувствую облегчение. И всё же один вопрос не даёт мне покоя, поэтому, когда мы уже подходим к моему дому, я озвучиваю его. — Чонин, а ты видишь во сне Сынмина? Ну или Джисона? — Сынмин мне снится каждую ночь, — охотно отвечает Чонин, а потом немного смущается, пряча руки в карманы чёрных брюк. — Я не хочу просыпаться, потому что ощущения те же, что были в реальности. — Оу, что ж, — я прокашливаюсь. — Может тогда пойдёшь и попробуешь поспать? — Возможно. А ты их видишь? — Нет, с тех пор как я заболел, не вижу. — Может это и хорошо? Ведь, насколько я знаю, видеть во сне умерших — плохая примета. — Не знаю, но я был бы рад их увидеть снова.       На этом мы с ним прощаемся, крепко обнимаясь, а потом я сразу же поднимаюсь в свою комнату, падая на кровать и отбрасывая пиджак, что всю обратную дорогу из-за жары нёс в руках. Прикрываю глаза руками и, удивительно, больше не чувствую под ними слёз. Из-за этого на меня накатывает расслабление, и какое-то время я просто валяюсь на неразобранной постели, а потом с трудом заставляю себя переодеться и не марать белую рубашку дальше. Подойдя к зеркалу, замечаю, что розовая чёлка спутана и немного влажная от пота, поэтому захожу в ванную, мочу волосы и просушиваю их полотенцем, затем подхватываю прядки, падающие на глаза, пальцами, скручиваю в жгут и закалываю ближе к затылку. Я легонько улыбаюсь, глядя на себя в зеркало, вспоминая сегодняшний не такой уж и лёгкий день.       Снизу слышится хлопок двери, и это скорее всего приехала мама, поэтому я спускаюсь, чтобы помочь ей отнести кипу документов, которые она таскала с собой, дабы доказать невиновность моего брата. Однако, когда я выхожу в коридор, то вижу за спиной своей невысокой матери ещё одного человека. Это оказывается Минхо.       В моих глазах застывают слёзы, ведь я уже так давно не видел его в домашней обстановке именно этих стен, а не той съёмной квартиры, где он проживал последний месяц. Но плакать я себе не позволяю, падая в объятия братца, готовый кричать от радости, потому что он — одна из тех составляющих, что помогали мне выживать всегда. Минхо смеётся устало, прижимая меня к себе в ответ. — Дай мне хотя бы разуться, — просит он, и я нехотя отпускаю его.       Покачиваясь с пятки на носок, я жду, когда мы всё же сможем вместе пойти в комнату, и дожидаюсь, едва ли не вприпрыжку поднимаясь по ступенькам, волоча на спине портфель брата. Я заваливаюсь на кровать Минхо. — Я же говорил тебе не ложиться на мою кровать, — притворно ворчит он, хотя в его глазах нет ни капли недовольства. — Могу поспорить, что в моё отсутствие ты только на ней и спал. — Ошибаешься, — хмыкаю, наблюдая как Минхо переодевается и раскладывает вещи, как считает нужным. — Я спал тут только по началу. — Допустим, я тебе поверил, — он усаживается рядом, хлопая меня по бедру. — Так и на чём вы всё-таки сошлись? Ты условно наказан? — А ты совсем не слушал на суде? — Извини, у меня голова кругом была, так что я мог что-нибудь пропустить. — Нет, я полностью оправдан, и осталось только заплатить штраф за то, что мы были не пристёгнуты.       Эти слова вызывают такое лёгкое чувство, что я просто начинаю улыбаться как дурак и лезу обниматься к Минхо, который даже не удивляется ни капли, принимая меня в свои объятия. — Тебе надо будет позвонить тётушке Ким и тётушке Со, — бурчу я сквозь эмоциональный наплыв. — Думаю, пирог тебя уже заждался. — Не сомневаюсь, — я слышу улыбку в его голосе. — И мы сходим на кладбище? Мы слишком давно не видели наших друзей. — Обязательно.       Открыв глаза, мне на мгновение кажется, что я вижу образы Сынмина и Джисона, но когда моргаю, они пропадают, поэтому я грустно улыбаюсь, даже не сомневаясь, что оба из них тут.