My best mistake

      Светлый, но слишком длинный коридор пропитан едким запахом медикаментов, что неприятно щекочет нос. Беллами морщится, словно отогнать пытается это резкое наваждение ароматов. Находясь в этих стенах, Блейк ощущает дискомфорт, граничащий с лёгким оттенком паники. Будто кто-то осаждает его кипой воспоминаний разом: блеклые стены больницы окружали его в момент, когда за дверью операционной пытались спасти его мать, а он должен был держаться, потому что маленькая сестра рыдала от увиденной на кухни картины; приторный запах лекарств не отпускает его и тогда, когда все в той же операционной лежит уже его сестричка, а ему нельзя заплакать, потому что когда она откроет глаза, должна видеть его улыбку; гнетущая тишина и чей-то тихой голос, произносящий какие-то слова соболезнования, а после безжизненный вид единственного лучшего друга. Последнее он видит ещё слишком четко, хотя в тот момент все и плыло перед глазами: обвиняющий и полный боли взгляд Октавии, ее крики, и осознание того, что во всем этом есть и его вина.       Холодная рука сестры, что цепляется за его запястье, заставляет вернуться в реальность, вновь задвигая моменты из прошлого в дальний ящик, не забывая нацепить сотни замков, чтобы никто не добрался — не открыл. Беллами переводит взгляд на Октавию, даря ей лёгкую подбадривающую улыбку, а после он оставляет краткий поцелуй на ее виске. — Эй, малышка, ты чего? — Белл, а если она не захочет меня видеть? — в ее голосе тревога, а в зелёных глазах страх. Была бы его воля, и он вообще бы не привел ее сюда, но Октавия так просила. — Захочет, О. Она всегда спрашивает о тебе, — они оставляются напротив двери, и Беллами крепче перехватывает ее ручку. — Я рядом.       Сестра лишь кратко кивает головой и на ее лице тут же расползается улыбка, а он, кажется, упустил момент, когда его маленькая сестрёнка стала такой сильной женщиной.       Уютная палата, с ароматом знакомых духов и букетом любимых цветов. Женщина с темными волосами и ласковой улыбкой не сразу замечает, что у нее гости, лишь после тихого «мама», отрывается от книги. — Вы пришли, — ее улыбка становится шире, а в карих глазах уже блестят слезы. — Господи, детка, какой большой ты стала, — она заключает дочь в объятиях, посылая благодарную улыбку в сторону сына, а тот лишь кивает.       Беллами не помнит точно, сколько сестра не виделась с матерью. Кажется, с момента последнего рецидива, после которого ему пришлось найти хорошую — нет, лучшую — клинику, в которую был вынужден поместить мать. Его до сих пор грызет совесть за этот поступок, но оставлять Аврору одну он больше не мог, оставлять ее с Октавией — ещё опасней. Миссис Блейк, конечно, утешает сына, но когда он кого-то слушал, особенно если дело касалось самобичевания. Для всех он был мудаком, как любит называть его Кларк, но кто бы знал, что происходит с ним, когда оставаясь один на один со своими мыслями, Беллами Блейк ломается. Его снедают собственные мысли, буквально сгрызают изнутри. Не сочетаемый контраст безразличия днём и удушающей вины ночью. И только в последние несколько месяцев все это отступило назад. Возможно, это банальное совпадение, но иногда ему кажется, что свое спокойствие он находит на дне голубых глаз, но даже и там все летит к чертям. Он портит все своими руками: отталкивает, когда она тянется к нему, а после она поступает так же, когда ему кажется, что возможно в их истории черные полосы не значат жирный крест. Однако лишь возможно, потому что Кларк Гриффин благоговеет к другому: такому правильному и надёжному, что не оттолкнет и не испортит все. И Беллами не может ее винить, как и злость никуда деть не может. — Беллами, как твои дела? — голос матери полон радости, кажется впервые, и он очень надеется, что это не очередной симптом. — Все хорошо. — Я слышу это каждый раз, расскажи хоть что-то. — Пусть Октавия рассказывает. Меня ты еще успеешь допросить.       И Октавия рассказывает: как нравится ей в колледже, что она уже нашла подработку, и когда закончит учебу в следующем году переедет к Беллами, и сможет навещать мать хоть каждый день. А Беллами восхищается ее светом, и не может не улыбаться. Несмотря на все дерьмо, что было в их жизнях, она осталась такой же светлой и искренней, а вот он не смог. — Ты познакомишься меня с ней? — он чувствует взгляд матери на себе. — С кем? — С девушкой, о которой говорит Октавия.       Видимо он пропустил какую-то важную часть их разговора, но сестра приходит на помощь. — Кларк. — А что Кларк? — его улыбка летит к чертям, на лице вновь серьезность, а перед глазами их нежности с Коллинзом — отвратительное шоу. — Ты познакомишь ее с мамой? — Нет, — холодно и кратко отрезает он.       А на лице матери отражается улыбка, которую слишком часто в детстве изображала Октавия, когда пыталась от него чего-то добиться. Только у матери она была с примесью горького чувства разочарования. Он закатывает глаза, потому что уже знает, что последует после, а ещё знает, что в этом бою он проиграл. Черт! — Я понимаю. Не стоит ей видеть меня. — Мам… — он тяжело вздыхает. Началось. — Нет, Белл, все хорошо. Я все понимаю. Лучше никому не знать обо мне. Я не хочу портить тебе жизнь ещё больше. Ты… — Ладно, — в прошлый раз его хватило на дольше. — Хорошо. Я познакомлю вас. — На следующих выходных? — На следующих выходных, — не без разочарования соглашается Блейк.       Они ещё примерно полчаса провели с матерью, а после той нужно было принимать лекарства и отдыхать. Беллами бы тоже не помешало бы сейчас какое-то успокоительное, потому что злость на Кларк, а теперь ещё и на Октавию его до добра не доведут. — Зачем ты сделала это, О? — в его душе такой каламбур эмоций, они сдавливают горло, перекрывая кислород, и так отчаянно хочется кричать от злости, но голос мужчины звучит тихо, а Октавия бы добавила «слишком». — Я не хотела ее расстраивать, — виновато произнесла девушка, опустив голову вниз. — Она казалась такой оживленной и веселой. Белл, я впервые за столько лет видела ее такой. Ты ничего не отвечал, а мне стало страшно говорить правду. Вдруг ей бы опять стало плохо? Прости.       В этом и заключалась суть их отношений с Октавией — Беллами просто не мог на ее злиться. Так было всегда: чтобы она не делала, какую глупость или шалость не вытворяла, какие бы последствия после не падали на его плечи, Беллами Блейк не мог испытывать и толику злости на свою маленькую сестренку. — Но расстроить все-таки придется. — Нет, пожалуйста, просто попроси Кларк. Она ведь не откажет. — Я не хочу вмешивать в это Кларк. Она нам никто, чтобы посвящать в семейные проблемы. — Сам-то веришь в то, что говоришь? — Октавия произносит это с легкой насмешкой в голосе, но в голове у нее уже имеется целая речь с извинениями, если брату эта тема придется не по душе. — Что ты знаешь? — Беллами свою сестру понимал с полувзгляда и полуслова: она бы не стала ничего говорить, не имея ни малейшего представления о чем-либо. — Ничего, — она делает паузу, — кроме того, что вы спите. Не смотри на меня так, старший брат, я не осуждаю, просто… Мне просто интересно, как долго ты протянешь. — Поясни.       Октавия закатывает глаза, ведь сейчас братец просто играет в дурочка, требуя разъяснений, но она их ему предоставит. — Нужно быть либо дураком, либо Кларк, чтобы не понять, что она тебе нравится. Только давай, пожалуйста, без этих сцен с умными речами и отрицанием фактов, ладно? Ты знаешь, что я права, и я знаю, что ты знаешь. Поэтому давай на чистоту: что тебе мешает включить мозги и быть с девушкой, что тебе нравится? — Наличие у нее парня и отсутствия взаимной симпатии. — Что? — подавляя смешок, восклицает Блейк. — Беллами, ты же серьезно сейчас, да? Ты нравишься ей не меньше. — С каких пор ты заделалась экспертом в отношениях, а, мартышка? — Ненавижу, когда ты так меня называешь, — пробубнила себе под нос девушка, надув губы и нахмурив брови. — С тех самых пор, как мой братец заделался слепым идиотом. — Прекрати. — Это ты прекрати.       Беллами сильнее сжимает руль. Ему только нравоучений от младшей сестры не хватает в жизни, но девушка не унималась: она продолжала дальше сыпать аргументами и доводами, до хрипоты в голосе доказывая ему, что он не замечает элементарных вещей. И когда-то под конец всей этой долгой и длинной тирады, Блейк не выдерживает, сам того не осознавая произносит следующее: — Хотел сегодня пригласить ее куда-то сходить… Не знаю, в кино, в ресторан — куда угодно… — На свидание? — Да, О, на свидание. — Так почему ты еще тут? Подожди, она отказалась? — Нет, все намного проще — я не позвал, — можно было не поворачивать к сестре, чтобы понять, что в ее взгляде, бегущей строкой, написано: «какого черта, старший брат?!». — Я увидел ее с Коллинзом. Они стояли и обнимались, и не только… Так что, да, можешь, называть меня дураком, придурком или трусом — все равно, но я не собираюсь бегать за той, кому на хрен не нужен.       Девушка замолчала, пристально смотря на брата. На ее губах улыбка, но явно не полная радости, но с легким оттенком сожаления. Ее маленькая ручка ложится на плечо брата, а тихим и сладким голосом, она добавляет: — Я люблю тебя, Белл, ты же знаешь это, да? — Конечно, — он посылает ей самую теплую улыбку, на которую только способен. — И я тоже люблю тебя, мартышка. — Иди к черту, Беллами! — она ударяет его кулачком в плечо, ведь знает, что он нарочно выбрал именно это обращение.       Когда они возвращаются домой, то там ничего не меняется. Субботний вечер, коробки из-под пиццы, несколько банок пива, звонкий смех Рейвен, очередная порция невероятных историй от Мерфи, и Финн, обнимающий Кларк. Беллами тошнит, когда он смотрит на эту картину, и последние три часа, что они провели с Октавией за теплой беседой, растворяются в очередном приливе то ли злости, то ли ревности. Ему нужно успокоиться, взять себя в руки, в конце концов, нужно послать принцессу к черту, потому что плевать ему на нее, но по телу проплывает озноб, и его неистово трясет. А она, словно, читая его мысли, предпочитает все сделать с точностью да наоборот: поднимает глаза на него и смотрит так жалобно, с сочувствием, словно без слов понимает все его тяготения. У него уже аллергия на эти ее взгляды, на ее голубые глаза или эту родинку над губой — на нее аллергия. Однако единственное, что Беллами действительно хочет сейчас, это остаться с ней наедине. Возможно, просто ее обнять или поцеловать? Он не знал наверняка, но уже точно не видеть ее с Коллинзом. — Эй, Белл, ты чего там застрял? — голос Октавии разрушительной волной проходит по всем его мыслям, и только сейчас приходит осознание того, что он все еще стоит в дверях и смотрит на Гриффин. — Мне нужно отъехать, — он врет, и если сейчас сестра спросит «куда», вряд ли успеет что-то придумать, но та будто понимает его, отчего кивает. — Только недолго, ладно?       Беллами кивает, а после выходит из квартиры.       Начался дождь, но Блейк об этом, кажется, даже не знал. Он со злости ударяет по рулю, и когда одного раза чертовски мало, то теряется в количестве этих увечий. Лишь неуверенный стук в окно, заставляет его опомниться.       Ему и стекло не нужно опускать, чтобы сквозь толщу дождя разглядеть хрупкий силуэт Гриффин. Беллами открывает двери, и она тут же садится рядом. — Ты чего выперлась, Гриффин?       Был ли он злым? — Да. Потому что ее поступок безрассудный. — С тобой все в порядке? — в ее голосе забота, а он не понимает какого черта ей нужно. — Лучше не бывает. Твой принц тебя ждет. Так что вали.       Кларк смотрит на него, и этот ее взгляд… Беллами хочется сквозь землю провалиться, только бы не видеть этих эмоций в ее голубых глазах. Она опускает голову вниз, закусывая нижнюю губу, а после усмехается, но не для того, чтобы выказать радость, но чтобы огорчение скрыть. Девушка отрицательно качает головой. — Я не понимаю тебя, Беллами. Я устала даже пытаться это сделать, потому что каждый раз, когда, кажется, что я знаю, человека перед собой, ты доказываешь мне обратное. Я так больше не могу. — Что ты хочешь сказать, Кларк? — с толикой холода в голосе произносит он. — Мы облажались в этом, Беллами, — с непроницаемой тяжестью говорит девушка, разведя руками по сторонам. — Секс без обязательств? Это больше не получается. Я так не могу больше. — Кларк…       Беллами хочется взять ее за руку, но девушка не позволяет. — Не надо, Беллами. — Почему? — Потому, что хватит! У меня есть Финн и ты должен это принять. — Он тебе даже не нравится. — Откуда тебе знать?! — Потому, что я не слепой, Гриффин. И потому что ты нравишься мне, ладно? И я просто хочу… — Нет, не надо, прошу, Беллами не усложняй. — Но почему? — Потому что я не хочу этого. Не хочу быть с тем, кого не знаю, или кого боюсь. А тебя я боюсь, Блейк! Я боюсь влюбиться в тебя. Боюсь, что как только это произойдет, то ты потеряешь интерес. Потому что до того, как не было Финна, мы только занимались сексом и все. Тебе было плевать на меня! И сейчас тебе плевать, но ты собственник, у которого пытаются отобрать любимую игрушку, но как только эта игрушка будет твоей, ты снова положишь ее на полку и даже не взглянешь. — Ты не знаешь этого наверняка. — Нет, Беллами, знаю. Поэтому все, на этом наше взаимовыгодное сотрудничество окончено.       Сегодня была ее очередь уйти, громко хлопнув дверью. А он остался — с кучей мыслей и сомнений, но самое главное с осознанием того, что потерял ее.