Падение / Falling

Рядом с его домом и домом Изуку есть парк. Он небольшой, но для четырехлетних Изуку и Кацуки казалось, что это целый новый мир, до которого они могут добраться всего за пару кварталов. Они притворялись, что он был далеко-далеко, там, где нет бетона и серости. Это был не просто одинокий островок зелени — красивый и зеленый, такой же, как глаза Изуку, — но совершенно новая вселенная только для их развлечений. Это было идеальное место для побега, чтобы свободно смеяться и не беспокоиться о будущем. Но для двенадцатилетнего Бакуго Кацуки это было идеальное место, чтобы кричать, не волнуясь ни о чем другом, пока у него не заболит горло, и его неконтролируемый гнев не разорвет все на части. Для двенадцатилетнего Бакуго Кацуки это было идеальное место, чтобы понять, что такое горящий огонь, который облизывал его грудь изнутри, боль в животе и покалывание, которое он ощущал под веками. Для двенадцатилетнего Бакуго Кацуки это было идеальное место, чтобы смириться с тем, что он влюблен в Мидорию Изуку.

***

Они уже возвращались домой. Собирались сказать «увидимся завтра», что всегда заставляло сердце Кацуки взлететь, несмотря на то, сколько раз он уже слышал это, когда его внезапно останавливает удивленный звук, сопровождаемый неистовым движением рук. — Что?! — Кацуки до сих пор испытывает проблемы с приглушением голоса до децибела, который не позволил бы их матерям в двух кварталах от них узнать, что он говорит, но как ни странно, Изуку не дрогнул так сильно, как раньше. Он задается вопросом, привык ли к этому парень, или он просто пытается самостоятельно справиться с этим. — Я забыл, что мне нужно выполнить просьбу матери. — Тупой задрот, — бормочет Кацуки без тени злости. — Думаю, у меня еще есть время пойти и вернуться, прежде чем мама придет домой и… «А вот и бормотание», — думает Кацуки, закатывая глаза. Он собирается вызволить Изуку из ямы с бесконечными непонятными словами, прежде чем тот углубится и начнет его полностью игнорировать, но Изуку удивляет его, выпутываясь самостоятельно. — Извини, Каччан, увидимся завтра, мне нужно идти… — Изуку, небрежно бросив ему эти слова через плечо, осекается, когда Кацуки хватает его за запястье, прежде чем тот делает еще несколько шагов в противоположную от Кацуки сторону. Изуку почти теряет равновесие, но Бакуго использует другую руку, чтобы поддержать его спину, прежде чем тот поцелует бетон бордюра. Кацуки моргает и внезапно чувствует себя окруженным присутствием Изуку, когда все должно быть наоборот, поскольку именно он вторгается в личное пространство парня, не думая — фактически не будучи приглашенным, — но его движение было рефлекторным, а не обдуманным. Изуку напрягается при контакте, и Кацуки сетует, что не может остаться в этом положении чуть дольше, так как другому, кажется, неудобно из-за их близости. — Каччан, ты чуть не сбил меня! — хнычет Изуку, когда Кацуки отпускает его. — Заткнись, задрот, это было неспециально! Ты собирался бежать, как чертов сумасшедший козленок, прежде чем я смог тебе что-то сказать! — Сумасшедший козленок?.. Это нелепое сравнение, и Изуку выглядит так, будто он обижен, но и удивлен этим. — Я пойду с тобой. — Но твой дом прямо здесь, — Изуку смотрит на дом Кацуки, как будто пытаясь придать таким образом смысл своим словам. — Я вижу это, я, черт возьми, не слепой! — стонет он. Изуку смотрит на него, не понимая, к чему тот клонит. — Я говорю, что я, блять, пойду с тобой, — говорит он, когда Изуку, кажется, утратил способность говорить, продолжая смотреть то на него, то на его дом. Кацуки чувствует раздражение от этой реакции, потому что раньше его слов было бы достаточно, чтобы Изуку отпрянул от страха и повиновался, не сопротивляясь ему. Кацуки нравится прогресс, которого они достигли, но иногда, когда нетерпение поражает, как сейчас, он просто хочет выбросить все из окна и заставить Изуку следовать его приказам так, как он делал, когда были в средней школе. Когда силы было достаточно, чтобы сломить волю Изуку. Кацуки знает, что было бы легко провернуть это снова, но тогда они бы сделали столько шагов назад, что любой прогресс до этого момента оказался бы бессмысленным. Несмотря на это, Кацуки не может полностью игнорировать то, чего ему бы хотелось. Ему нужен Изуку, но он понимает, что если возьмет все силой, почувствует себя опустошенным и сожалеющим. Он хочет это. Волнующее чувство, которое наверняка придет, если другой человек отдаст все по собственной воле. Поэтому он проглатывает слова, которые хотят выплеснуться изо рта, и оставляет их в своих мыслях. «Хватит делать это своими глазами, это слишком чертовски много для меня». «Перестань говорить с этим Половинчатым ублюдком». «Влюбись в меня, придурок». Именно в такие моменты он действительно хочет впасть в искушение и нарушить обещание, которое он дал себе давным-давно; подождать сигнала, который говорит: «дверь открыта» или «вот, все хорошо, я могу дать тебе это». Но даже если он чувствует, что прошел долгий путь, у которого, однако, все еще нет видимого конца, он ближе к нему, чем днем ​​ранее. Молчание Изуку заставляет его чувствовать себя… Ненужным. Он знает, что не должен так себя чувствовать из-за чего-то настолько банального, и он не прилипчивая школьница, но… боже, иногда ему хочется вырвать сердце Изуку или просто ударить и сломать его кости, чтобы тот почувствовал внутри такую же боль, как у Кацуки. — Если ты не хочешь, чтобы я пошел с тобой, тогда ладно, что угодно, черт возьми… — Кацуки начинает идти к своему дому, пока маленькие ладони не хватают его за руку. — Нет! На этот раз Кацуки вздрагивает, потому что Изуку говорит таким тоном, который напоминает о том, как его кулаки бьют его, ломают, причиняют ему боль. Изуку, должно быть, понял это, потому что быстро объясняет: — Я просто… я думал, что сегодня вторник, — видя гримасу Кацуки и считая ее растерянностью, он продолжает: — Сегодня в твоем доме день тонкацу. — Ну и, блять, что? — Тебе придется подождать, пока мы вернемся, чтобы поесть, а ты любишь тонкацу, Каччан! — говорит Изуку. Его голос звучит так, как будто это вопрос жизни и смерти, и Кацуки хочет съесть бомбу после того, как думает об избиении этого мальчика до смерти. — Заткнись, задрот! Ты хочешь сказать, что я, блять, свинья?! — Н-нет! Но твой папа… — Он тоже не обжора, он не съест всю эту чертову еду! Еда никогда не была мотивацией или рычагом для Кацуки, но он не может противостоять тонкацу. Тем не менее, даже если его старик мало заботится о том, чтобы оставить для него еду, потому что на самом деле является свиньей, когда дело доходит до тонкацу (поскольку это любимая еда мужчин Бакуго), Кацуки уже готов поцеловать на прощание свою часть еды, ведь никогда не подумал бы дважды о том, чтобы сопровождать Изуку. — Хватит цепляться за меня, блять, Деку! — Кацуки кладет ладонь на лицо Изуку и начинает отталкивать его от себя. Он пытается вытащить себя из маленьких, но постоянно образующихся лоз, которые обвиваются вокруг его руки, как только прикосновение Изуку становится слишком невыносимым для его сердца. Изуку слегка поворачивает лицо, так что его щека остается в руке Кацуки. — Хорошо, — говорит он, выпуская руку. — Я позволяю тебе пойти со мной. — Ты позволяешь мне?! — кричит он, хмурясь на слова Изуку. — Разве я спрашивал тебя, дерьмо-Деку?! — Я не это имел в виду, Каччан, — Изуку знает о его угрожающем тоне, но в его словах нет страха. Вместо этого в этих зеленых глазах сияет веселье, а дрожащая улыбка танцует на губах, когда он поднимает руки, пытаясь успокоить Кацуки. — Ты, самоуверенное маленькое дерьмо, иди сюда! — Нет, Каччан, подожди! Изуку начинает убегать от Кацуки, но не перестает смеяться.

***

Два багровых глаза открываются, когда сознание Кацуки начинает просыпаться. Он все еще чувствует вялость ото сна, вцепившегося в него, и пытается стряхнуть ее зевком, из-за чего уголки глаз начинают слезиться. Он хмурится, вспоминая, чем занимался, и куда они идут, прежде чем заснуть от мягких вибраций автобуса, на котором они едут в центр города. Он глядит в сторону, ожидая, что Изуку смотрит в окно, но вместо этого его встречает ощущение чего-то, что он сравнивает с мягкой пеной на щеке. Первая реакция Кацуки — скинуть голову, лежащую на его правом плече, и убежать от тепла, обжигающего его правую руку, но он воздерживается от этого, когда мягкость темно-зеленых кудрей щекочет лицо и заставляет его сердце пропустить удар. Он бросает взгляд на автобус. Они одни, за исключением водителя и старушки, сидящей на несколько рядов впереди. Он краем глаза смотрит на голову Изуку и на мгновение опасается этого, но в итоге прижимается щекой к этим мягким кудрям. — Если ты пускаешь на меня слюни, я убью тебя, тупой Деку, — бормочет он и впивается взглядом в водителя, не зная, хочет ли он, чтобы тот ехал быстрее или нет.

***

Это было нелегко. Потребовались дни, которые накапливались один за другим и в конечном итоге стали месяцами. Месяцы, которые проходили один за другим и в конце концов стали годами. Это не произошло внезапно, но это было столь же ошеломляющим, как и если бы это было так. Несмотря на то, насколько спокоен — если это слово можно применить к Бакуго Кацуки — он сейчас, ему потребовалось много времени, чтобы вести себя так, будто вещь внутри его груди не была чем-то, что дышало огнем и гремело в ушах. Ему потребовалось еще больше времени, чтобы действительно принять это. Кацуки ясно помнит это. Теперь с горечью, вместо ненависти и неконтролируемого гнева. Тот день, когда он начал осознавать, что разрушительная сила Изуку была… есть в его жизни. Им было десять лет. Собака Изуку только что умерла, и Кацуки, любя животное, был раздражен его смертью, потому что вопли Изуку заставляли его уши кровоточить. Он помнит, как заткнул его, готовый ударить, потому что: «Ты так раздражаешь! Заткнись!» И тут он вспоминает что-то маленькое, вроде Изуку, и такое же разъяренное. Это было то, что должно было ухудшить положение. «Оставь Изуку-куна в покое, хулиган!». И Кацуки не смог ударить девушку, но он был близок к тому, чтобы сделать это, потому что как смело это маленькое дерьмо стоять в месте, куда ее не звали? Как она посмела вторгнуться в то, что было только между ними? Кацуки вспоминает, как отступил, прежде чем толкнуть девушку и заставить Изуку попытаться защитить ее, хотя он плакал секунду назад. Через несколько дней Кацуки увидел это, но не понял, что происходит. Лишь пару месяцев спустя он наконец осознал, что стал свидетелем самой первой любви Мидории Изуку.

***

— Ты говорила мне, что оно справа! Катсуки нетерпеливо постукивает ногой по бетонному бордюру, а Изуку разговаривает со своей матерью по мобильному телефону. Кацуки следит за движениями собаки на другой стороне улицы, пытаясь отвлечься, поскольку разговор Изуку продолжается довольно долго. — Мы пошли направо!.. Нет, конечно… Да! Ах, Каччан со мной… Кацуки останавливается и смотрит на Изуку, когда слышит свое имя. Изуку все еще держит телефон возле уха и смотрит на него так, словно его поймали на том, чего он не должен был делать. Он удерживает зрительный контакт, после чего вновь начинает нервно отвечать человеку на другом конце провода. — Нет, я уже говорил тебе, нет, нет! — Изуку выглядит так, будто он близок к аневризме. — Мама! — жалко хнычет он, и Кацуки решает присесть там, где находится, потому что, очевидно, спорить они закончат нескоро. Катсуки не думал, что эта просьба займет так много времени, но или Изуку, или его маме не удалось понять, где они должны были получить товары, в которых нуждалась мать Изуку. — Тупой задрот, заткнись уже, — щелкает языком он, но Изуку, кажется, не услышал его и потому продолжает ходить взад-вперед, разговаривая со своей мамой. Кацуки не злится, несмотря на нетерпение, он просто… Перегружен. Возвращение домой вместе — это то, что спустя почти три недели, как они начали это делать, кажется уже настолько привычным, что заставляет Кацуки с нетерпением ждать последнего звонка, который говорит всем (на самом деле, по мнению Кацуки), что Мидория Изуку его на время прогулки домой. Выполнение просьбы не имеет такой основы, как ходьба по домам, и, хотя, по мнению Кацуки, они остаются тем же, на самом деле это не так. Их совместная ходьба имеет ограничение по времени. То, которое достигает нуля всякий раз, когда вдалеке виднеются их дома или здание ЮЭЙ. Все, что они делают, и все, о чем они говорят — и Кацуки немного гордится этим, потому что, да, они делают это сейчас — только: «Каччан, ты сделал свою домашнюю работу?» или «Черт возьми, Деку, перестань, блять, толкать меня к дороге», потому что Изуку не может научиться ходить по прямой линии, и заканчивается или «Увидимся завтра», или тем, что они садятся за парты. Все это заставляет его сердце сильно болеть, но поддерживает Кацуки, когда приходит неохотное принятие. Но это другое, поскольку теперь они не случайно вместе, как он квалифицирует их обычные прогулки. Он чувствует себя немного обескураженным, зная, что у него нет другого способа сблизиться с Изуку, кроме как выбирать тот же путь в то же время из-за необходимости. На этот раз все по-другому, говорит он себе, потому что Изуку позволяет ему поехать с ним в то место, где у них нет ничего общего, кроме целей, которые им не принадлежат, и, следовательно, они решили быть здесь вместе по своей собственной воле. Это небольшое, банальное задание, но его достаточно, чтобы Кацуки чувствовал себя подавленным и слегка раздраженным из-за некомпетентности Изуку, когда дело касается указаний. — Ты сукин сын! Отстань от меня, ты, блять! Я отправлю тебя на фарш! — Изуку, услышав шум, заканчивает свой звонок и растерянно глядит на стоящего в луже слюней Кацуки, выбирая между смехом и помощью другу. Последний, узнав пузырящийся звук, исходящий из губ Изуку, просто смотрит на него. — Убери от меня это дерьмо, или я его взорву. — Его ладонь начинает дымиться, и это помогает. Улыбка Изуку пропадает, и он смотрит на собаку с легкой паникой. — Нет, Каччан! Это не то, что сделал бы герой! — говорит Изуку, пытаясь безуспешно убрать собаку. — Черт, что эта собака ест? Ублюдок весит дерьмо. — Я не знаю, но я не могу снять его с тебя. — Черт возьми, Деку! Блять, используй свою причуду! — Но я не хочу причинять ему боль! — Дерьмо! Тогда я взорву его! — Каччан! Нельзя жестоко обращаться с животными! Собака, понимая, что за ней стоит другой человек, меняет цель и атакует Изуку, как только Кацуки собирается применить силу. Плач Изуку, когда он падает на землю, неоднозначен, непонятно, было ли это от удивления, радости или просто страха. — Такой тяжелый! Н-нет! Не облизывай меня! — Кацуки сидит и смотрит на глупое животное, которое теперь превратило Изуку в свою личную игрушку для облизывания. Состроив недовольную гримасу, Кацуки встает и протирает лицо. Он нависает над Изуку и собакой. Первого едва можно увидеть под этим массивным меховым шариком, и действительно не собираясь этого делать, Кацуки раздраженно вздыхает. — Не смейся надо мной, Каччан! — говорит приглушенный и борющийся голос. — Ты сначала посмеялся надо мной, придурок! Ожидай возмездия! Кацуки планирует немного подождать, прежде чем убрать этого глупого зверя с Изуку, но шум заставляет его застыть. Это шум, который он слышал много раз в своей жизни, но у него была другая реакция раньше. Тот, который всегда удовлетворял его, но теперь заставляет чувствовать беспокойство, растерянность и чувство вины, даже если он не сделал ничего плохого. Нет же, правда?.. — Эй, почему ты плачешь? — Кацуки не узнает свой собственный голос, такой неровный и мягкий. — Каччан… — Изуку определенно плачет, и в его голосе гудит сирена, сопровождаемая всхлипами. «Что, черт возьми, происходит?» «Кто сделал что-то не так: я или дерьмовая собака?» «Что я должен сделать?» — Каччан… — голос Изуку звучит еще более печально, чем раньше. — Смотри! — каким-то образом ему удается самостоятельно выбраться из-под собаки. — Он выглядит как Поччи, — говорит он и обнимает собачью лапу, показывая это Кацуки, словно чтобы доказать свою точку зрения. Кацуки ничего не может поделать с крошечными взрывами на его руках, заставляющими Изуку и собаку вздрогнуть. — Вот из-за чего ты плачешь?! — кричит он, раздраженный и пристыженный своей реакцией на слезы Изуку. Он собирался вспомнить все, что произошло за последние пять минут, чтобы понять, в чем он ошибся и почему Изуку плачет, но в свете слов первого он не может не рассердиться из-за простой и глупой причины для слез. — Чертова собака похожа на твою мертвую. Вот почему ты плачешь?! К черту Изуку и его бессознательную способность разрушать его. Воздерживаясь от того, чтобы взорвать собаку и Изуку, он хватает меховой шарик и бросает его в сторону, намереваясь отправить в полет, но едва заставляя его сдвинуться с места. «Черт, он слишком тяжелый». — Подожди, Каччан! Нет! Поччи! — Это не Поччи, дерьмовый Деку! Конечно, Изуку это знает, но это, похоже, не сдерживает его внезапное увлечение собакой. Он подходит к псу и начинает осыпать его вниманием и объятиями. — Он такой мягкий, — Изуку обнимает глупую собаку, которая счастливо лает. Если у Кацуки не было достаточно причин, чтобы взорвать его раньше, они появляются сейчас. «Даже собаке повезло больше, чем тебе!» — говорит его внутренний голос, который, как ни странно, звучит, как голос Киришимы, и Кацуки решает избить Эйджиро при следующей встрече безо всякой причины. Он хочет взять эту чертову штуку из рук Изуку, но тот делает глупое восхищенное лицо, которое он хочет ударить, потому что не знает, как вести себя перед настолько милыми вещами, и его инстинктивная реакция — убежать от этого или уничтожить. Он не делает ни того, ни другого, потому что внутри его груди становится так тепло, будто он падает в глубокий сон в кровати из мягких перьев. — Эй, у этого дерьма есть хозяин, — говорит он, когда видит крошечную медаль, прикрепленную к едва заметному под густым мехом ошейнику. — О, ты прав, — Изуку смотрит на бирку, рассеянно поглаживая собаку, которая, кажется, находится на седьмом небе от счастья, и ее виляющий хвост — не что иное, как свидетельство об этом. — Каччан… — Черт, нет, — стонет он. — Я еще ничего не сказал! — надувается Изуку, и Кацуки избегает смотреть на него, потому что так раздражается — так слабеет — из-за этого лица. — Ты хочешь отвезти ублюдка к себе домой или еще какое-нибудь дерьмо, столь же неприятное. — Но, Качч… — Нет!

***

Десятилетний Кацуки просыпается, день ото дня стремясь стать сильнее и приблизиться к цели, которой он посвящает разум, тело и душу. Его воля — не что иное, как сталь, независимо от того, насколько маленьким является тело, в котором она находится. Тем не менее. Ему почти одиннадцать, и он боится, потому что знает, что умирает. Его желудок неестественно сжимается всякий раз, когда он в школе, заставляя дрожать из-за того, чему он не может дать название. Он задается вопросом, не находится ли он под влиянием какой-то злодейской причуды, поскольку это слишком ново, тревожно и неизвестно для него, так, что он даже не может описать это своим ограниченным подростковым словарным запасом. Кацуки имеет, несомненно, невероятную причуду, которая обещает ослепительное будущее, полное величия, которое сможет сравниться с величием разве что Всемогущего. Таким образом, единственное объяснение того, что с ним происходит, состоит в том, что злодей узнал о его удивительной причуде и пытается убить его, прежде чем он станет непобедимым героем. Хотя это вполне логичное объяснение, он по-прежнему не может понять, почему он чувствует именно это, то, с чем он остро осведомлен и знаком. Гнев. Раздражение. Злость. Проходят месяцы. Ему одиннадцать, когда он сталкивается с новым открытием. Представление о том, что он подвергся атаке злодея, уже не кажется таким разумным. Вместо этого есть гораздо более простое, но все еще нежеланное объяснение того, что происходит. Помешательство. То, что не покидало его внутренности уже много времени. Оно извергает огонь и заставляет все греметь у него в голове. Это отвратительно. Это убивает его. — Изуку-кун, давай поиграем вместе! В самом деле… — Д-да. Действительно убивает… Шаг за шагом он начинает работать над этим. Он еще не знает всего, но каким-то образом понимает, что нечто, находящееся внутри него, питается только сияющими глазами Изуку и румяными щеками, которые отражают это. Вот почему он перестал верить, что это злодей, не говоря уже об эффекте, вызванном причудой, учитывая, что тому, кто казался источником этого, не хватает как инициативы, чтобы пойти против него, так и причуды, необходимой для этого. Даже если Кацуки не до конца понимает это, он презирает его так сильно, что это приводит к кровавым бойням, воплям и грудной клетке, которая, кажется, вот-вот взорвется. Ему еще хуже в следующем году. Изуку держит это при себе. Это, чему он не может дать имени, потому что он никогда не пытался узнать его. Это приводит к увеличению количества синяков, которые окрашивают кожу Изуку, так как он не может избавиться от разочарования от этого, пока Изуку не попытается его остановить. Кацуки предпочитает наносить удары по нему, а не по этому, потому что он не может понять ту храбрость, которая есть у Изуку, пока его тело источает страх. Он не сможет вынести, если Изуку бросит вызов кому-то другому. Тот год, признает Кацуки, является по-разному самым ужасным для них обоих. Это год, когда Кацуки скоро исполнится двенадцать, год до того, как у него начнется половое созревание, и он потерпит крушение. Он не видит, что это уже совсем рядом, не замечая намеки, подсказки, боль, которая была там с тех пор, как это появилось в его — их — жизни. — Если вы не можете наблюдать за тем, как они любят друг друга, или считать до десяти, прежде чем перестать смотреть им в глаза… тогда, дорогой! У вас есть одна большая проблема! Он слышит это из мыльной оперы, которую его мать смотрит в гостиной, и он не знает, почему эта конкретная строка запечатлена в его уме. Не знает, почему он при этом вспоминает Изуку и это. Не понимает, почему он чувствует, будто мир падает на его плечи. Он только осознает, что может досчитать лишь до трех.

***

Конечно, они пошли искать владельца глупой собаки. Конечно, Кацуки не смог противостоять этим розовым пухлым губкам и его невыносимо большим, зеленым глазам. Это заставляет Кацуки бояться того, насколько он слаб перед парнем, который даже не знает, что имеет такую власть над ним. Даже если ее немного, этого достаточно, чтобы Кацуки чувствовал горечь. Попытка найти адрес, который напечатан на бирке собаки, была подвигом, учитывая, что Изуку, которому бросили вызов, пытался определить местоположение, в то время как Кацуки не заботился обо всем этом и в основном лишь старался не упасть на землю всякий раз, когда собака чувствовала желание прихлопнуть его. По прошествии нескольких часов они нашли дом Тамы (как было написано на бирке), и все закончилось тем, что Изуку с сожалением попрощался с собакой, после чего они оставили его привязанным к забору дома, поскольку там никого не было. Сейчас они идут домой. Автобус отвез их поближе, и вместо того, чтобы идти возле парка, как они всегда делали, они решили пройти прямо через него. Уже поздно, и прогулка по парку — самый быстрый способ добраться домой и поесть, так как они изголодались. Хотя Кацуки может справиться с пустым желудком, если это означает, что его сердце на какое-то время будет заполненным, но только Изуку, по его мнению, не чувствует то же самое. Здесь тихо, солнце давно ушло за горизонт, и единственным источником света являются парковые лампы. — Н-но что это за имя такое Тама для собаки?! Поччи лучше! — Изуку все еще вспоминает собаку — призрака Поччи, как его теперь назвал Кацуки. Кацуки стонет, раздраженный изумительными надутыми губами Изуку. Он не собирается говорить, насколько он на самом деле благодарен животному за то, что оно сделало ситуацию более управляемой, учитывая, что их обычные темы для разговора в этот день уже закончились, поэтому Кацуки немного растерялся, не зная о чем говорить, чтобы при этом не выглядеть слишком отчаянным или неловким. — Благодаря этому дерьму я настолько в слюне, что могу считать ее сегодняшней ванной, — Изуку издал жужжащий звук, пытаясь скрыть хихиканье. Кацуки собирается сказать ему: «Заткнись, черт возьми, прекрати делать это дерьмо, это все усложняет», когда Изуку внезапно останавливается, заставляя его сделать то же самое. — Какого черта ты… — слова Кацуки застывают на его языке после того, как глаза следуют по направлению взгляда Изуку. — Я не помню, чтобы видел это место раньше! — говорит Изуку тоном, близким к благоговению. Сердце Кацуки колотится в его грудной клетке, как будто хочет вырваться наружу. Изуку ведет его туда, куда он больше не хотел никогда ступать, потому что он помнит слезы гнева и разочарования, проливаемые там. «Умри, умри». «Просто, блять, умри уже!» «Убирайся от меня, ты отвратительное дерьмо!» «Я отказываюсь!» «Я ненавижу его, я ненавижу его, я ненавижу…» Убегая от чего-то, чего до конца не понимал, но помня, что считал до трех и чувствовал, как его грудь взрывается, когда маленькие ладони нашли друг друга и сомкнулись вместе. Когда у Изуку было такое выражение абсолютного обожания на лице, что даже удары Кацуки не могли стереть его. Он пытался, он действительно пытался все эти месяцы, прежде чем понял, что он злобно пытается стереть доказательства первой невинной влюбленности в Изуку. Он помнит, как сжимал свою грудь, пытался, но в конечном итоге так и не смог вытащить то помешательство, которое было внутри. Вопиющие и кричащие слова, которые он хотел удержать силой, чтобы подчинить реальность своей воле. Здесь были взрывы, уничтоженные деревья, а огня было достаточно, чтобы больше ничего не проросло на этой земле. — Странно, что здесь нет ничего зеленого, что могло случиться? Ответ на вопрос, который задает Изуку, лежит в памяти Кацуки, вызванный его рукой и сердцем, которое впервые обрело любовь и в то же время поняло, что значит оставить ее безответной. Кацуки испортил все прежде, чем узнал это или даже имел шанс сделать что-то с этим. Он убил любой шанс, прежде чем смог вздохнуть свободно. Кацуки хочет убежать из этого места, поэтому, не задумываясь, хватает руку Изуку, готовый уйти, но останавливается, когда визг, вызванный его внезапной и жесткой хваткой, достигает его ушей. Он быстро отпускает руку Изуку, как будто та горит. — Прости, — извиняется Изуку, хотя внутри Кацуки понимает, что это он должен был просить прощения. — Ты просто застал меня врасплох, — говорит он с небольшим сожалением. Кацуки молчит, купаясь в нежелательных воспоминаниях, и Изуку, похоже, собирается спросить, в порядке ли он, но что-то отвлекает его внимание от Кацуки. — Каччан! Смотри! — тон голоса, который использует Изуку, заставляет его посмотреть. Кажется, будто Изуку только что обнаружил еще одну потерянную собаку в этом бесплодном месте посреди полностью зеленого парка. Сначала Кацуки ничего не видит, так как здесь слишком темно, но когда он сужает глаза и следует ими в направлении, указанном кривым мизинцем, он видит это. — Что за хрень?.. Хихиканье Изуку заставляет его сердце трепетать, но это маленькое дерево, которое пытается дотянуться до неба, заставляет его сердце взлететь. Оно стоит так, будто с гордостью объявляет, что выжило, выиграло, несмотря ни на что, настойчиво прорастая из бесплодной земли, довольно высокое и с такими тонкими ветвями, что заставляет верить, что это… — Чудо. Кацуки поворачивает голову и видит улыбку Изуку. Его дыхание останавливается на мгновение, после чего возвращается, как цунами, когда Изуку медленно, осторожно хватает его за руку. — Да, — говорит Кацуки голосом, не похожим на его. — Чудо, — говорит он и сжимает руку, которая держит его. Даже при отсутствии света Кацуки видит, как Изуку улыбается ему, и он будто смотрит на него впервые. Изуку искренне улыбается, не чувствуя ничего, кроме чистого восторга, и Кацуки не знает, сколько времени он там остается, смотрит на Изуку и считает маленькие кусочки звездной пыли, разбросанные на его щеках, пока тот не рушит момент, когда осознает, что они делают. — Я… я… мы… уже поздно… домой… Каччан, — предложение Изуку не имеет смысла, но Кацуки понимает, что он имеет в виду. — Да, идем, — бормочет Кацуки, неохотно выпуская руку Изуку. Он делает пару шагов вперед. Он не останавливается и не вздрагивает, но кричит внутри, когда рука Изуку снова находит его. Он чувствует это в своей груди. Как помешательство, ставшее зверем, парит в море спокойствия, умиротворения, примирения с самим собой. Как помешательство, ставшее зверем, ревет от счастья, волнения, надежды. Он чувствует, что это… Чудо.

***

— Я дома! Мать Изуку отвечает знакомым «добро пожаловать домой», прежде чем встретить его на пороге. — О, Изуку, почему твое лицо такое красное? — Изуку запинается и безрезультатно пытается скрыть свое лицо. Принимая это за обычное поведение сына, она продолжает с беспокойным голосом: — Я волновалась, уже так поздно. Бормотание останавливается, и теперь ее приветствует застенчивое лицо. — Да, извини, мама, я был… — Изуку замирает и вспоминает, что произошло. — Я забыл о просьбе! — Кацуки слышит крик Изуку, когда спускается по лестнице комплекса, где находится квартира парня. Он хмурится, но в конце концов ухмылка появляется на его лице. Кацуки не может винить Изуку за то, что он забыл о поручении, потому что и сам про него забыл.