Падение / Falling

Солнечная пшеница. Золотой песок. Или мягкие лучи света, которые просачиваются сквозь окно каждое утро, когда он просыпается. «Волосы Каччана могут быть описаны по-разному», — думает Изуку, когда смотрит на затылок Кацуки. Осознание того, что он сидит за Кацуки, никогда не казалось таким сильным. Уравнения и математические формулы были заменены целым полем золотой пшеницы, стоило ему лишь посмотреть на волосы Кацуки. Изуку — наблюдательный человек. Он — живая энциклопедия о героях, и его умение анализировать детали, хоть и не яркая способность, но все еще большое преимущество в бою. Несмотря на все это, Изуку удивляется, почему, даже сидя так близко к Кацуки, благодаря распределению их мест (раньше он думал, что это проклятие), он не осознавал, что волосы Кацуки не просто блондинистые, как он описывал ранее, они больше похожи на солнечную пшеницу. Само открытие довольно банальное, и оно не сравнится с той важной информацией, которую он собрал о Кацуки за все эти годы. Однако это открытие кажется таким особенным, потому что он знал Кацуки почти всю свою жизнь и никогда не думал об этом раньше. Изуку протягивает свою руку и легко касается волос Кацуки своими пальцами, так, как он сделал бы с пшеницей, у которой тот же цвет, что и у этих неожиданно нежных волос. Он осознает, что делает, только когда Кацуки немного напрягается и смотрит на него через плечо, заглядывая с левой стороны. Несмотря на то, что Кацуки знает о его прикосновении, Изуку все же не убирает свои пальцы, потому что Кацуки не выглядит раздраженным этим. Он выглядит застигнутым врасплох, и его смешно нахмуренные брови являются этому прекрасным доказательством. — Что? — голос Кацуки низок. Тот тон, который Изуку едва слышит, и, удивительно, но ему он нравится, потому что звучит глубоко, но грубовато. Это то, кем является Кацуки, но пониженный тон заставляет его губы изогнуться в улыбке. — Н-ничего, — заикается Изуку, отводя свою руку. Алые глаза Кацуки все еще смотрят на него, и он не может не солгать, чтобы убежать от этого. — У т-тебя что-то в волосах, — говорит он. Глаза Кацуки вспыхивают, и он поворачивает свою голову прямо. Прежде чем Изуку смог выдохнуть с облегчением, Кацуки пододвигает свою голову немного назад, ближе к нему, и говорит: — Хорошо, забери это. Изуку не знает почему, но он чувствует, что его щеки нагреваются с тревожной скоростью. Он замирает на секунду, удивленный жестом Кацуки. Нетерпение Кацуки из-за отсутствия действий со стороны Изуку заставляет его повернуть свою голову слева направо, и, если бы это было возможно, Изуку бы воспламенился от этого милого движения. Он снова касается волос Кацуки, делая вид, будто вытягивает несуществующую крупинку из его светлых волос — солнечных пшеничных волос. — Готово, — мягко говорит он, убирая свою руку и сцепляя ее с другой, со шрамами, и замечает, что та немного трясется. Кацуки выпрямляется, будто ничего не произошло, но Изуку чувствует тепло и головокружение. Он не понимает этого, но чтобы убрать эти ощущения, он смотрит на парту и пытается сосредоточиться на длинных забытых уравнениях, которых, кажется, стало еще больше. Краем глаза он замечает пятно красного. Он смотрит на это и встречается взглядом с Киришимой, который усмехается ему так, словно он выиграл большой приз, или словно он знает загадку Вселенной.

***

Время обеда, и Кацуки предпочитает есть вне классной комнаты самому, хотя Киришима иногда не дает ему такой возможности. В последнее время у него появилось настойчивое желание обедать с Изуку, даже если это означает, что он будет окружен толпой, которой избегает как чумы. Кацуки хочет быть ближе к Изуку. Поэтому он последовал совету Киришимы и попытался с ним пообедать. Ключевое слово: попытался. Он не знал, как спросить, хочет ли тот поесть с ним, так что он просто мотался рядом с Изуку (и его глупыми друзьями). Изуку, заметив его сзади, улыбнулся ему и спросил, хочет ли он пообедать с ними, и Кацуки, паникуя, отказался. Излишне говорить, что в этот день Кацуки несколько раз ударил свою голову о ближайшую стену, которую смог найти. — Бакуго! Киришима, как всегда, следует за ним во двор, где они обычно едят. На то же место, где он рассказал о своих чувствах к Изуку еще одной душе. — Почему ты всегда уходишь так быстро? Звонок едва позвонил, а ты убежал будто в огне или что. Кацуки смотрит на него. Причина простая и настолько же раздражающая. Теперь он не хочет придумывать оправдания, когда кто-то поднимет тему обеда с Изуку снова, потому что «Никогда в жизни, придурок» было слишком сильным, чтобы сейчас сказать «Я пошутил, давай, блять, пойдем поедим вместе». Еще одной раздражающей причиной является то, что Изуку иногда приглашает Тодороки есть с ними, и этот мудак говорит «да». Он не хочет, чтобы Изуку шел с ним, даже если Урарака и Иида будут там тоже. Это плохо для его здоровья, и его небольшой самоконтроль, который появился на протяжении прошлого месяца, опасно близок к потере. — Знаешь, я думал, ты бежишь в кафетерий, чтобы сидеть рядом с Мидорией, а не в противоположную сторону, это не имеет смысла, — Кацуки кидает взгляд на Киришиму. — Заткнись, дерьма кусок. — Но знаешь… — Киришима делает эту вещь со своей рукой, будто пренебрегая убийственным выражением лица, с которым смотрит на него Кацуки. — Вижу, вы, ребята, теперь открыто флиртуете в классе. Так держать, мужик! — Киришима двигает бровями, и неожиданно, удивительно, но не нежелательно, к Кацуки возвращается ощущение, будто он плавает в вязком бассейне, пока вспоминает, как эти маленькие пальчики касались его головы. — Оу. С тобой все в порядке? Ты выглядишь немного… Бездыханным. Кацуки чувствует, будто весь воздух был выбит у него из легких. То удивление, которое пришло от неожиданного жеста Изуку, почти что заставило его сделать несколько взрывов в классной комнате, и теперь, благодаря тому фильтру, который у него есть рядом с Изуку, он может избежать этого. Но, сейчас… — Мы не были… мы не флирт… заткнись! Повсюду взрывы. — Чувак, ущерб школьному имуществу против правил. Жест Изуку не был неприятным, но был неожиданным. Очевидно, что не было ничего в волосах Кацуки, если бы было, выдернуть это не заняло бы столько времени. Кацуки был застигнут врасплох, и он использовал почти все свое самообладание, чтобы не превратиться в живую бомбу посреди класса. Даже теперь, ощущение пальцев Изуку запечатлено в отголосках его разума. — Что, черт возьми, происходит?! Киришима уже сидит, наслаждаясь своим обедом, пока Кацуки продолжает кричать и проклинать всё и ничто в одночасье. Они стоят вот так минуту, Кацуки наконец выговаривает все, что не смог в классной комнате, а Киришима ест свой обед. — Знаешь, чувак, если вы, ребята, кажется, еще ближе, чем раньше, почему ты не околачиваешься с ним сейчас, если план пригласить его на обед провалился? — спрашивает Киришима, пока жует кусок своего бутерброда. Взрывы остановились. — Что?! — Знаешь, идти домой вместе? Это клише, но работает. Но вы так далеко позади, например, пойди попроси его пойти куда-то с тобой. Даже я знаю, ты должен сделать что-то вроде этого, если хочешь… — Киришима сдвигает брови, пытаясь найти подходящее слово. — …свидание? — Я… — Потому что ты хочешь встречаться, правда? — Кацуки выглядит странно притихшим, и усмехается после того, как его перебивают. — Конечно, блять! Но мы пытаемся сначала быть друзьями! — последнее слово самое важное, то, что есть в его разуме, потому что Изуку до сих пор не задумывается о том, чтобы иметь с ним отношения такого рода. Кацуки старается не обращать внимания на острую боль в груди, когда думает об этом. Для Кацуки «друзья» — это первая и главная основа, в которой он должен укоренить свои новые отношения. Проблема в том, что он совершенно без понятия, когда он должен пойти вперед и попытаться сделать это чем-то большим, более глубоким. Четыре недели после его признания это достаточно времени, чтобы попытаться сделать что-то более личное? Он не знает, и он чувствует себя немного мрачно, зная, что даже Киришима думает, что он далек от своей главной цели. Но даже если все происходит медленно, Кацуки чувствует, что у него виден необычайный прогресс после всех тех лет, что оставлены позади. Они говорят и делятся важными вещами друг с другом. Например, Кацуки теперь знает, что Изуку ненавидит лук. Это что-то такое простое и банальное, но Изуку привык есть его регулярно, когда был ребенком. Знание настолько маленьких вещей вроде этой заставляет его чувствовать, будто он выиграл ценный приз. Теперь меньше крика, больше смеха (обычно от Изуку), и его любимое: их касания. И боже, он любит это. Изуку, держащий его за руку в том парке, заставил его почувствовать, что это все того стоило. Это изменило что-то. Неуловимо для кого-то близкого к ним, но достаточно сильно для Кацуки. Стена, разделяющая его и Изуку, теперь имеет вершину, которую можно разглядеть. — Так почему ты не пытаешься погулять с ним после школы? — Кацуки испускает сомнительный вздох. — Да! Серьезно, чувак. Ты слишком осторожен с этим, — Кацуки почти парирует это; да, он знает, что осторожен, но это только потому, что он не знает, не станет ли он слишком назойливым, если будет просить все время и то, и это. Киришима, кажется, прочел это все на его лице, прежде чем он успел открыть свой рот. — Да, да, — красноволосый делает движение своей рукой, из-за которого на лбу Кацуки появляется жилка. — Это не так просто. Я, правда, не знаю об этом, но, по крайней мере, спроси его, не хочет ли он поиграть во что-нибудь или позависать у тебя дома. Лицо Кацуки замирает в особенном выражении, которое показывает, насколько эта мысль делает его счастливым и ужасно осведомленным об этом. Быть в четырех стенах только с ним — эта идея и восхищает, и пугает одновременно. — Чувак, все правда в порядке? Теперь ты выглядишь как… Вулкан. Его лицо будто горит пламенем. Просто мысль об Изуку в его комнате, что-то настолько невинное, если бы он просто был там, в месте, где его мысли — чувства — сдерживались, и он не знал ни одного другого места, где бы он мог почувствовать себя свободным, это чересчур. Будто он обнажает свою душу, разрешая Изуку рассмотреть доказательства своих чувств за все эти годы. Его кровать знает о словах, которые он бормотал, когда спал и просыпался, его стена знает об ударах, вызванных разочарованием, и его постель, чистая сейчас, но видавшая дни, когда она была запятнана доказательствами того, как его гормоны скучали по объекту его желаний. Кацуки не знает, сможет ли он сделать это. Он знает, что хочет, но не готов сейчас. — …Или у него дома, — после паузы говорит Киришима. Он не может полностью прочесть выражение лица Кацуки, но, по крайней мере, он понимает, что тот не полностью принял его предложение. — Давай, это подход настоящего мужчины! — Киришима встает и ударяет спину Кацуки с немного большей силой, чем хотелось бы. Если бы Кацуки был меньше, чем он есть, он бы выкашлял все свои легкие. Он просто хмурится от неспособности Киришимы сдерживать себя. — Не волнуйся, все изменится в лучшую сторону! Кацуки щелкает своим языком. — С каких пор ты даешь советы по отношениям? — Чувак, ты слышал что-нибудь о седзе манге? Кацуки фыркает.

***

— …рия. — Мидория. Изуку моргает и смотрит на Тодороки. На один момент он чувствует себя оторванным от всех. Единственная вещь, которую он слышит, это жужжание в ушах. — Прости, Тодороки, что ты говорил? Тодороки ничего не говорил, прежде чем позвать Изуку. Он просто засмотрелся на взгляд, который, он думал, никогда не увидит на лице Изуку. — Ты в порядке? — Изуку моргает снова, потому что не уверен, почему Тодороки задал этот вопрос. Они возвращаются в классную комнату. Обед почти закончился, и Урарака с Иидой, которые шагали перед ними, уже зашли внутрь. Изуку не мог заставить себя идти дальше из-за особенной сцены за окном, на которую он обратил внимание. — Да? — Это вопрос? — на лице Тодороки что-то между весельем и любопытством. — Да. Я-я имею в виду, это не вопрос, и да, я-я в порядке, — заикается он. — Почему ты спрашиваешь? — У тебя было странное выражение лица, — Тодороки имеет представление о том, что это значило. Он может многого не понимать о поведении в сообществе, потому что никогда этим не интересовался, по крайней мере, если это было вне класса и не влияло на исход битвы. Это, во всяком случае, изменилось после того, как он поступил в ЮЭЙ. Так что он может ошибаться, но Тодороки наблюдателен достаточно, чтобы догадываться о том, что происходит. Ему интересно, догадывается ли об этом сам Изуку, хотя, этот вопрос рассеивается в тот момент, когда Изуку смотрит на него с нахмуренными бровями и растерянным взглядом. — Ты увидел что-то, что разозлило тебя? — спрашивает Тодороки с небрежным тоном, смешанным со снисходительностью. Изуку чувствует, как все внутри переворачивается. Что-то, что разозлило его? Нет, ничего такого, он просто… Тодороки не знает, помогает он или нет, однако, он не может не выглянуть из окна и не сказать: — Они довольно близки. Изуку ничего не говорит, но кивает. — Странно видеть такое от Бакуго. Смешок Мидории немного горький. — Да, странно.

***

Изуку плохо. Всегда было, но он никогда не осознавал, насколько сильно. Он смотрит на голову Кацуки и не понимает, почему необъяснимого желания прикоснуться к его мягким волосам, которое он чувствовал перед обедом, больше нет. Слова Тодороки все еще звучат в его голове, плавая в луже из неизвестных чувств. Чувств, которые заставляют его сердце сжиматься от вины, когда он смотрит на заразительную улыбку Киришимы. Ему нравится Киришима. Ему весело быть рядом с ним, он потрясающий парень с удивительной причудой, и он источает дружелюбие, из-за чего все легко ладят с ним. Так легко, что даже Кацуки, который никогда не связывал себя с другими людьми, сделал это так быстро, за считанные дни, может даже за несколько часов. Изуку всегда хотел дружить с Кацуки, и он так сильно хотел этого, что его выбивает из колеи то, что у Киришимы получилось это почти без усилий. Эта особенная мысль заставляет его чувствовать ряд эмоций, которые он не может описать, потому что они так переплетены друг с другом, что он не может увидеть начало одной и конец другой. Он просто знает: что бы это ни было, это заставляет его чувствовать необоснованную злость к кому-то, кто ему всегда нравился. Как Киришима смог стать другом для кого-то настолько трудного как Кацуки? Киришима и Кацуки так быстро подружились из-за их причуд? Этот конкретный вопрос немного меняет его настроение, потому что гнев и уныние оседают в его животе, как тяжелый камень. Ответ не сложен, но все, что он в себя включает, заставляет его сердце биться сильнее. Связь с причудами заставляет его раздумывать о своем несовершенстве, когда он был ребенком. Если бы у него была причуда, он бы остался другом Кацуки? Более вероятно, что да, и хотя его сердце теплеет от этой теории, это также раздражает его, потому что это значит, что Кацуки думает только о причудах и таким образом измеряет ценность людей. Он не должен так думать, но шестеренки его мыслей теряются от разочарования, и он не может остановить предположения, которые медленно, но уверенно заполняют его разум болезненными мыслями. Те, которые заставляют его сжать стол до белых костяшек. Все становится на свои места, и каждое действие, событие, разговор складываются в один пазл, которого раньше даже не существовало. Кацуки заинтересовался в нем только тогда, когда они попали в ЮЭЙ. После вступительного экзамена, теста на контроль причуд, спортивного фестиваля. Изуку почти может видеть, как это происходило; он нравится Кацуки, потому что Изуку показал больше силы, чем у слабого, испуганного, маленького Изуку, которым он был раньше. Потерявший голову от кого-то, кого он знал почти всю жизнь, и теперь вот, у него есть сильная причуда, из-за чего Кацуки хочет быть с ним вместе. Он чувствует гнев и грусть. Он не знает, что хуже, и внезапно тревожное количество воды собирается в уголках его глаз. Если Киришима и Тодороки видят это, они слишком далеко, чтобы что-то сказать.

***

— Привет, — Изуку смотрит на Кацуки краем глаза. Они идут домой, и Кацуки не говорит это вслух, но он обеспокоен. После обеда его мысли были заполнены идеями о том, чтобы проводить больше времени с Изуку. Этот план испарился, когда он увидел тусклые глаза Изуку после окончания уроков. Кацуки никогда не был хорош в понимании людей, кроме как в битве, но когда он сосредоточен на таких особенных и личных чувствах, которые есть у него к Изуку, Кацуки справедливо верит, что, даже если он не эксперт, он понимает его чувства достаточно хорошо. Ему и не нужно быть экспертом, чтобы знать то, что его сердце сжалось от переживания. Изуку грустит. — Что, блять, с тобой не так? — этот вопрос оставляет ощущение дежавю. Кацуки съеживается, потому что не знает, как выразить свое беспокойство. — Ты, блять, в порядке? — спрашивает он, но снова промахивается с тем, чтобы звучать так же обеспокоенно, как он себя чувствует. — Да, — это ложь, и они оба знают это. — Нет. — Звучит уже лучше. — Я не знаю. «Определись уже, тупой Деку!» — Ты снова поссорился с кем-то из своих друзей? — Изуку мотает головой, и, очевидно, у Кацуки появляется миссия: вытащить кота из мешка. — Ты, блять, голоден? — Изуку снова качает головой. — Дерьмо, тебе больно? — снова отрицание. — Я сделал что-то не так? — ответа не следует, и Изуку смотрит на землю слева, чтобы избежать его взгляда. Кацуки моргает и спрашивает с большим спокойствием, чем он сейчас чувствует: — Это из-за меня? — опять ему отвечает лишь тишина. Кацуки начинает думать о том, что он сделал не так, но даже после нескольких минут раздумий, он так ни к чему и не приходит. Они почти не говорили весь этот день, и если это связано с ним, то Кацуки не принимал в этом участие. Умышленно, по крайней мере. — Что я… — Мы дома, Каччан, — перебивает Изуку. Кацуки чувствует злость на себя и на Изуку, потому что тот не может так его оставить. Сейчас они в том месте, где обычно расходятся, что означает, что их прогулка окончена и пора возвращаться к обычной рутине. «Увидимся завтра» — это приказ. Кацуки почти готов закричать, когда голос Изуку достигает его ушей. Он мягкий и неуверенный, но в том, как он произносит слова, скрывается тоска. — Т-ты хочешь, чтобы… только если ты хочешь… ты хочешь пойти домой… и… позависать? Кацуки давится своей слюной. Как он пришел к этому? Еще секунду назад Изуку грустил, и теперь он хочет, чтобы он (очевидная причина его страданий) побыл с ним. — Хорошо, если ты не… — говорит Изуку, когда тишина становится невыносимой. — Я хочу! — Изуку моргает, и, возможно, это неожиданное рвение Кацуки заставляет Изуку забыть о своей грусти на секунду и немного улыбнуться. — Хорошо! Кацуки не знает, почему чувствует себя так, будто разведывает волчье логово, когда все должно быть наоборот.

***

Кацуки не был готов приглашать Изуку в свой дом, однако, он не понимал, что не был готов быть приглашенным в дом Изуку тоже. Это не первый раз, когда он в комнате Изуку, но воспоминания о том, как он был здесь, далеки, потому что теперь здесь нет игрушек на полу, глупого одеяла с лицом Всемогущего (хотя у Кацуки тоже было такое) или фигурок со Всемогущим и другими героями, которых Изуку и Кацуки собирали в детстве. Теперь здесь особенный запах, мягкий и приятный, и он с жадностью вдыхает его, потому что это так похоже на Изуку. И как он не подумал об этом раньше? Это место — святилище Изуку. Сердце Изуку, его мысли и душа запечатлены на этих кремовых покрашенных стенах. — Каччан, — Изуку сидит перед ним на краешке кровати, и, прости Господи, чтобы Кацуки сидел здесь, как предложил Изуку, прежде чем нелепо замолчать. У него уже немного поехала крыша; он не хочет подначивать свое быстро — так опасно быстро — бьющееся сердце. — Каччан! — тон Изуку немного крепче, чем раньше, как будто тот пытается привлечь его внимание, потому что в последнюю минуту Кацуки был слишком неловким и рассеянным, чтобы сосредоточиться. Когда Кацуки смотрит на него, Изуку выглядит обеспокоенным. В его глазах есть искорка, горевшая в этих глазах с непоколебимой решимостью каждый раз, когда Изуку волновался о чем-либо — о нем. — Ч-что, блять, ты хочешь от меня, тупой Деку, перестань уже тратить мое время! — Т-ты раньше говорил, что я тебе нравлюсь! Кацуки застывает. Он не знал, что здесь произойдет, но приближение к этой теме было не тем, что он предполагал. Изуку смотрит на него глазами, которые сияют так ярко, что Кацуки чувствует необходимость отвести взгляд. Он не отвечает. Он не знает, что сказать, или как сказать это, потому что разве не было достаточно сказать это однажды? Почему Изуку поднимает эту тему снова? — Ты говорил, что я тебе нравлюсь… — почти шепчет Изуку, и Кацуки ворчит. — Это… — Изуку продолжает бесстрашно смотреть на него, но его тело источает беспокойство, будто он готовит себя к взрыву, которого не будет. — Это потому, что у меня теперь есть причуда? Последние несколько недель Кацуки заметил, что те гневные оттенки, на которых строится его личность, слегка отступают. Он все такой же грубый, гордый, невоспитанный, но как будто масштаб его гнева сейчас на том уровне, который делает его более открытым. Изуку ничего не сделал, но, в то же время, это все его заслуга. Однако теперь Кацуки не может контролировать злобное пламя, которое съедает его изнутри, потому что этот вопрос заставляет его потерять контроль. Он так близок к тому, чтобы выпустить свой гнев в форме взрывов. Изуку имет в виду, что он хочет его только из-за причуды? Как он может так думать… Прежде чем Кацуки говорит слова, которые появляются у него в голове, Изуку кричит: — Потому что я не нравился тебе прежде, чем у меня появилась причуда! Изуку видит, как лицо Кацуки переходит из шока в выражение ярости, которое он знает наизусть. — Это, блять, полное дерьмо. Ты говоришь так, будто ты знаешь, блять, все, потому что ты понятия не имеешь, как долго я!.. — Кацуки останавливается. Он не был готов рассказывать ему, как долго тосковал по нему. Он не хочет знать, какое выражение лица будет у Изуку, если тот узнает о том весе, который Кацуки несет с тех пор, как им исполнилось двенадцать, а может, и дольше. — Что ты… — Ты влюбишься в меня, если я расскажу тебе, придурок? — Кацуки зол, вправду зол. Зол так, как раньше, до признания в своих чувствах. Изуку не вздрагивает от этого тона, но вместо этого его сердце сжимается, когда он смотрит на злые, но страдающие глаза Кацуки. — Подожди, Каччан… — Ты не сделаешь это, так почему я должен… — Ты влюблен в меня? — тихо говорит Изуку, и Кацуки останавливается посреди предложения. Изуку вспоминает признание Кацуки каждый день, почти два или три раза, будто это живит что-то внутри него, чему он не может дать название. Однако, слова, которые он ясно помнит, передавали чувство, которое не было настолько глубоким, как… — Ты сказал, что я тебе нравлюсь, не… — Изуку поднимается. Он уже и так чувствует себя слишком маленьким, сидя на кровати, перед Кацуки, который продолжает смотреть на него сверху вниз. — Ты никогда не говорил о любви, — что-то внутри Изуку шевелится, и это заставляет его чувствовать, будто воздух вокруг него больше не заполняет легкие. Кацуки чувствует то же самое. Воздух в его легких исчез, а сердце бьется так, что грозится вырваться из грудной клетки. Он никогда не хотел даже намекать на что-то столь глубокое, как это чувство, даже если он чувствует его. Это уже настолько сложно, что Изуку думает, что эта влюбленность — только вершина айсберга. Одно дело — шокирующее и невероятное — обнаружить, что давний хулиган влюбился в тебя, но выяснить, что причина, по которой ты так много страдал все эти годы, была лишь в сокрытии безумного чувства любви, — такая шутка. У Кацуки было достаточно проблем, когда он пытался донести, что его «нравишься» реальное, и он даже не думал переходить на следующую стадию, по крайней мере, не так быстро. — Я… — Ты? — спрашивает Изуку, чувствуя в горле что-то, что почти не дает ему высказаться. — Каччан? — Заткнись! — Кацуки выглядит на грани скорби, когда отвечает. — Какая разница? До этого времени все было отлично. Может, не так, как хочет Кацуки, но достаточно хорошо, чтобы дать ему надежду. Но теперь, что бы ни случилось, это сделает все только более сложным, чем было раньше. Изуку затих. Он пытает осмыслить то, что Кацуки испытывает что-то настолько сильное. Это заставляет его чувствовать себя не только легкомысленным, но и виновным в своем невежестве по этому поводу. В его защиту, как он мог ожидать что-то подобное от Кацуки? Он чувствует себя защищенным и одновременно виноватым. — Я не знаю, — наконец отвечает Изуку. В его голосе слышна печаль, и Кацуки пытается избежать его взгляда. — Но, с одной стороны, это заставляет меня чувствовать себя лучше, потому что я думал, что ты заинтересовался мной только из-за моей причуды. «Я бы все равно влюбился в тебя, несмотря на это», — думает Кацуки. — Нет, не из-за этого, тупой Деку! — С каких пор ты… — сейчас Кацуки лишь смотрит на Изуку, потому что ему не нужно слышать оставшуюся часть вопроса. Ему не нужно раскрывать себя перед Изуку. Слова все еще вертятся на языке у Изуку, и он моргает, избегая глаз Кацуки. Глубоко внутри, Изуку понимает. Этого уже слишком много для одного дня. Знать что-то настолько выбивающее из колеи, как это новое открытие, чтобы еще раз быть шокированным откровением вроде этого. Он вновь смотрит на Кацуки, и ему не нравится, что он видит. Тело Кацуки источает страдание, и Изуку чувствует себя виноватым, потому что именно он заставил его чувствовать это. Это неожиданно, почти неосознанно. Как в тот раз, когда Кацуки был атакован грязевым злодеем, или в тот, когда он переплел их пальцы в парке; его тело двигается само. Кацуки застывает, когда чувствует, что тело Изуку прижимается к нему. Его первая мысль, что Изуку сейчас ударит его, но позже он осознает, что стремление окружающих его рук не вызвано конфликтом, а чем-то более мягким, более теплым. — Я не знаю, что сказать, чтобы ты перестал выглядеть так, будто сейчас заплачешь, — руки вокруг него сжимаются сильнее. — Вот почему я не хотел рассказывать тебе, ты, черт возьми! — хрипит Кацуки. Воздух возвращается в его легкие, но теперь кажется, что внутри него горит огонь. Он не обнимает Изуку, но его руки немного двигаются, образуя кольцо вокруг маленького тела, окружая его, но не касаясь. — И я не! — «собираюсь заплакать», — он не говорит, потому что и вправду так себя чувствует. — Но я рад, что знаю это, потому что… — пауза заставляет Кацуки посмотреть вниз, только чтобы оказаться втянутым в зеленую вселенную, которой наполнены глаза Изуку. — Даже если это сложно, это делает меня таким счастливым. Ты знаешь, как сильно я хотел твоего внимания? Быть твоим другом снова? — Дерьмо, я не хочу быть твоим чертовым другом! Я имею в виду, что угодно, ты хочешь быть друзьями, ладно, дерьмо, но я… — Я знаю. «Ты ничего, блять, не знаешь. Даже немного». — Может быть, я не совсем понимаю, но, Каччан, — Изуку делает что-то своими глазами, сознательно или нет, но это заставляет Кацуки испытывать дрожь, и ему интересно, может ли Изуку чувствовать это. — Ты мне нравишься. — В его словах есть честность, тепло и жестокость. Ощущение, которое явно передается Кацуки. Но даже если сердце Кацуки танцует, оно не переполняется той силой, какой, как он думал, переполнилось бы, если бы Изуку когда-нибудь сказал ему эти слова. И он знает, что, даже если эти слова правдивы, они не на той же странице, не так сильны, как «нравится» Кацуки. — Ты мне нравишься! Я просто хочу быть рядом с тобой! Всегда хотел! Как рефлекторная реакция, его руки наконец соприкасаются с Изуку. Кацуки обнимает его, заставляя их тела слиться друг с другом, потому что между ними не остается ни единого сантиметра. Лицо Изуку напротив его шеи, и он чувствует, как с его губ падает бормотание, объясняющее, как сильно он хочет быть рядом с ним, как он с тех пор, как они были детьми, тоскует по его дружбе и хочет, чтобы их отношения были такими, чтобы они оба были счастливы. — Хорошо, — говорит Кацуки таким тонким, но твердым голосом, что Изуку хочется посмотреть на него, но его обнимают еще крепче, как будто Кацуки не хочет, чтобы тот видел его лицо. — Хорошо? — Я уже говорил тебе, что я в порядке, ты, тупой Деку! Какого черта ты хочешь: хорошо, если ты хочешь быть друзьями; хорошо, если ты хочешь меня обнять; хорошо, если хочешь влюбиться в меня, черт возьми! — Кацуки останавливается. Он касается лба Изуку своим лбом, заставляя того почувствовать его дыхание в дюйме от щеки. — Хорошо. Кацуки не понимает, почему именно Изуку так говорит, но это похоже на обещание. Его дыхание неровное, так же как и его сердечный ритм, и он задается вопросом, чувствует ли Изуку, как сильно бьется его сердце в груди. Он бы беспокоился об этом раньше, но теперь ему все равно, потому что как он может продолжать пытаться скрыть то, что он чувствует, когда все его тело кричит, как сильно он влюблен в мальчика в его руках? — Каччан. — Что? — ворчит он, продолжая обнимать парня, пока Изуку сам не захочет уйти. Кацуки не знает, сможет ли он когда-либо отпустить его. — Каччан. — Что?! — спрашивает он снова, немного хмурясь. — Каччан, Каччан, Каччан, Каччан… Что-то переполняет грудь Изуку, как река, которая вышла из берегов. Он чувствует, как сердце Кацуки стучит, касаясь его груди, желая войти в его. Он чувствует щеку Кацуки рядом со своей. Он чувствует себя, будто… Это слишком много, и его сердце едва выдерживает это. Что бы это ни было. — Блять, ты плачешь, почему, черт возьми, ты всегда плачешь?! — Кацуки вздрагивает, когда чувствует, как что-то мокрое касается его уха. Он отходит на несколько дюймов от Изуку (хотя кажется, что отдаляется на несколько континентов) и смотрит на него с гримасой, после чего вынимает правую руку из объятий и прижимает свое предплечье к лицу Изуку, как будто желая стереть слезы вместе с этим выражением. «Кажется, что этого слишком много, и в то же время кажется, что этого недостаточно». Кацуки пытается высушить слезы, как будто удаляя пятно, а Изуку позволяет ему, потому что может справиться с отсутствием нежности. Это так похоже на Кацуки, что заставляет его сердце чувствовать тепло, потому что даже если этот человек все еще сердитый, грубый Кацуки, за каждым его движением сейчас что-то особенное. Это заставляет его немного смеяться, потому что это звучит ужасно, как козленок, чертовски сумасшедший козленок, подсказывает его разум, и он улыбается, и даже пыхтит. — Извини, — умудряется сказать он. — Заткнись! — хмурится Кацуки. Он до сих пор не знает, как обращаться с Изуку. Мальчик был грустный минуту назад, а затем пригласил его к себе домой. Изуку плакал, а теперь улыбается. Тем не менее, такое поведение не лишает его мысли о том, что он может хорошо понимает Изуку, но также укореняет уверенность в том, как трудно справиться с эмоциями, которые есть у Изуку. «Ты станешь моей смертью». — Как долго ты планируешь держаться за меня? — кряхтит Кацуки, не собираясь отходить, но произнося это, когда молчание становится слишком долгим. — Всегда? — Я имею в виду сейчас, тупой Деку. — Всегда?.. — Кацуки чувствует, как его душевное равновесие ломается от каждого честного слова Изуку. — …но мы можем сидеть, если хочешь. — Не на кровати, — быстро говорит он. Кацуки едва может смириться с тем, что Изуку находится в его руках, но это действие, хотя и невинное, подпитывает то, чего он не хочет касаться — образно — пока. — Хорошо. Это неловко, обниматься двигаясь. Не разрывать объятия ни на дюйм, пытаясь найти лучшее место на полу. В конце концов они садятся, спиной Кацуки к кровати, обе его ноги сложены, но разведены достаточно, чтобы Изуку мог сесть между ними, уперевшись головой в плечо Кацуки. Оба с руками, обнимающими друг друга. Оба с сердцами, бьющимися в разное время, но с одинаковым темпом. Просто они оба, засыпающие с теплыми чувствами.