Падение / Falling

Первое, что он видит, — глаза, устремленные на него. Даже в темной комнате видно это багровое море, и Изуку опасно близок к тому, чтобы утопиться в нем. — Каччан… — бормочет Изуку сонным голосом. Он не очень понимает, что сейчас происходит, но здравый смысл говорит ему, что Кацуки в нескольких метрах от него после пробуждения в темной комнате — это нечто нереальное. Изуку смутно помнит, как засыпал в объятьях Кацуки. Теперь, однако, они лежат на полу лицом к лицу. Это занимает некоторое время, но когда он понимает, что происходит, его сердце начинает биться быстрее. Еще несколько секунд, и он взорвался бы от смущения и удивления, но Кацуки останавливает его. — Блять, ты думаешь так долго, что я почти снова уснул, — его голос не звучит злобно, хотя в нем есть ощутимая нотка нетерпения. Неожиданно слушать такой мягкий, глубокий тембр, хотя обычно его рёв слышно за несколько кварталов. Поэтому сейчас непривычно спокойный голос Кацуки заставляет Изуку желать быть еще ближе, чтобы слышать его получше. И, как будто тело подвластно этой мысли, его рука останавливается на груди Кацуки, сминая верх пиджака и останавливаясь там же вместе с осознанием, что он еще не готов к такому. Голос Кацуки наконец рассеивает сонливость, которая до сих пор витала в его голове. В этот момент Изуку начинает вспоминать все. От уныния, вызванного мыслью о том, что Кацуки хочет его только из-за его причуды, до боли в сердце, когда тот неохотно показал всю глубину своих чувств. Это сбивает с толку. Теперь есть черта; на двух её концах равное количество вины и счастья, и Изуку кажется, будто он стоит то на одном конце, то на другом. В его груди становится теплее, когда Кацуки смотрит на него так, будто он все же смог привлечь его внимание (того, кого он всегда считал недостижимым во многих отношениях). Тем не менее, он также чувствует беспокойство, потому что не понимает, как эти чувства родились. Изуку чувствует себя потерянным. Как он должен вести себя теперь, когда он знает, что Кацуки?.. Поток мыслей Изуку останавливается, когда он неожиданно чувствует что-то на правой щеке. Он видит: Кацуки сейчас практически возвышается над ним. Все следы его сонливости теперь полностью исчезли. Он ощущает происходящее настолько ярко, что его переполняют эмоции. Он не знает, на чем ему следует сосредоточиться: на учащенном сердцебиении, теплоте щек или теле, будто приросшем к полу. Руки Кацуки держат его в клетке, обе сложены так, что кажется, будто они удерживают его тело от падения на Изуку. Аромат блондина наполняет и окружает его, и сейчас биение его сердце напоминает биение сердца мыши, загнанной котом в угол. Изуку медленно поднимает взгляд вверх, чтобы посмотреть на парня, взявшего его в плен, и задается вопросом, выглядит ли он так же, как чувствует. Хотя в его глазах нет ни единого намека на страх, он знает, что есть то, что выглядит гораздо откровеннее на его лице. — К-Каччан, ты только что укусил мою щеку? — реакция Кацуки, когда тот слушает его вопрос, подтверждает, что он сам не понимал, что творил. — Я-я… я был… ты, блять, бубнил про себя! Я позвал тебя дважды! Тупой Деку! Попытка Кацуки пренебречь всем этим с помощью безразличного выражения удалась бы, если бы видимый прилив жара не прошёлся от его щек по всему лицу в считанные два, может быть, три удара сердца. «Это потому, что я чуть не сошел с ума от этой ситуации, прежде чем полностью потерять контроль!» — Так ты укусил меня… — голос Изуку дрожит, и Кацуки кидает на него оскорбленный взгляд. — Заткнись! — Ты что, собака? — будто бы рефлекторно, Кацуки снова опускается и наказывает его, кусая щеку. Изуку чувствует себя удрученным из-за своей неспособности сосредоточиться на боли. Даже если это совсем легкое прикосновение, ощущение губ Кацуки слишком сильное. — К-Каччан! — Изуку приходит в ужас от самого себя. Его голос должен был звучать как жалоба, но в конце вырвался едва заметный, предательский стон. — Ты думал о всяком дерьме и не мог сосредоточиться! У меня не было выбора, черт побери! «Хорошее объяснение. Все еще не поддается законам логики». — Я не думал… об этом, — Изуку касается своей щеки рукой. Он кидает Кацуки «свирепый» взгляд, надувая свои губки. Появляется чувство, что его предает собственное тело, будто мстит ему за такое обращение с ним. — Ты думал о всяком дерьме! — хмурится Кацуки без намерения отодвинуться. — И у тебя было выражение лица, как будто ты снова погряз в этом, а меня уже заебали твои слезы! Это так раздражает! — Это не… На самом деле, именно это и чувствовал Изуку. — Я снова укушу тебя, придурок, — угрожает Кацуки. Глубоко внутри Изуку хочет доказать правдивость этого утверждения. И дальше происходит это: если бы Кацуки или Изуку спросили об этом в будущем, они бы включили это в список трех самых смущающих — унизительных — вещей, которые с ними происходили. Темно, и снаружи дома Изуку почти не слышно шума. Время похода по магазинам уже давно закончилось, и шаги Инко едва сообщают о ее присутствии, когда она открывает дверь комнаты Изуку, не постучав перед этим. Сцена, которая встречает ее, представляет собой болвана, пытающегося задушить ее мальчика, и, прежде чем это прекращается, три человека в комнате кричат ​​с разными интонациями, но испытывают одинаковое чувство страха. * В жизни Кацуки ничего не случалось так, как он планировал. Его будто постоянно обсыпало камнями, которые напоминали о том, что жизнь не только непредсказуема, но также ужасно унизительна даже в самые лучшие времена. Он думает об этом, пытаясь успокоить Мидорий и не вспыхнуть со стыда. Боже, как сложно контролировать все сразу. Ему уже Изуку предостаточно, и для того, чтобы успокоить женщину, он должен приложить в два раза больше усилий и хлопот. Так что после: «Нет, я не пытался убить вашего сына. Да, может, я, блять, пытался сделать это раньше, но сейчас у меня есть некоторые дерьмовые чувства к нему, и его убийство будет иметь обратный эффект, разве что я буду пытаться задушить его своим ртом». И после: «Перестань, блять, сходить с ума. Твоя мама подумает, что я приставал к тебе! Уже плохо, что у меня появились мысли это так назвать, поэтому почему бы тебе не заткнуться, блять, наконец!» Усилий, которые приложил Кацуки для успокоения двух одинаково пристыженных и немного паникующих Мидорий, достаточно, потому он не высказывает некоторые мысли, зная, что они точно сойдут с ума, скажи он это вслух. Они все же смогли прийти в себя, и он узнает, что его пригласили поужинать. Мать Изуку такой же комочек счастья, и она нервно подрагивает, как и ее сын. Ее щеки немного пухлее, чем в последний раз, когда он видел ее, и она выглядит очень миниатюрной вблизи. Кацуки всегда думал о ней как о странной, но доброй тете, и то, что она перед ним спустя столько лет, кажется нереальным. Ужин с Мидориями проходит намного легче, чем он сначала думал. Инко так много болтает, что Кацуки несколько раз давится едой от ее речей. — Ты стал таким красивым парнем, Кацуки-кун. Я могу поспорить, что много девочек влюблены в тебя, — Кацуки кричит внутри: от радости, так как матери парня, в которого он влюблен, нравится хотя бы одно его качество, и от неловкости, потому что не может принимать подобные комплименты, не сделав полностью очевидным то, что он не обращает внимание на девушек. Если честно, ни на кого из тех, кто влюбился в него, учитывая, что он уже запал на парня, спешно пихающего в рот еду на другой стороне стола. После ужина Изуку проводит Кацуки до двери. Инко улыбается ему еще один раз и неожиданно говорит: — Кацуки-кун, — тот смотрит на Инко с обычным оскалом, но, кажется, ее это не волнует. — Я рада, что ты пришел, пожалуйста, постарайся приходить чаще, тебе всегда тут рады. Грудь Кацуки наполняется теплом от слов Инко. Рука Изуку находит его и слегка сжимает, будто говоря, что он согласен со своей матерью. — Спасибо, — едва слышно проговаривает Кацуки, и внезапно оба Мидории поражают его такими огромными и яркими улыбками, что он думает, что ослепнет, если они продолжат так смотреть. Прежде чем покалывание у него в глазах станет чем-то неловким, Кацуки направляется к двери, таща Изуку за собой. Кацуки чувствует себя счастливым. Он не думал, что подобное произойдет сегодня, но, несмотря на приятный ужин, кое-что волнует его. Даже с открытой улыбкой Инко и ее материнским теплом у него в груди появляется затяжной страх, вызванный ее настоящим обожанием. — Твоя мать знает?.. — Изуку поднимает голову, мило приходя в замешательство, пока они выходят за порог и разъединяют руки. — Н-нет! Я просто!.. Я никогда не говорил ей, что мы снова дружим, но это не потому, что я не хотел рассказывать ей. Я клянусь, я просто… — Деку, — нотки в голосе Кацуки заставляют Изуку остановить свое никогда не прекращающееся бормотание. — Это не то. Я имею в виду… — тело Кацуки напрягается. Его красивые алые глаза мрачно затеняет челка, и Изуку рефлекторно хочет его обнять, пусть и его мама совсем рядом. — Она знает, что я ранил тебя, когда мы были в средней школе? Это не было тем, чего ожидал Изуку, даже отдаленно. Внутри появляется смятение. Он не понимает, почему Кацуки спросил об этом. — Она… нет… Разве это не хорошо? Изуку был так рад, видя смущение Кацуки, когда мама восторгалась им. Зачем волноваться о чем-либо? — Я, блять, знал это… — Каччан?.. — Деку, почему ты не рассказал ей об этом? Изуку кусает губы. Этот вопрос заставляет его вспомнить то, как он игнорировал обеспокоенность матери и говорил ей те же самые отговорки снова и снова. «Да, я упал с лестницы». «Меня нечаянно ударили мячом на физкультуре». «Это был хулиган из другого класса». Он никогда не говорил ей, что именно Кацуки был тем, кто окрашивал его тело синяками и ожогами от своих взрывов. — Почему? — спрашивает Кацуки снова тем тоном, который Изуку ненавидит. Он бы лучше слушал его раздраженные крики или тот приятный голос, который был у него во время разговора в комнате. Он хочет слышать все, кроме этого. — Я не знаю… Внезапно атмосфера становится тяжелой и неловкой. Счастливое чувство того, что Кацуки был у него дома, ушло из-за неожиданного вопроса. Изуку не видит смысла в том, чтобы поднимать сейчас эту тему. Разве они не хорошо проводят время? Все случилось так давно, почему Кацуки продолжает возвращать их к этому? — Разве это не хорошо? Ведь она рада видеть тебя снова! — Изуку чувствует неумолимую потребность прояснить все настолько, насколько возможно. — Не хорошо! — Кацуки смотрит на него с пламенем в глазах. — Как она может быть так любезна с тем, кто сделал тебе столько дерьма? Это так, будто я… «Лгал». «Обманывал». «Брал выгоду из ее доброты… так же, как я делал с тобой»… — Я просто думал… я надеялся, что когда-то ты снова станешь моим другом, и я не хотел, чтобы она ненавидела тебя, когда это случится… как сейчас. Слова, которые должны были обрадовать Кацуки, кажется, имели противоположный эффект. Они только усиливают чувство вины, которое горит в его груди, когда он смотрит на Изуку с выражением ненависти к самому себе. Кацуки интересно, сможет ли он когда-то не возвращаться к прошедшим годам. Кажется, будто рядом с ним всегда будет напоминание, что их прошлое нельзя стереть, и не имеет значения, держатся ли они за руку, обнимаются, говорят нежные слова и… Он чувствует что-то уголком своих губ. Это выбивает все мысли из его головы, и он сосредотачивается на гневных глазах Изуку. — Перестань, забудь то, о чем бы ты сейчас ни думал! Нет, нет, подожди… Изуку правда сейчас… — Я не говорил тебе, но я ненавижу, когда у тебя такое выражение! — Т-ты, блять, только что укусил меня? Лицо Изуку становится вишнёвым от смущения или злости, пока он, кажется, разрывается между этими эмоциями и не знает, которую из них выбрать. — Д-да! Ты не обращал внимание на то, что я говорил, и… — Изуку опускает голову, не разрывая зрительный контакт, — …месть, — говорит он с предполагаемо гневным выражением лица, но выглядит так, будто он просто миленько дуется. Щеки Кацуки загораются красным, он забывает о своих депрессивных мыслях и, не теряя времени, кричит от неловкости. Изуку делает то же самое, прежде, чем они осознают это; когда их сердца начинают биться слишком быстро и кажется, что другой сможет услышать это, они оба говорят «Увидимся завтра», замаскировав под это «Ебаное дерьмо, я, блять, вернусь к этому позже!» и «Ты начал это, Каччан, перестань изображать невинность!» Проходит только пару минут после того, как дверь закрывается, когда Инко видит своего сына на пороге. Он крадется к комнате и обхватывает руками свое покрасневшее лицо. Так делает и Кацуки, опираясь на дверь Изуку. * Изуку не спится. Возможно, потому, что он уже чувствует себя достаточно отдохнувшим из-за дремоты, или потому, что он все еще чувствует прилив эндорфинов из-за событий, которые произошли сегодня днем. Возможно, обе эти причины. Изуку закрывает глаза, вспоминая произошедшее. Все это кажется ему неловким. Теперь он не знает, как вести себя с Кацуки. Он чувствует трепет внутри, но и представляющую угрозу этому вину. Изуку никогда не был влюблен, но он знает, как больно быть близким к кому-то, кто не чувствует то же, что и ты. Хотя это немного отличается от романтических чувств, он может понять, каково это — быть отвергнутым — из своего собственного опыта. То, как Кацуки оттолкнул его, когда они были детьми и учились в школе, может, не равно отказу встречаться, но, несмотря на это, он помнит, как чувствовал, будто не достоин усилий выстроить дружбу — и вот, в чем заключается его вина. Кацуки влюблен в него, и Изуку… Изуку чувствует себя виноватым, потому что, почувствовав восторг от дружбы с Кацуки, он проигнорировал, пренебрег, забыл о его романтических чувствах. Так было, пока он решил пожертвовать ими для их приобретенной дружбы. С того самого времени, как они были детьми, глаза Изуку излучали яркое восхищение, наблюдая за каждым шагом Кацуки. Однако, Изуку понимает, что восхищение — это не то же самое, что влюбленность, по крайней мере, пока оно остается беспристрастным. Если он скажет, что любил Кацуки в те ранние годы, это будет ложью. Он тщательно анализировал все, что делал Кацуки, и это заставляло его трепетать, так как тот был смельчаком и вел себя соответственно, но все рассеивалось, когда он умышленно ранил Изуку и других людей. В конце концов, Кацуки был примером подражания как сильный герой, но при этом он оставался ужасным человеком. Однако теперь… Изуку может закрыть глаза и представить, как все то, чем он так восхищался, становится более явным. Причуда, храбрость, уверенность так же сильны. Но теперь есть много других вещей, из-за которых Изуку не может отвести от Кацуки взгляд. Вроде того, как Кацуки морщит нос, обдумывая что-то, или того, что Изуку может сосчитать, по крайней мере, пять типов выражений Кацуки, когда тот хмурится, или того, как он едва ощутимо ласкает костяшки его пальцев, когда они держатся за руки, или как он разрешает ему спать на его плече, когда они в поезде, или как… Или как то, что все, что Кацуки делает сейчас, является очень милым. В этот день что-то в его груди рвалось наружу. Чувство, которое он пока не знает, как называть, но близок к тому, чтобы понять это и дать ему имя: расплывчатое, возможно, недостаточно точное, но это отличает его от тех чувств, которые он испытывает к другим. Это озадачивает и ошеломляет его, а затем он понимает, что по-детски сжимает свою подушку и кричит в нее. Звук приглушился не настолько, как он думал, потому что несколько секунд спустя мама за дверью спрашивает его, что случилось. «Ничего! Ничего не случилось! Кроме того, что я, возможно, схожу с ума, потому что мои чувства к Каччану могут быть не только платоническими»… Этого почти поцелуя-тире-укуса достаточно, чтобы подтвердить это. Он чувствует себя подавленно, поэтому берет свой телефон и начинает копаться в Интернете, надеясь найти что-то, что отвлечет его и сможет утомить настолько, что он уснет. Надежды возобновить долгожданный покой испаряются, когда он смотрит несколько видео, и первое, что приходит к нему в голову, это безоговорочная быстрая мысль: «Каччан должен увидеть это!». То, что он не знает, захочет ли упомянутый парень это посмотреть (самый вероятный ответ — откровенное «нет»), не является препятствием для того, чтобы отправить видео без дальнейших раздумий. Его мысли снова возвращаются к Кацуки, пусть он еще и не осознает этого. Он ждет не меньше минуты, прежде чем пойти чистить зубы. Теперь он никуда не спешит, думая, что Кацуки, должно быть, уже уснул. К тому же мысль, что Кацуки станет переписываться в соцсетях, полностью абсурдна, если учитывать его постоянную ненависть к разговорам с другими людьми. Возможность того, что он пролистает или просто проигнорирует сообщение, заставляет Изуку почувствовать себя немного неуютно, и у него в голове появляется эгоистичное и глупое: «Разве я ему не нравлюсь? Не должен ли я быть исключением?» Он удивляется, когда, вернувшись из ванной, видит не одно, а целых тринадцать непрочитанных сообщений. Изуку читает первое, очень грубое, как и сам Кацуки, но это заставляет его улыбнуться. Каччан: Что за дерьмо? Перестань слать мне спам! Тупой Деку! Глядя на время первого сообщения, он осознает, что не прошло и минуты с тех пор, как Кацуки прислал ему два видео, затем третье, четвертое и так далее. И в конце концов кажется, что это Кацуки спамит в сообщениях. Что-то в груди Изуку сжимается. Кажется, будто первое сообщение — это обычная реакция Кацуки, о которой тот сразу же пожалел, потому что следующие присланные им ссылки и видео будто говорят: «Тебе нравятся тупые панды? Окей, вот, здесь их много! Отпишись мне, придурок!» Он, конечно, думает о пандах — они милые, но то, что Кацуки тратит время для поиска видео ради переписки с ним, делает его счастливым, как бы банально это ни было. Я: Эта панда выглядит как ты [прикрепленное фото] Каччан: Ты хотел сказать, что я, блять, толстый? Я: Я имел в виду, что она милая, когда злится (смайлик) Проходит несколько мгновений, прежде чем Кацуки отвечает. Время все идет, и Изуку думает, что другой парень прикидывает, какой ответ он должен отправить. Щеки Изуку болят от такой широкой улыбки. Каччан: Панда возле него похожа на тебя, она тупая и разрешает другому издеваться над ней. Я: Это неправда! Она не похожа на меня! Я не мазохист (гневный смайлик) Каччан: Она буквально разрешает другой панде побить ее! И смотри, насколько тупым он выглядит, ничего не делая с этим! Я: Может, другой панде нравится играться, пусть это и выглядит жестоко, может, они друзья. Панды такие сильные! (удивленный смайлик) Каччан: … подумай, мазохист… как может нравиться то, что ранит тебя… Так или иначе, его улыбка уже не настолько большая, но он продолжает чувствовать тепло в своей груди, печатая ответ. Я: Может, он не мазохист, но любит своего друга Кацуки не отвечает после этого. Изуку все еще ждет сообщение, и пусть ни одно не приходит, он не может оставить свой телефон. Когда он смотрит на открытый диалог с Кацуки, его глаза начинают понемногу слипаться. Когда он почти уходит в царство Морфея, приходит уведомление. Каччан: Я нашел другую часть… Каччан: Смотри, они сейчас играют вместе. Изуку почти не осознает, что хихикает перед тем, как наконец засыпает. Этой ночью ему снятся милые крошечные панды, объятия, укусы и почти-поцелуи. Этой ночью ему снятся золотые и алые цвета. * Голос приглушен и едва различим. Очень далек, но знакомые нотки заставляют его прислушаться. — Проснись, тупой Деку! Изуку открывает глаза. Он лежит на спине, глядя на потолок комнаты и протягивая к нему руку так, будто пытается достичь неба. Он хмурится, когда видит — чувствует — ладонь, к которой он сам и тянулся. Он путешествует взглядом от переплетенных пальцев к руке, к лицу, и, наконец, к багровому взгляду; красивый, опасный малиновый и тот цвет, который можно описать только как… — Солнечная пшеница… — Что это за хуйня? Ты все еще спишь? Уже поздно! И отпусти ты уже мою руку, тупица! Голос Кацуки избавляет его от сонливости. Приходя в себя, он наконец осознает всю ситуацию. Кацуки находится в его комнате, и хотя это не ново (голову еще не покидают мысли о вчерашнем дне), но это первый раз, когда Кацуки находится перед затуманенным ото сна взглядом и неодетым пятнадцатилетним Мидорией Изуку. — Ч… чт… — Ты опоздал, тупой Деку! Я больше не буду писать тебе смс, если ты проспишь, придурок! Так как Изуку ничего не отвечает на это, Кацуки освобождает свою руку из его хватки и отбрасывает с него простыню. Инстинктивная реакция Изуку (хотя он и не знает почему) — это завопить так, что даже Урарака или любая другая девушка не смогут со своими голосовыми связками. Следующие действия происходят как в тумане: Кацуки вздрагивает от крика ошарашенного Изуку, собираясь заорать: «Что за дерьмо? Перестань звучать так, будто я тебя убиваю», — но он этого не делает, потому что зрелище, которое навсегда останется в его разуме и наверняка вспомнится на смертном одре, сейчас полностью открывается для его алых глаз. Изуку обхватывает своими руками колени после того, как отскакивает к углу своей кровати от стыда, а не страха. Реакция Кацуки — это другое дело. Он на мгновение прекращает говорить, а затем замирает, глядя на одежду Изуку. Он хочет рассмеяться или подразнить его вопросом «сколько тебе лет?», так как пижама Изуку — это безразмерная футболка, которая, должно быть, видела лучшие времена, и какие-то боксеры с узором Всемогущего. Но он ничего не говорит, потому что из-за гладкой поверхности кожи ног перед ним его мозг дает сбой. — Ка-Каччан! Что ты здесь делаешь?! Кацуки пытается, действительно пытается сосредоточиться на чем-то другом, а не на этой мягкой бледной коже. К счастью, из грез его вытягивает сам Изуку, когда смотрит в свой телефон. — Что?! Мы опоздаем! — комната наполняется криками Изуку, когда тот вырывается из кровати и начинает снимать одежду перед уже шокированным Кацуки. — Б-блять! Имей чертову порядочность, придурок! Сердце Кацуки вот-вот остановится или достигнет скорости света; и что бы ни случилось раньше, будет записано в его файле после вскрытия, если он останется здесь. Поэтому он кидается к двери и захлопывает ее, словно убегая от дюжины зараженных бабуинов. — Черт, поторопись, и встретимся на улице, тупой Деку! — кричит он, прежде чем успокоиться. Как только он уверяется, что его сердцебиение возвращается в норму, он идет в кухню-тире-гостиную, где находится мать Изуку. — Спасибо, что разбудил его, Кацуки-кун. — Без проблем, — бормочет он. Ему все еще неловко перед ней из-за того, что произошло накануне. Инко открывает и закрывает несколько ящиков кухонного шкафа. Ее движения быстрые и немного резкие, и Кацуки думает, что если бы Изуку не был так сильно похож на нее внешне, достаточно было бы взглянуть на ее манерность и Изуку, чтобы понять, что они связаны. — Я и правда думала, что он уже ушел в школу. Было тихо, и он обычно встает очень рано. Иногда он даже уходит до того, как я его вижу. Кацуки сетует в ответ. Обычно он тот, кого Изуку ждет на улице, но сегодня он пришел первым. Сначала Кацуки не придал этому особого значения, но через десять минут он достаточно разволновался, чтобы пойти домой к Изуку и спросить о нем. — Но я рада, что ты пришел за ним, — улыбается ему Инко и смотрит на него долгим взглядом, заставляющим Кацуки нервничать. Сколько еще Изуку будет собираться, прежде чем они уйдут и этот разговор закончится? Вина, которую он недавно чувствовал и которая все еще остается в его разуме, сменяется воспоминаниями о губах Изуку, слишком близким к его собственным. Лицо начинает гореть, когда он вспоминает это, и он старается не смотреть на Инко, чтобы скрыть свое смущение. — Кажется, что вы близки, как были раньше, я рада, — Кацуки хмыкает: ему больше нечего сказать. — Вы ходите в школу вместе каждый день? — Кацуки кивает и напрягается, когда чувствует на себе ее взгляд. Почему-то кажется, будто она анализирует его. — Тогда это все объясняет, — говорит она, улыбаясь глазами. Кацуки моргает и вопросительно смотрит на нее. — Он был так счастлив последние недели. Он всегда улыбается и смотрит в свой телефон, — дыхание Кацуки сбивается. Они обменялись номерами телефонов в начале третьей недели после признания. Они даже не переписывались друг с другом до вечера, когда глупая любовь Изуку к пандам подавила его вину и тревогу. — Я почти подумала, что у него появилась девушка. Кацуки задыхается от того же воздуха, который он пытался вдохнуть. Он не знает, что сказать по этому поводу, но, к счастью, в этот момент Изуку наконец выходит из своей комнаты. Кацуки никогда не был так рад видеть его раньше. Изуку выглядит ужасно несобранным, и, кажется, игнорирует это или просто не обращает внимания, поскольку они уже опоздывают. — До свидания, мама! Я уже иду! — кричит Изуку, хватая запястье Кацуки. Тот позволяет тащить себя без каких-либо претензий, кроме тонкого рычания, которое можно истолковать как раздражение или смирение. — Изуку! Твой бенто! — тот останавливается, и Кацуки чуть ли не ударяется о его спину. — Черт, будь внимательнее, Деку! — Изуку, не обращая внимания на его раздраженный тон, подходит к своей матери. — Извини, Каччан, — рассеянно извиняется Изуку, забирая бенто. — Кацуки-кун, а этот твой, — он удивленно моргает. Хихиканье Изуку приводит его в себя, и он бросает на него взгляд, прежде чем взять предложенную коробку свободной рукой. — Я делала его в спешке, но надеюсь, что тебе понравится, — вот почему она так суетилась несколько минут назад, думает Кацуки, чувствуя, как его щеки становятся теплее. — Спасибо за заботу о Изуку, Кацуки-кун, — он чувствует, как его сердце наполняется виной, но то, как Изуку сжимает его руку, заставляет это чувство хотя бы немного исчезнуть, освобождая место для тепла. — Я знаю, что он сущее наказание, — то, как пухлые губы Изуку бормочут «ну мам» с ноткой смущения, доходит до его ушей, и Кацуки не может не посмеяться над этим. Когда он стоит перед дверью, Кацуки тихо бормочет: «Спасибо», и, не задумываясь об этом, смотрит на улыбку Инко через плечо и говорит вместе с Изуку: — Мы уходим, мама! — Мы уходим, тетушка. — Будьте осторожны по дороге в школу. Через пару секунд после их ухода Инко моргает, и на ее губах появляется легкая улыбка. Кацуки назвал ее тетушкой. * День в школе кажется слишком длинным для увлеченного Изуку. Он замечает напряжение в плечах Кацуки, оно едва видно, но Изуку не может не уловить его. Он хочет поговорить с Кацуки, он знает, что их дружба, хоть и не в зоне риска, но сменяется другим чувством. Поведение Кацуки, как и его, не изменилось, но очевидно, что существует нерешенная проблема после череды недавних открытий. Он не хотел говорить об этом ни по дороге в школу, ни в текстовых сообщениях. Это то, что им нужно сделать лицом к лицу наедине. Когда наконец наступает время обеда, он собирается привлечь внимание Кацуки, но тот уже стоит у двери с Киришимой. «Он так быстр!» — Деку-кун, ты не мог бы… — Прости, Урарака-сан! Пожалуйста, идите с Иидой-куном без меня. Я еще должен кое-что сделать, — Урарака немного обескуражена его поспешностью. Она смотрит на него с любопытством, которое осталось им не замечено, поскольку к тому времени он был уже почти у двери. Изуку глядит из стороны в сторону, затем еще раз, пытаясь увидеть, куда пошел Кацуки. Правда, сперва он замечает Киришиму, который разговаривает с раздраженным Кацуки, и Изуку замечает, как внутри зарождается неприятное чувство. Рука Киришимы вокруг шеи Кацуки выглядит как-то неправильно. Жест проявляет только дружелюбие, но от этого не легче. Он бежит за ними и хватает предплечье Кацуки. Внезапность его действий заставляет того развернуться, он готовится вспылить и ударить, но когда видит Изуку, то заметно расслабляется. Изуку чувствует, что с такими реакциями его самолюбие все больше растет. — Мы можем поговорить? — Кацуки не ожидал такого вопроса, что понятно по удивлению на его лице. Киришима рядом с ним просто усмехается Изуку и отпускает Кацуки. — Давай, мужик, — говорит рыжий, хлопая Кацуки по плечу и совершенно не обращая внимания на то, как тот озлобленно смотрит на него. — Перестань, блять, бить меня. Киришима смеется, заставляя Изуку улыбнуться: он чувствует себя немного виноватым за то, что испытывал такие чувства к Киришиме из-за их дружбы с Кацуки. — Извини, Киришима-кун, это займет минуту. Я верну его тебе позже. — Что за дерьмо?! Перестань говорить обо мне как о собаке, блять, Деку! — Не волнуйся, Мидория, на самом деле… — он делает паузу, глядя на Кацуки краем глаза, который, несмотря на свое раздражение от того, что к нему обращаются как с собакой, позволяет Изуку тащить его. — Почему бы вам не присоединиться ко мне в столовой после этого, чтобы мы все могли поесть вместе? — Звучит неплохо! — улыбка Изуку заразительна, и единственный, кто невосприимчив к ней, — это Кацуки, который еще пронзительнее смотрит на Киришиму из-за этой очевидной попытки свести их. В душе Кацуки ему благодарен. — Хорошо, тогда мы вернемся, — махнув рукой, Изуку начинает вести за собой громкого Кацуки, чьи жалобы на то, как с ним обращаются, эхом отзываются в коридоре, даже когда они скрываются за поворотом. Киришима усмехается и продолжает идти. Он на два шага впереди Урараки, которая идет сзади него, тихонько хихикая. Он смотрит на нее с любопытным взглядом и осторожной улыбкой. — Ты знаешь, что с этими двумя? — взгляд Урараки заставляет его думать, что она спрашивает не только о том, что сейчас произошло. — … Они хотят поговорить? — ответная улыбка Урараки кажется довольно снисходительной. — С каких это пор эти двое стали разговаривать? — Киришима не может понять, что хочет сказать ему Урарака, поэтому он молчит и смотрит на это невинное улыбающееся лицо, прежде чем осознает. — О! — Урарака улыбается еще шире, будто она ожидала этого. — Ты знаешь про?.. — Да! — выдыхает Киришима и смотрит на нее с застенчивым выражением лица. — О, только… Не говори ему, что я тебе сказал. — Ты мне ничего не говорил. Кроме того, это был вопрос времени, — Киришима задается вопросом, что выдало их, но потом понимает, что это не так сложно заметить. Не тогда, когда оба нагло флиртуют, даже если сами не догадываются об этом. — Не обращай внимание, — говорит Урарака, как будто читая его мысли. Ее улыбка и бодрость походят на настроение того, кто нашел большой пирог в столовой, за которым никто не присматривал, и смог унести его с собой. — Итак, Киришима-кун, спасибо тебе за твои усилия. — Почему у меня такое чувство, будто меня уволили? — Тебя не увольняют! — Урарака сжимает ладонь в кулак и делает такой жест, будто она выиграла бой. Ее глаза сияют огненной решимостью, точно так же, как на поле битвы, и Киришима понимает: что бы ни творилось в этой голове, — а это может быть как хорошее, так и плохое, — Бакуго точно бы сошел с ума из-за этого. — Считай, что нашел нового товарища по команде! Наша цель одна и та же! «Цель?» Киришима не знает, сказал это вслух или нет, но Урарака смотрит на него так, будто слышит это в любом случае. — Деку-кун и Бакуго-кун, конечно! — говорит она так, будто объявляет войну. Глядя на то, как меняются ее ангельские черты и нетерпеливая улыбка превращается в ту, которая вызывает у него дрожь, он думает: «Девушки страшные». — Почему? Спасибо, Киришима-кун! — Я сказал это вслух… — Киришима чешет щеку и смущенно смотрит на девушку, когда они идут в столовую. Урарака все еще хихикает про себя. «Действительно страшные…»