Падение / Falling

Все происходящее выглядит как разворачивающаяся сцена из седзе-манги, и Кацуки раздражается, когда думает об этом. Он щелкает языком, осматривая это место и понимая, что именно здесь все и началось. На мгновение он задается вопросом, делает ли Изуку это специально. Но глядя в эти большие, круглые, зеленые глаза, сияющие такой честностью и теплотой, Кацуки верит, что все действия Изуку обусловлены его рефлексами. Как когда их руки случайно и рассеянно находят друг друга или когда Изуку хватает его за запястье и ведет за собой, будто Кацуки собака на поводке, следующая за своим хозяином. — Прости, Каччан! Он рычит, глядя на дрожащее тело Изуку. Это заставляет что-то внутри него кипеть от гнева. Место и обстановка не помогают избавиться от мучительного чувства беспокойства, которое появляется у него в животе. Кажется, что его отвергают после признания. Снова. — Тупой Деку! Что?!.. — Пожалуйста, дай мне договорить! — было время, когда Изуку едва мог смотреть ему прямо в глаза, но теперь Кацуки поражается тому, как Изуку бесстрашен, разговаривая с ним и не запинаясь. Кацуки сводит брови, выдавая из горла низкое рычание, но в остальном остается тихим. Изуку принимает это за разрешение продолжить. — Я много думал о вчерашнем дне. — Я тебя укушу, — угрожает Кацуки. Та маленькая игра в укусы вчера была неожиданной, но эффективной против непослушания Изуку. Кацуки спрашивает себя, почему он не делал этого раньше, и с сожалением осознает, что все эти годы вместо ударов и ушибов могли быть укусы. Это было бы гораздо лучше, почти безболезненно. — Блять, ты такой раздражающий! Кацуки понимает, почему Изуку жаль. Он боялся, что нечто подобное может произойти, если тот узнает о его чувствах к нему; его истинных чувствах. Вот почему он не хотел вспоминать о них, пока у него не было верного шанса на ответ взаимностью. Кацуки знает: Изуку думает, что он жесток. Это было легко понять, когда вчера на лице Изуку красовалась вина, очевидно, из-за мыслей о том, что он причиняет Кацуки боль. — Ты снова меня отвергаешь? — спрашивает он ровным голосом, несмотря на ураган внутри. — Что?.. — Кацуки смотрит на Изуку и сталкивается с испуганным взглядом. — Н-нет! Как ты мог даже?.. Нет! — Изуку подходит к нему и останавливается достаточно близко, чтобы Кацуки мог уловить его запах. Бакуго чувствует, как тело наливается свинцом, но крошечная часть хочет быть дальше — ближе — к Изуку, поскольку сейчас его мыслительный процесс прямо пропорционален дюймам, разделяющим их. — Что?! Что ты, блять, хочешь?! — Я просто хочу извиниться, потому что причиняю тебе боль! Типичный Изуку, думающий только о других. — Не причиняешь, — рычит Кацуки. Вероятно, он был недостаточно убедителен, потому что Изуку грустно смотрит на него, и даже вселенная в его зеленых глазах кажется тусклее, чем обычно. Кацуки хочется что-то ударить. Он не хочет требовать ничего от Изуку, зная, что он это сделает не добровольно, а из чувства вины. — Тогда почему ты выглядишь как?.. Кацуки стискивает зубы, а затем выпускает гнев наружу, не давая Изуку закончить предложение: — Потому что ты снова поднимаешь эту дерьмовую тему! — Изуку вздрагивает от сурового тона, и в животе Кацуки снова появляется отчаяние, когда он смотрит на выражение, которое не должно было больше появляться на лице Изуку. Они уже прошли это. Кацуки закрывает глаза. Он потратил слишком много сил, чтобы сдерживаться все это время, и уж точно не хочет сейчас все разрушить. Поэтому он вдыхает и выдыхает, считая до десяти для успокоения. Когда он наконец чувствует себя готовым, он открывает глаза и говорит таким ровным голосом, на который только способен, даже если каждое сказанное немного ранит его: — Все хорошо так, как оно есть. Но если ты хочешь прекратить нашу дружбу, потому что чувствуешь… — Нет! — паническое отрицание Изуку заставляет Кацуки замереть. Пылающее пламя эмоций, отразившееся в его глазах, потрясает Кацуки до глубины души. — Я не… пожалуйста, не переставай быть моим другом! Его глаза расширяются от настойчивого тона и дрожащего тела Изуку. Нездоровое чувство внутри Кацуки радуется его страданиям. Это заставляет его чувствовать себя нужным. Это заставляет его чувствовать себя желанным. — Я просто хочу, чтобы ты знал, что мне жаль, что я игнорировал твои чувства! Я был так счастлив, что ты вернулся. Я так счастлив, что ты со мной! Мне просто плохо, потому что я не обращал внимание на твою боль, но я… я просто… — Изуку не может совладать со своими эмоциями. Вкладывать их в слова кажется подвигом, который он никогда не сможет осуществить. Он пытается найти нужную фразу, и когда находит, просто без остановки говорит: — Пожалуйста, оставайся рядом со мной… — мягким голосом, который достигает самых далеких уголков души Кацуки, просит он. — Просто позволь мне быть рядом… — продолжает Изуку, не получая ответа. Кацуки вслушивается в каждое слово, всматривается в каждую эмоцию на лице Изуку, ведь это все то, что до сих пор было сокрыто в его сердце. — Я хочу, чтобы ты держал меня за руку, и я хочу засыпать на твоем плече, и я хочу обниматься с тобой, и мне правда очень нравится, как ты сжимаешь мои пальцы, когда думаешь, что я отвлекся, я хочу, чтобы это продолжалось, и, может быть, я не могу дать тебе слишком многое сейчас, но… Ты не прав, ты дал мне больше, чем я ожидал. Больше, чем я заслуживал. — Я думал об этом, и думаю, что я… ты начинаешь мне нравиться… в романтическом смысле… Когда он замолкает, что-то расцветает в груди Кацуки, расправляет свои крылья, готовое взлететь и покорить небо. — Я… я правда… пожалуйста, верь мне… — настаивает Изуку. На лице Кацуки появляется что-то, что заставляет Изуку произнести слова с поспешностью и таким отчаянием, чтобы тот смог довериться ему. Кацуки хочет, чтобы радость, бурлящая в его груди, заполнила его полностью, но в сердце остается сомнение, угрожающее разрушить это чувство. Он знает, что вина, которую испытывает Изуку, заставляет его сказать эти слова. Также Кацуки знает, что Изуку не лжет, но кажется, будто он слишком настаивает на том, чтобы исправить это; их отношения больше не сломаны, но еще не все части собраны — остался неразрешенный вопрос, который должен уладиться сам по себе. — Ты не знаешь, если… — Я знаю! Перестань думать о том, что я знаю, а что нет! — Изуку, кажется, утратил способность формулировать предложения. Теперь все, что он говорит, является неразборчивым потоком слов. — Я думал об этом, все, что ты делаешь… я не могу… я только смотрю на тебя, так было всегда! И теперь, когда ты делаешь со мной все эти вещи, это кажется совершенно другим, я чувствую себя другим… я не думаю, что почувствую такое с кем-то еще… — голос Изуку постепенно становится нежнее. Его неуверенный тон сменяется задумчивым, будто бы в его голову пришла идея, вера, чувство. — Смогла бы Урарака-сан разрешить мне держать ее руку, и забилось бы мое сердце так быстро, как с тобой? Или если я усну на плече Ииды-куна, смог бы я так сильно согреться? И мог бы Тодороки-кун укусить… — Кацуки берет в руки лицо Изуку так резко, что тот почти теряет равновесие. — Не смей заканчивать это предложение или, клянусь богом, я, блять, убью тебя, — Изуку пропускает угрозу мимо ушей, сосредотачиваясь на властном тоне и глазах, которые заставляют ноги дрожать от напряжения. — Каччан… Они так близко. Так близко, что Изуку может видеть обжигающий огонь в глазах Кацуки. Так близко, что Изуку может видеть, как присутствие Кацуки накрывает его с головой. Так близко, что Изуку мог бы… Кадык Изуку двигается, и он облизывает свои губы. Эти движения не остаются незамеченными Кацуки, который отслеживает каждое действие голодными глазами. — Это только ты… — шепчет Изуку с чувством человека, готового прыгнуть вниз с парашютом. Глаза Кацуки ищут что-то, исследуя все, что он находит на пути к его душе. Должно быть, кое-что он все же находит, так как его выражение немного смягчается, веки опускаются достаточно, чтобы спрятать эмоцию, наполняющую его алые солнца, и без какого-либо промедления он начинает наклоняться в сторону Изуку. Сердце Изуку бьется достаточно громко, чтобы Кацуки мог услышать. Изуку хочет закрыть глаза, но не может — он слишком очарован тем, как красивое лицо приближается к нему с каждым его вздохом. В глазах Кацуки раздается вспышка, пока он едва избегает соприкосновения их губ. Волна разочарования наполняет грудь Изуку. И она быстро сменяется дрожью во всем теле, когда он чувствует, как губы касаются его щеки, исследуя эту территорию и следуя за веснушками, будто это тот путь, который был предназначен лишь для губ Кацуки. Изуку трясется, когда чувствует легкий мазок губ по мочке уха. Неосознанно он наклоняет голову, словно отдаваясь воле Кацуки, подчиняясь и предлагая свою шею, как доказательство этому. Изуку кажется, будто он тает. В его голове звучит песня: он просит о чем-то, сам не зная, о чем. «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста», Изуку издает вздох, когда чувствует горячее дыхание Кацуки у своей кожи. Он не кусает его шею, но легкого прикосновения губ достаточно, чтобы почувствовать тепло в животе. «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста», Губы Кацуки переходят на изгиб его шеи. Он так потерян в ощущениях, что в момент, когда зубы Кацуки впиваются в его кожу, он растворяется в боли и наслаждении. Из его груди вырывается вздох. Изуку наконец начинает верить, что он все-таки мазохист. — Это твое наказание, — шепчет Кацуки, пока губы продолжают атаковать его шею, будто хотят насладиться этим в последний раз. Он ставит руки на плечи Изуку и отталкивает его, лишь чуть-чуть, но достаточно, чтобы избавиться от опьяняющего запаха Изуку. — Ты, блять, пытаешься разозлить меня, придурок? Черт, что это было?! Крик Кацуки разрушает всю интимность момента. Изуку чувствует себя немного удрученно, и затянувшееся чувство разочарования оседает в его — животе — сердце. Хотя когда он наблюдает за покрасневшим и хмурящимся лицом Кацуки, он осознает, что не единственный, кто чувствует себя неудовлетворенным исходом этой ситуации. — Каччан, что… — Ты правда уверен? — Изуку моргает. На секунду он теряется, не понимая, о чем Кацуки спрашивает. Его мозг обрабатывает события последних нескольких секунд, и медленно шестеренки в голове начинают двигаться. Изуку не думает дважды, прежде чем ответить ему с рукой на сердце и чувствами, отображающимися в его глазах. — Я знаю, что ты мне нравишься не так, как все остальные, и я не очень хорошо понимаю это, но… я не хочу обнимать или кусать других людей. — Блять! Ты такой охренительно неловкий. Как ты можешь говорить подобное дерьмо с таким серьезным лицом? «Так же, как и ты почти что сожрал меня секунду назад, а сейчас тебя это вообще не волнует». — Ты не делаешь это из-за вины или такого же дерьма? — Кацуки все еще сомневается, но возле него витает аура неохотного признания. — Нет, — Изуку улыбается, подходя ближе к Кацуки, и кладет свой лоб на его плечо. — …Я понял. Это только ты, Каччан. Пожалуйста, давай останемся вместе. Ты мне правда нравишься, прошу, верь мне. — Хорошо… — в голосе Кацуки слышны все эмоции, бурлящие в его груди, и их так много, что они буквально переполняют каждое слово. На секунду они остаются здесь, обнимая и принимая чувства друг друга. Они стоят так до того, как Кацуки говорит: — Что теперь? — Изуку моргает, бросая на Кацуки непонимающий взгляд. — Я имею в виду, ты мне нравишься, я, блять, тебе тоже. И что, черт возьми, нам теперь делать? — Я не знаю, — медленно говорит Изуку. Он тоже пытается осознать, что значит для них этот разговор. — Мне никогда еще никто так не нравился… — Изуку смотрит на Кацуки, будто бы ожидая, что тот скажет, каков будет их следующий шаг. — Перестань смотреть на меня так, тупица! Ты думаешь, что у меня есть опыт в этом дерьме? Я столько времени сох по тебе, что я вообще не придумывал все так наперед, так что… — Как долго длилось это «столько времени»? — Заткнись! — Я просто хочу знать. — Иди нахуй! Тебе не нужно это знать. Дерьмо, я не думал, что ты так любишь тратить время на чепуху. — Это не так! — Ты должен увидеть свою тупую самовлюбленную улыбку и попытаться сказать это еще раз! — Но Каччан!.. — Закройся! Оставь меня в покое! — Нет. — Что именно? — Ни то ни другое. — Ты такой высокомерный кусок дерьма… — Ты такой милый, когда смущаешься, Каччан. Звонок наконец-то сообщает, что перемена закончилась, и два сердца начинают биться в одном ритме. Руки находят друг друга снова. На шее и щеках Изуку остаются едва заметные следы от укусов. Но несмотря на раздражающую боль в правой щеке, он не может сдержать широченную улыбку. * Кацуки не сентиментален, и он никогда не заводил романов. Такие слова, как милые свидания, поцелуи под луной или что-то еще настолько же абсурдное, ему совершенно не нравились. Но это меняется, когда он рядом с Изуку. Он хочет абсолютно все, что Изуку может — хочет — дать ему. Даже если это подобная сентиментальная чушь, о которой он не задумывался раньше, потому что никто не делал такие вещи достаточно привлекательными для него. Можно сказать, что он продолжает смотреть на них без особого интереса, но если дело касается Изуку, он совсем не прочь попробовать. Несмотря на это, Кацуки ненавидит чувства уязвимости и потребности. Те, о которых он думал, как об обратной стороне гипотетической мысли о том, что Изуку даст шанс его чувствам. Когда доходит до эмоциональной привязанности, он начинает медлить; сомнение, которое быстро рассеивается, как только он видит цель этих завораживающих глаз. Глаз, оставлявших его без единой защиты, кроме теперь пустых угроз и оскала, что не в силах стереться из его разума, так как это часть того, кем он является. Во фразах «Ты мне тоже нравишься», «Давай встречаться» или «Да, я твой» все еще нет полноценности, и это нормально. Кацуки сможет справиться и без этого. Прямо сейчас дрожащего тела Изуку, когда он держит его в своих руках, того, как его губы трясутся, когда рот Кацуки замирает рядом с ними, или первобытного чувства в его животе, когда они рядом, достаточно. Кацуки думал, что в его сердце всегда будет пустота. Его гордость давно поставила непоколебимое условие, что только Изуку сможет заполнить ее. В конце всего, что бы ни происходило между ними, достаточно. Это не утешительный приз. Больше — нет. Они не друзья, и кем бы они ни были, это не требует названия. Кацуки знает, что он еще не победил, но когда Изуку смотрит на него, он чувствует, что осталось совсем немного. * Признаваться в своих недавно открытых чувствах к Кацуки не было в планах Изуку. Он хотел делать некоторый прогресс и показывать ему их шагом за шагом, вместо того, чтобы бросать все чувства ему в лицо. Но, как и всегда происходит с Кацуки, в момент, когда он печально посмотрел на него, контроль Изуку мгновенно улетучился. Однако теперь в том, что они делают, чувствуется полноценность, будто бы теперь они говорят, что имеют на это право. Они много касаются друг друга, и хотя большую часть времени Изуку начинает это, Кацуки охотно отвечает ему с тем же рвением, даже если он хмурится и жалуется на то, какой жалкий и эгоистичный Изуку. Смешно, что Изуку никогда не думал так о себе до того, как Кацуки принял форму чего-то — кого-то — кого он хочет называть своим. Изуку считает, что думать о подобном плохо, но не может остановиться. Даже если они не показывают свои отношения открыто, все теперь смотрят на них так, будто они принадлежат друг другу, и это заставляет его сердце переполняться гордостью и значимостью. Большинство людей смотрят на них с настороженностью (Иида и Тодороки). Некоторые так, будто они еще пытаются понять, что происходит, но все равно рады за них (Урарака и Киришима), и все остальные просто думают, что это одна большая шутка, которая рано или поздно взорвется между неловкими криками Кацуки и ожидаемой дрожью Изуку. Единственный минус всего — это напряжение его бедного сердца; оно сильно и быстро бьется или резко останавливается от действий Кацуки. Взгляд, прикосновение к его руке, объятие, почти-поцелуй, и Изуку боится, что он умрет от аритмии, прежде чем полюбит его. Он ложится спать каждую ночь, ожидая, когда же придет новый день, и маленький бутон в его груди наконец перерастет в чувство такой же глубины, как у Кацуки. Он терпеливо ждет, пока оно расцветает с объятиями, обжиманиями, игривыми укусами и присутствием Кацуки. Он ждет того дня, когда сможет сказать Кацуки, что он тоже… Свободно и бесстрашно падает вместе с ним. * Последние несколько дней Кацуки чувствует ненормальный зуд под своей кожей. Он раздражает, не прекращается, и только одна вещь — человек, ставший причиной этому — может подавить его, просто приближаясь на несколько дюймов ближе. «Чертова привязанность и зависимость». Он не требовательная, сходящая с ума от любви школьница, но это происходит с тех пор, как они обсудили их отношения; чувства Изуку, чувства Кацуки, все. Что-то в его груди хочет проводить каждый момент жизни рядом с человеком, в которого он влюблен. Оно кричит, когда они рядом, даже если это еще ничего не значит. Нудная лекция геройского курса не помогает унять его нетерпение. Кацуки просто хочет услышать звонок и пойти в столовую, чтобы поесть вместе с Изуку. Полностью погрузившись в свои мысли, он берет листок бумаги, который ему передают без единой задней мысли. — Нет! Тоору! Что ты делаешь? — Кацуки хмурится. Громкий и настойчивый шепот от девочки, сидящей рядом, выдергивает его из мечтаний. Взглянув на Джиро Кьеку, он видит такое выражение лица, которое может сравниться только с выражением лица злодея, найденного на месте преступления. Кацуки смотрит на нее, готовясь выпустить гнев, но сдерживается, чувствуя, как кто-то пытается выдернуть бумажку из его руки. — П-прости, Бакуго-кун! — Кацуки, по очевидной причине, не может видеть выражение Хагакуре Тоору, но ее тона достаточно, чтобы понять, насколько она взволнована. — Я ошиблась, это не для тебя, — несмотря на ее равнодушный тон, она настойчиво и нетерпеливо пытается вырвать записку. — Дерьмо, будто я поверю этому! Одного взгляда на виноватое и слегка испуганное лицо Джиро достаточно, чтобы убедить себя в том, что этот тупой кусок бумаги как-то связан с ним. Они ученики старшей школы, и они должны быть выше всех этих незрелых переписок. Но если они говорят о всяком дерьме за его спиной, тогда пора им забыть о безмолвном перемирии, которое он заключил с каждым в классе. Он может покончить с ними без чувства вины. «Они понимали, что может произойти. Они начали это», — звучит как глупая детская отговорка, но это все, что он сможет предложить Изуку, если тот спросит о его мотивах. — Бакуго-кун, пожалуйста, отдай, — голос Хагакуре звучит напряженно вместе с ее попытками вырвать бумажку. Кацуки это вообще не заботит, и он продолжает бороться с попытками Хагакуре забрать лист из его рук. В классе воцаряется тишина, и Кацуки понимает, что каждая пара глаз теперь сосредоточена на их перепалке. От взгляда, что он посылает каждому, даже цветы завянут. Но, несмотря на это, лишь несколько голов оборачиваются, избегая его глаз. — Бакуго, мужик, отпусти. «Заткнись, Дерьмоволосый!» — Серьезно, чувак, ты срываешь урок. «Когда это ты начал волноваться о занятиях, гребаная копия Пикачу?» — Это абсолютно возмутительно! Бакуго-кун, прошу, прекрати так вести себя, сейчас же! «Иди к черту, Очкастый!» — Какой проблемный. «Иди нахуй, Половинчатый!» Класс взрывается громким шепотом и звонким беспокойством, что заставляет Бакуго поверить в махинации за его спиной. Каждый опасается чего-то, когда он берет бумагу и пытается прочесть, что на ней написано. «Тогда ублюдки знали, что это случится». Кацуки поднимается на парту, что вызывает возмутительный крик Ииды, достигающий его ушей. Он игнорирует это, сжимая бумагу сильнее. Хагакуре подходит к его парте и делает то же самое. — Бакуго-кун, это вторжение в личную жизнь, ты не имеешь права! — Заткнись, женщина! Как морские волны, которые успокаиваются после бури, звук открывающейся двери заставляет всех в комнате умолкнуть, кроме счастливых Изуку и Урараки, заходящих внутрь. Выжидающая тишина в комнате удивляет любимый дуэт-на-побегушках Айзавы, и они останавливаются, замечая восемнадцать пар глаз, сосредоточенных на них. — Ч-что-то не так? — Изуку начинает нервничать. Сначала ему неловко от внимания, и лишь следом он понимает, в чем дело. Несмотря на то, что все смотрят на него, Изуку видит, что Кацуки и Хагакуре сейчас главные источники шума. Мизинец Кацуки начинает трястись, когда большие зеленые глаза Изуку смотрят на него, но он не ослабляет свою хватку. Натянувшаяся, как резинка, тишина наконец проходит, когда глаза Урараки видят бумажку, за которую борятся Кацуки и Хагакуре. Она сразу же узнает ее. Испуганное выражение лица Урараки — это сигнал для Хагакуре, чтобы обратиться к ней с раскаявшимся криком: — Прости, Очако! Отвлеченности Хагакуре в этот момент достаточно для Кацуки, чтобы наконец отобрать у нее бумажку. Когда он стоит как победитель с листком в своих руках, в классе начинается групповая истерия. Большинство ворчат и вопят, будто у них что-то болит, выдавая крики осуждения. — Отдай обратно! Кацуки не слушает просьбы Хагакуре. Он поднимает свою руку перед собой, туда, где, как он думает, сейчас ее лицо, чтобы не дать ей отобрать бумагу, пока он разглядывает ее. Это не простой кусок бумаги, замечает он. Материал кажется обычным, но его сложно разорвать; он видел что-то подобное раньше. Оглядываясь на другую сторону классной комнаты, он смотрит на Яойорозу, которая краснеет и смущается, понимая, о чем догадывается Кацуки. Она быстро отворачивается и сжимается от стыда. Он разберется с ней позже, говорит он себе, когда поднимает бумагу над своей головой, не давая Хагакуре и шанса заполучить ее. Хагакуре замечает легкую дрожь руки Бакуго, когда тот все еще пытается сдержать ее лицо своей ладонью. Очевидно, борьба за то, чтобы вернуть бумажку, теперь не имеет смысла, потому что Хагакуре по его реакции понимает, что он наконец прочел ее содержание. — Проклятье! Плечи Хагакуре опускаются, и ее возмущения превращаются в выжидающую тишину, что, каждый понимает, скоро наполнится взрывами и криками. И Кацуки не предает их ожидания, уже выплевывая пламя своими глазами. На незанятой руке появляется целый фестиваль фейерверков. — Кто, блять, написал эту хрень? — все возмущаются, и Хагакуре извиняется за то, что она ответственна за эту ситуацию. — Я, блять, убью этого ублю… — Каччан, успокойся! Кацуки прикусывает язык. Хоть он и рычит на Изуку из-за того, что тот прервал его, взрывы в его руке исчезают. Это почти что искусственно, прямо магия, правда. Но Кацуки кажется, будто он чувствует ошейник вокруг своей шеи, о котором не знал до этого момента. Должно быть, для остальных учеников это также невероятно, потому что они все по-разному недоумевают от происходящего. — О. Мой. Бог. Так это все правда! — Чувак, просто посмотри на это! Мидория приручил его! — Мужественный укротитель животных! — Кто бы мог подумать, ква. — Эй! Если дело обстоит так, тогда я хочу изменить свою ставку! Слова Серо провоцируют еще одну волну криков. Кацуки почти забывает о своем вызванном-Изуку-фильтре, но когда смотрит на него, и эти красивые зеленые глаза сияют замешательством, но и восхищением, он расслабляется. Отступающий гнев открывает путь чему-то, что разливается в его груди. Кацуки смотрит на лист и обращается к невидимой девушке, решая все для себя. — Дай ручку. — Что? — тон Хагакуре наполнен настороженностью от его внезапной просьбы. — Ручку! Я хочу чертову ручку! — Господи. Не нужно быть таким грубым, — обиженно говорит она, но все равно передает ему ручку. Все умолкают снова. Изуку стоит с другой стороны классной комнаты, и он видит, что, похоже, все замирают, когда Кацуки начинает писать что-то на бумаге. Когда он заканчивает, необузданная злость искажает его черты. Если объяснять, то это такое выражение, которое заставит детей плакать, распугает птиц, и после такого даже у злодеев могут быть кошмары. Проходит несколько секунд, и тогда он начинает яростно зачеркивать что-то, будто он правда причиняет боль — смерть — тому, что было написано на бумаге. Урарака издает такой звук, будто движения Кацуки ранят ее, и Изуку обеспокоенно смотрит на нее. — Послушайте, ублюдки! — Изуку почти смеется от абсурдности ситуации. Все смотрят на Кацуки, когда он берет листок в руку и двигает им туда-сюда, будто пытаясь привлечь внимание собаки. — Все, кто не выбрал последний вариант, гребаные лузеры! Я, блять, уже выиграл, так что можете пойти к черту, кучка лохов! — Вот так говорят мужчины! — присвистывает Киришима, пока большинство учеников кажутся шокированными или ворчат в недоумении. — Но мы тоже не проиграем, правда, Камирами? — подмигивает он, и Каминари фыркает. — Ах, Бакуго-кун такой решительный, — хвалит его Хагакуре, и Кацуки возвращает ей бумагу. — Хорошо! — радостный голос Хагакуре наполняет комнату. Она читает новые каракули на листке. — Тебе не нужно было вычеркивать все остальные варианты с Мидорией-куном. — Мне насрать! — Я еще не сделал свою ставку! — говорит Минета, касаясь листка в руке Хагакуре. — Заткнись! Давайте закончим с этим! — Я тоже еще не сделал свою ставку! — кричит Мидория. Он все еще не понимает, о чем эти ставки вообще, но чувствует себя обиженным потому, что он единственный, кто не в курсе дела. — Блять, нет! — Что?! — Тебе, блять, нельзя смотреть на это дерьмо. — Ты такой несправедливый, Каччан! — Будто бы меня это волнует, тупой Деку! Бормотание «какой злой бойфренд» от Хагакуре достигает ушей Кацуки, так что он кидает ей убийственный взгляд, несмотря на свои краснеющие щеки. — Вы наконец закончили? — мрачный голос доносится с места учителя, и Айзава появляется секундой позже, выкатываясь из своего спального мешка. — Потому что я тоже хочу изменить свою ставку. * 1-А класс может быть разным. Как все знают, это кучка детей, что решили ступить на путь героев, преодолевая все трудности на своем пути и встречаясь с опасными злодеями слишком часто, чтобы это считалось нормальным, ведь они еще не готовы к этому. Но дело в том, что они также кучка глупых созревающих подростков, которые заинтересованы в банальных и простых радостях школьной жизни, например отношениях. Поэтому список возможных пар 1-А класса не был чем-то удивительным. Изуку был шокирован, когда нашел три варианта с собой, что заставило его задуматься не только об отношениях с людьми, с которыми его соединили одноклассники, но и обзавестись неопределенными ценностями и смущением. Хотя Кацуки видел это в другом ключе, так что следующие несколько дней после суматохи он пялился и рычал на робкую Урараку и раздраженного Тодороки. Сам Изуку не был так обеспокоен этим, когда дело касалось Кацуки. Хотя сперва, окатившая его ревность была достаточна, чтобы понять, как Кацуки чувствовал себя, но это быстро прошло вместе с игривым «Не волнуйся, Мидория, у меня уже кое-кто есть» от Киришимы, чьим новым хобби стало издеваться над Каминари после того, как они тоже попали в список возможных пар. Изуку улыбается про себя. Даже если он завидует дружбе Кацуки и Киришимы, теперь он в том положении, где все кажется слишком надежным для сомнений. Надежным; как и подавляющее присутствие Кацуки в его комнате после того, как они каждый раз возвращаются из школы, например. Полностью убедить его в том, что «Да, моя мама хочет видеть тебя» и «Нет, перестань чувствовать себя виноватым, иначе я укушу тебя снова», занимает время. Теперь каждый полдень добавляется в копилку его личного времяпровождения с Кацуки. — Каччан, я принес чай. Ты хочешь?.. Изуку открывает дверь комнаты, ожидая увидеть, что Кацуки читает журнал, открытый им ранее, но вместо этого Кацуки, скрестив ноги, мрачно сидит с коробкой на своих ногах. Изуку не видел ее долгое время, но он помнит ощущение этой картонной коробки в своих пальцах. Она выглядит старой и потрепанной. Изуку почти думает, что это машина времени. — Каччан?.. — Изуку не волнуется из-за того, что Кацуки нашел ее, но вокруг него все равно витает грусть. Он вздыхает, вступая в комнату и закрывая дверь за собой. — Я почти посмеялся над тобой, — сердце Изуку бьется в нормальном темпе, но он чувствует беспокойство от тона Кацуки. Он лишен эмоций. — Я думал, что это было какое-то дерьмовое порно или что-то вроде этого. — Что? Я не извращенец, — выдает Изуку, пока Кацуки хмурится. — Да, что ж, лучше было бы так… — бормочет он. — У нас будет еще один долгий спор насчет этого? — Кацуки смотрит на него унизительным взглядом, который Изуку интерпретирует как: «Ты тупой?» — К черту, я устал уже от этого дерьма, — Кацуки ставит коробку на пол и смотрит на Изуку, а потом похлопывает свои колени. Изуку понимает этот жест, и его щеки начинают краснеть. Он ставит поднос вниз на стол, затем подходит к Кацуки и садится рядом. — Что, блять, ты делаешь? — Кацуки тянет его за рукав. — Э-это смущает, и я не собака, — бормочет Изуку. — Поделом тебе! Теперь, блять, ты знаешь, как я чувствую себя, когда ты тащишь меня за собой все гребаное время, — Изуку дуется, но медленно и неловко лезет на колени Кацуки. — Так нормально?.. — лицо Изуку пылает огнем, и его тело понемногу наполняется теплом. В ответ Кацуки рычит. Изуку мягко улыбается и обхватывает руками шею Кацуки. — Ты тот, кто сказал мне сделать это. Так почему же ты тогда смущаешься? — Изуку хихикает, заставляя грудь Кацуки чувствовать мягкие вибрации. — Ты такой милый, Каччан. Кацуки отвечает неразборчивым бормотанием, пряча свое лицо в изгибе шеи Изуку. Изуку обнимает его сильнее, он знает, что Кацуки пытается убежать от тех эмоций, что появились из-за найденной коробки. — Все хорошо, Каччан, — мягко говорит он, утыкаясь в висок Кацуки. — Я, блять, знаю, закройся, просто дай мне одну чертову секунду, — Изуку обдает его своим дыханием, касаясь губами каждого участка кожи, до которого может дотянуться. Кацуки позволяет Изуку своими действиями стереть вину, которая начала проявляться снова. Он смирился с этим. Он знает, что это не будет последний раз, когда он чувствует ее. Он идет вперед, пытаясь оставить позади прошлое, что продолжает преследовать его в форме восхищения матери парня, в которого он влюблен, или его тайной коробки под кроватью, в самом деле наполненной не порно-журналами, как кто-то может думать, а бинтами и мазями для лечения ран и синяков от рук Кацуки. Каждая волна вины будет вызвана лишь его собственной глупостью, это то, что он не может стереть, но вместе с Изуку он может попробовать оставить это позади. Будто бы сменив шкуру, которую они разорвали, задыхаясь от нее слишком долгое время. Кацуки не имеет право чувствовать себя так, он знает это. Изуку тот, кого должны посещать призраки прошлого, но когда тот смотрит на него, его губы изгибаются в этой его выводящей из себя миленькой улыбке. Будто он говорит, что здесь нет места вине, будто говорит, что он будет терпеть его столько, сколько потребуется, будто говорит, как сильно он… «О». Мгновенно, почти неощутимо, но для Кацуки это как штормовые облака, открывающие путь крошечному лучику солнца. — Ты мне нравишься, — он слышит шепот напротив своих губ, будто Изуку доверяет ему беречь самый важный секрет. «Я знаю». — И ты влюблен в меня. «Влюблен». — Этого достаточно, Каччан, забудь обо всем остальном. «Да, да, да, да, да…» — Тогда заставь меня… — говорит он охрипшим голосом. Изуку смотрит на него любящими глазами, прежде чем наклоняется и соединяет их губы в поцелуе.