Падение / Falling

Бакуго Кацуки никогда не чувствовал себя настолько потерянным. Да, такое у него не впервые, но этот раз не шел ни в какое сравнение с предыдущими. Теперь беспомощность, которая грызет его изнутри, — не что иное, как понимание, что он умрет или от страданий, или от удовольствия. Что придет первым и сведет его в могилу, он не знает. Оба этих чувства, пусть они и полностью отличаются от друг друга, иногда пересекаются, и для Кацуки это становится пыткой. Мидория Изуку любит целоваться. Мидория Изуку в самом деле любит целоваться. Это не должно быть проблемой, и не является ею. Но Кацуки был единственным человеком, находившимся в пустыне почти пять лет, и ты не можешь просто дать ему воды, ожидая, что он будет держаться за каждую каплю, будто она последняя. Не тогда, когда то, что он хочет, это выпить воду полностью в тот момент, когда она коснется его губ. Бакуго Кацуки правда силен, но он сдерживает себя каждый раз, чтобы не поглотить Изуку полностью, когда тот, кажется, наслаждается возможностью прижиматься своими губами к его в любой удобный момент. Это подвиг, за который Кацуки должен получить медаль. Так что теперь каждый день губы Кацуки растворяются в влюбленности, которая приходит как «С-Добрым-Утром-Каччан» поцелуй, «Привет-Каччан» поцелуй, «Ты-Такой-Милый-Каччан» поцелуй, «Спокойной-Ночи-Каччан» поцелуй. Кацуки настороженно думает, что Изуку делает это с восьмьдесятью процентой вероятностью из чистой привязанности, а с остальной двадцати процентной — чтобы потешить его эго, когда он видит, как Бакуго сжимается от неловкости, будто отплачивая Кацуки за его ублюдочное поведение раньше. Это представление, сложившееся в его голове, в котором Изуку дает ему холодный и туманный стакан воды, и ему разрешено пить лишь по одной капле. Это настоящая пытка. Поцелуи не должны ощущаться так, будто его любят и издеваются в то же время, но Изуку снова доказывает, что он король парадоксов. — Хм, — голос Изуку звучит удрученно, словно он не уверен, стоит ли высказывать свои мысли, но Кацуки кусает уголок его губ, что должно было быть нежным жестом наказания. — Тебе не нравится целоваться? От слов Изуку, сказанных напротив его губ, он замирает, и неожиданно Кацуки хочет ударить себя, ударить его (на самом деле, нет) и ударить двенадцатилетнего себя просто для забавы. — Проклятье, Деку, хватит выдавать неловкое дерьмо. «Хватит прекращать поцелуй, черт возьми». — Но ты все время такой напряженный! Это потому, что я плохо целуюсь? Я никогда не целовал никого раньше, так что и правда не знаю, как это делать. Но я знаю, что ты должен закрывать глаза, Каччан. Почему ты этого не делаешь? О, подожди, ты не хочешь целовать меня, потому что от меня воняет? Я всегда ношу с собой мятную жвачку. Ты думаешь, мы можем попробовать?.. — Так неловко! Заткнись. Закричав в потолок, он был почти готов признать поражение, потому что Изуку снова не прекращает свое бормотание, которое либо закончится множественными поцелуями, либо признанием Кацуки в своих внутренних страхах. — Но… нгх… Хорошо, поцелуи. Теперь это самый быстрый способ, чтобы заткнуть его. Еще осталась неловкость, потому что каждый раз, когда они начинают нетерпеливо целоваться, сперва это причмокивания и укусы. Он может справиться с тем, как Изуку слегка приоткрывает свой рот и начинает двигаться губами напротив его. Медленно, нежно, будто он все еще не уверен, стоит ли ему продолжать, но несмотря на его сомнения, он продолжает делать это. В груди Кацуки покоится удовлетворяющее тепло, потому что отсутствие умений у Изуку говорит, что у того раньше не было подобного опыта, как и у него. — Каччан, закрой свои глаза… — цедит Изуку и хмурится. — Откуда ты, блять, знаешь, что я не закрыл свои глаза? Напротив его рта раздается хихиканье. У Изуку есть эта раздражительная — милая — привычка говорить, улыбаться и хихикать, когда его губы прижимаются к его, и Кацуки не скажет этого вслух, но ему и вправду нравится, когда он делает это. — Я просто знаю. На этот раз Кацуки закрывает глаза и сжимает нижнюю губу Изуку между своими зубами, кусая его, и этого достаточно, чтобы оставить след и заставить его завопить. — Ауч! Ты такой странный, Каччан. Я почти верю что тебе нравится больше кусаться, чем целоваться. — Блять, почему ты продолжаешь говорить? Проклятье, заткнись! Кацуки кладет руку на макушку Изуку и снова ныряет в эти розовые губы. Пить из них, пытаясь не осушить оазис полностью, кажется сложным подвидом. Поцелуй может быть не настолько нежным, как когда инициатором является Изуку, но он контролирует свою настойчивость, что выражается в жадных покусываниях и круговых движениях его большого пальца под ухом Изуку. Кацуки на самом деле гордится собой, когда чувствует, что тело Изуку дрожит напротив его. Кацуки за последнее время сделал много открытий. Например, то, что у Изуку есть чувствительная точка под ухом, или что Изуку всегда морщит лицо, когда их поцелуй углубляется, или что он скулит, когда поцелуй прекращается. Все это часть тех знаний, о которых он даже не подозревал и не знал, что они будут необходимы или отдаленно важны в его жизни, но теперь у них есть свое место в уголке его разума. Он пытается воспользоваться всеми сведениями, которые он собирает каждый раз, когда в глазах Изуку появляется блеск, и он почти что душит его своим ртом. — Каччан… — Кацуки чувствует затянутую «а» напротив своих губ. — Звонок… — Я не глухой. Я, блять, слышал его. Он не слышал. Это конец перемены, и они должны вернуться в класс, но он не прекращает поцелуй. В его защиту, Изуку тоже этого не делает. — Деку… — в ответ он получает мурлыканье. — Звонок… Он чувствует улыбку, касающуюся его губ, и не знает, принадлежит она ему или Изуку. В любом случае, сейчас это не имеет значения. Кацуки думает о разных способах умереть, но то, как Изуку пытается украсть воздух из его легких в жалкой попытке поцелуя, является лучшим из них, думает он. * — Хорошо, слушайте… сегодня мы будем работать над вашими базовыми боевыми приемами, — после этого объявления слышатся радостные и нетерпеливые вскрики. — Мы будем тренировать основы, так что никакого использования причуд. Он выговаривает это предложение намеренно снисходительно, растягивая слова. Айзава обращается к ним со знанием, что в этом отношении они мыслят не лучше, чем детсадовцы. — Теперь разойдитесь по парам, вы будете драться по пять минут, затем мы изменим пары и так далее… — говорит Айзава монотонным голосом, будто его на самом деле не заботит то, слушают ли они его инструкции. — И запомните… — с вялой паузой, Айзава сосредотачивает свой взгляд на Кацуки. — Никаких причуд. Кацуки хмурится и рычит от столь очевидного указания на него. Киришима рядом лишь фыркает. — Хорошо, давайте начнем. Когда Айзава отпускает их, Кацуки собирается обернуться к Киришиме, но краем глаза видит, что тот уже бежит к Каминари, в чьей позе можно увидеть неловкость от этого. Кацуки пялится на них с убийственным взглядом в глазах. Никто не думал о Кацуки как о человеке с опытом в этой сфере, но он не слепой, чтобы не заметить поведение его — неохотно — лучшего друга возле Каминари. «Тупой Дерьмоволосый скатывается вниз». Он пытается избавиться от чувства, будто его бросили, и ищет другого человека, чтобы стать в пару. Почти все уже сражаются между собой, и за некоторое время, когда одноклассники расходятся в стороны, он замечает Изуку. И это странно, правда, почти отвратительно романтично, что их взгляды сходятся друг с другом так легко в комнате, полной людей. Кацуки хочет выстрелить себе в ногу или коснуться этих мягких розовых губ, которые он уже пробовал на вкус больше, чем раз. Он до сих пор не знает, как относится к этим глупым милым вещам, например, к улыбке, которой Изуку награждает его. Смешно, что он не может, хоть убей, заставить себя воздержаться от ответной улыбки. «Блять. Умри, придурок. Посмотри, что ты со мной сотворил». Он не то чтобы улыбается, но чувствует легкую дрожь уголков своих губ. Глаза Изуку сияют ярче, когда Кацуки неохотно усмехается ему. Они начинают идти друг к другу, но голос Айзавы разрушает момент. — Мидория, — они оба замирают. Две пары глаз обращаются к учителю, одна с пристыженным взглядом, вторая — с раздраженным. — Ты с Оджиро. И Изуку, и Кацуки смотрят на Айзаву, потом на покрасневшего Оджиро, чье выражение полно стыда, когда он понимает, что встал между наиболее вероятной парой 1-А класса. Изуку кивает и смотрит на Кацуки извиняющимся взглядом. Кацуки просто щелкает языком, уставившись на учителя. — Никакого флирта на моем занятии. — Мы не фли… это не… проклятье! — Ты задерживаешь упражнение, поторопись и найди кого-то еще. Отрицательный тон Айзавы заставляет его нахмуриться. Он рассматривает большую комнату в стиле дзюдо и вздыхает. Облегчение помогает ему справиться с чувством разочарования от того, что он не в паре с Изуку, так как он не уверен, что готов драться с ним без лишних мыслей в голове. Когда он идет по комнате, ища партнера, он видит одинокую фигуру, двигающуюся по комнате. Будто он в той же ситуации, что и Кацуки. «Ох. Блять, нет». — Если бы у меня был выбор, я бы тоже не хотел этого, — гетерохромные глаза Тодороки сосредочены на нем, словно он услышал его мысли. Он награждает его долгим взглядом, прежде чем вздохнуть. — Что ж, наша ненависть взаимна, Половинчатый, — цедит Кацуки, но идет к нему, так как они остались одни. Они смотрят друг на друга. Кажется, будто это тот же спортивный фестиваль. Глубоко внутри есть часть Кацуки, что хочет побороться с ним должным образом и достать первое место честно и заслуженно, но также он был бы не против выместить всю свою ярость и злость, чтобы сломать это лицо со шрамом своими кулаками, не сдерживаясь. Воцаряется тишина. Она исключительно долгая и напряженная, словно они выжидают, когда спокойство сменит будущий хаос. Они просто тренируются, так что нет никакого желания бороться с ним, разве что взгляд на спокойные, но ожидающие черты Тодороки, и зуд в кулаках Кацуки, растущий с каждой секундой. Ему хватает блеска в глазах Тодороки, и Кацуки наконец нападает на него. Шесть разделяющих их шагов уменьшаются с каждым движением ног Кацуки. Он поднимает правую руку и делает удар, который Тодороки блокирует своим левым передплечьем. Удар подействовал достаточно, чтобы последний отступил назад. Тодороки целится в его челюсть, но Кацуки предотвращает удар, отворачиваясь, чтобы пнуть ногой его правую сторону. Раздражение Кацуки увеличивается, когда Тодороки хватает его ногу и начинает говорить, будто он не посредине боя, слишком жестоким, чтобы называться тренировкой. — Я хотел спросить у тебя кое-что. — Что за черт?! Я занят попытками убить тебя, придурок! Хватит этого дерьма! Кацуки пытается найти равновесие, но его нога все так же схвачена между руками Тодороки и его туловищем. Кацуки пытается ударить лицо Тодороки и почти падает. — Мидория прав. Ты всегда ударяешь справа, когда зол, — говорит Тодороки задумчивым голосом. Кацуки рычит и прыгает с достаточной силой, чтобы ударить его своей левой ногой. В этот раз, Тодороки не может заблокировать удар, так как обе его руки сдерживают правую ногу Кацуки. — Сосредоточься, Половинчатый. Тодороки отшатывается назад, когда Кацуки снова встает на ноги. Нет сомнений в том, что правая щека Тодороки опухнет, и Кацуки слегка успокаивается, наблюдая за ним. Когда Тодороки поднимается, он вяло смотрит на него, снова подходя ближе. — Ты знаешь, какие отношения называют насильственными? Он задает этот вопрос, продолжая бежать к нему, и это застает Бакуго врасплох. Он не успевает сдвинуть свои мышцы, чтобы заблокировать удар в левую щеку. Он моментально теряет свою стойку, но приходит в себя после нескольких шагов назад. — Сосредоточься, Бакуго, — по тому, как Тодороки говорит, очевидно, что его голос наполнен мстительным удовольствием. Кацуки чувствует металический вкус крови у себя во рту. Он смотрит на спокойное выражение Тодороки, интересуясь, задал он этот вопрос, чтобы отвлечь его или… — Какого черта ты меня спросил? — цедит Бакуго, вытирая кровь с губ, прежде чем возобновить боевую стойку. — Я спросил, знаешь… — Тодороки не успевает договорить из-за удара Кацуки, который он едва успевает заблокировать, защитив лицо. В ударе было достаточно силы, чтобы Тодороки откинулся назад. — Я, блять, услышал тебя и в первый раз, придурок! Я просто хотел увидеть, достаточно ли ты тупой, чтобы сказать это снова! Тодороки опускает руки и хмурится, но продолжает говорить, не обращая внимания на взгляд Кацуки. — Ты знаешь, что насильственные отношения не ограничиваются физическим насилием? — Заткнись к чертовой матери! Что-то появляется внутри Кацуки. Он понимает, что это страх и злость. Это заставляет его отвратительно осознавать, насколько эти чувства описывают человека, которого он видит перед собой. Будто бы лед и огонь сражаются в его груди одновременно. Кацуки кричит, пытаясь ударить Тодороки снова и снова, но ему все не удается сделать это. — Унижать своего партнера, игнорировать его, заставить его делать то, что он не хочет, и ставить свои желания выше его — это тоже часть насильственных отношений. — Я сказал тебе завалить ебало! Кацуки бьет, но Тодороки снова блокирует его. Используя их близость, Тодороки ударяет его локтем в грудь. Это не так сильно ранит его, но достаточно, чтобы он упал на пол. — Ты знал об этом? Злость Кацуки возрастает с той же скоростью, с которой огонь распостраняется по лесу. Он приседает и кашляет, прежде чем встать и посмотреть на Тодороки с вражебным выражением лица. — Если хочешь, блять, сказать что-то, перестань тратить мое гребаное время, придурок! — Тодороки вздыхает и сосредотачивает на нем гетерохромный взгляд, в котором столько интенсивности, что Кацуки почти хочет снова двинуться на него. — Я знаю, какими бывают насильственные отношения. Я видел их вблизи. — Меня вообще не волнует твоя грустная жизнь, Половинчатый. — Вот почему я так переживаю за Мидорию, — продолжает Тодороки, не обращая внимание на его слова, и когда он упоминает Изуку, что-то внутри Кацуки падает. Его левая рука дрожит, это знак, что он потеряет контроль, если Тодороки сейчас не заткнется. — Он мой друг, и я забочусь о нем… — Заткнись… — Вот почему я удивлен, что ты внезапно сменил свое отношение. «Заткнись, заткнись, заткнись…» — Как думаешь, Мидория правда в безопастности с тобой? Кацуки чувствует, как внутри что-то взрывается. Тодороки обращает на него холодный взгляд, пока его слова оседают в животе Кацуки. Кацуки больше не может думать разумно. Из его рта вырывается почти звериный рык, и он ревет, когда идет на Тодороки. Его рука становится теплее, когда в ладонях начинают собираться взрывы. Спокойное выражение Тодороки быстро исчезает, когда он понимает, что Кацуки сейчас использует причуду, его тело напрягается в защитной позе, и правой стороной он готовится к использованию льда. Прежде чем его кулак соприкасается с Тодороки, потому что он просто хочет причинить боль, знакомое лицо заставляет отвести взгляд от цели. Изо рта доносится вздох, и его совесть заставляет взрывы исчезнуть с ладоней его рук. Наступает замешательство; он больше не видит глаз, впечатанных в память, и мир переворачивается с ног на голову, когда он падает спиной на пол. Шестеренки внутри его разума пытаются разобраться в том, что произошло. Кацуки моргает, оказываясь на полу и глядя на хмурое лицо Изуку. Он собирается открыть рот, но лицо парня исчезает из его взгляда. Кацуки быстро поднимается. Он готов заорать, кричать о кровавом убийстве Изуку или Тодороки, он все еще не уверен, кому именно, но, глядя вперед и обнаруживая, что черты Тодороки наполнены удивлением и страхом, он останавливается. Кацуки лишь видит спину Изуку, поэтому интересно, какое выражение на лице Изуку заставило Тодороки так выглядеть. — Гребаный Деку! Что ты, блять, творишь, прид?.. — Заткнись, Каччан! — Кацуки застигнут врасплох яростью приказного голоса Изуку, даже Тодороки, кажется, удивлен. — Тодороки-кун! — тот вздрагивает. Кацуки кажется, что по его спине бегут мурашки. — Я не знаю, что произошло. Я только могу догадывается, о чем это все… — Мидория… я… — Я скажу это один раз, поэтому, пожалуйста, слушай внимательно. Мои отношения с Кацуки это наша забота, поэтому не вмешивайся в это. Кацуки слышит звонок. Одинокое, но устойчивое пламя загорается в его груди, что заставляет его чувствовать что-то, что он пока не может определить, но у него есть достаточно оснований полагать, что это что-то хорошее. — Идем, Каччан, — Изуку поворачивается, чтобы посмотреть на него. Он улыбается, будто ничего и не произошло. Его голос полон радости, и все, включая его, сбиты с толку его внезапным изменением поведения. — Заткнись, Деку! Я могу подняться сам. Даже если слова Кацуки отвергают помощь Изуку, его ладонь двигается к покрытой шрамами руке Изуку так, будто это совсем естественно. На один миг Кацуки встречается взглядом с Тодороки. Всего на секунду, но его рука застывает, прежде чем взять ладонь Изуку. Последний соединяет их пальцы до того, как Кацуки сможет убрать свою руку и начинает тащить его за собой к двери, оставляя позади слегка мрачного Тодороки, класс, который взрывается шепотом, и освобожденного Айзаву. — Подростки… * — Мы прогуливаем занятие, — ворчит Бакуго, чувствуя противоречивую радость, когда Изуку прижимается к нему, будто детеныш коалы. Он чувствует ответственность, ведь что бы ни говорили люди о Бакуго Кацуки, ко всему, что касается его учебы, он относится прилежно, и кипящую злость на дне живота, так как он все еще чувствует боль в спине от удара Изуку. — Прости, — Изуку ведет его в класс. Кацуки не знает зачем. — Я видел, что вы в паре с Тодороки, и просто знал, что что-то пойдет не так. Изуку обнимает его, как всегда делает, когда думает, что Кацуки плохо себя чувствует. Откровенно говоря, он и сам не уверен, так ли это. Он просто знает, что внутри осталось чувство враждебности. Слова Тодороки все еще звучат в его ушах. Изуку издает странный приглушенный звук. Кацуки хмурится и смотрит на свою грудь, в которую Изуку уткнулся лицом. — Какого черта это было? Звучал как… — Козленок, я знаю. — Я хотел сказать: как кошка, которой срывают кожу, но да, это дерьмо тоже подходит. — Я просто… злюсь на Тодороки-куна, — Кацуки кривится, когда Изуку наконец смотрит на него. — Я знал, что он и Иида-кун все еще сомневаются в нас, — Изуку сжимает его крепче, чтобы подчеркнуть свои слова. — И я думал, что Тодороки-кун будет более деликатным, и не поднимет эту тему посередине битвы. Я должен был сказать об этом Тодороки-куну… тем более с этой вашей враждой! Я правда зол… чертовски зол! — Что ж, для меня все выглядело иначе, — с упреком фыркает Кацуки, и Изуку прекращает их объятия. — Что? — Ты просто отправил меня на землю и попытался защитить его. Это, блять, не выглядит, будто ты был зол на него! Изуку смотрит на него извиняющимся взглядом, и Кацуки загорается желанием взорвать что-то, когда он вспоминает об этом. — Прости, я остановил тебя, потому что ты начал бежать на него. Если бы было по-другому, я бы… — Но все случилось так! — Изуку вздрагивает, но Кацуки не обращает на это внимание. — Я не знал, что есть другой способ, чтобы остановить вашу драку… — Ты мог ударить его! — Каччан… — И этот ублюдок начал! Он говорил всякое дерьмо! Пусть идет нахуй со своим гадским ртом, сует нос не в свое дело! Я хотел подраться с ним правильно… — Изуку фыркает. — но ублюдок разозлил меня. Это была его вина! — Я знаю, он тебе не нравится, но… — И ты! Прекрати, блять, защищать его каждый раз! Ты ничего ему не должен! Будто это снова спортивный фестиваль! Почему ты только пытаешься помогать таким придуркам, это вне моего понимания! Половинчатый ублюдок ничего от тебя не заслуживает. Я мог сломать его лицо, и клянусь, ты бы продолжил подлизываться к нему, даже если бы он ударил меня первым… — О. Голос Изуку прерывает его, он мягкий, но полон довольства, будто парень совершил значительное открытие. Изуку моргает, в глубоких зеленых озерах появляется веселье. Это заворожило бы Кацуки, если бы он не понимал: что бы ни собирались сказать эти нежные губки, ему это точно не понравится. — Ты ревнуешь. — И ты так чертовски доволен собой! — говорит он, не выдавая ни единого вздоха после слов Изуку. — Все хорошо, Каччан, — как по чьему-то сигналу происходит «Все-Хорошо-Каччан» поцелуй. Даже если Кацуки не отвечает, Изуку продолжает прижиматься к его губам слишком долго, чтобы не реагировать на поцелуй, хоть он и слишком невинный (не то чтобы он хотел целоваться сейчас, он, в общем-то, зол). Изуку не выглядит подавленным из-за бездействия Кацуки, когда наконец отдаляется от него. — Мне немного не нравится то, как ты ладишь со всем этим, но думаю, я тебя немного понимаю. — Чушь собачья, — Кацуки знает о своем оскале, о том, что его тон сейчас на грани срыва, но при этом напряженность его мышц понемногу спадает. — Нет, — хмурится Изуку, и на его щеках появляется румянец, выделяющийся на фоне веснушек. — Я… — Кацуки слышит, как Изуку сглатывает, будто собирая храбрость, чтобы сказать что-то. — Т-ты тоже уделяешь много внимания Киришиме-куну! — Э? — моргает Кацуки и затем смотрит на него убийственным взглядом. — П-потому что вы всегда вместе, ну, у меня тоже есть Урарака-сан и Иида-кун, но ты постоянно с ним наедине, и вы так быстро стали друзьями, но это хорошо! Да! На самом деле, мне тоже нравится Киришима-кун… — Что?! — Нет, подожди, я не это имел в виду, но он тоже замечательный, хотя не настолько, как ты… но… и-и кроме того, он всегда много прикасается к тебе, и ты разрешаешь ему… Ох! Я не говорю это, чтобы ты сказал ему остановиться, н-но… нет! Я не говорю это правильно, пожалуйста, не переставай быть с ним друзьями, но также ты так близко к нему постоянно и… ах! Я не знаю, что я такое говорю! — Изуку обхватывает свое лицо руками и мычит, будто он нашел мертвого щенка на другом конце улицы. Кацуки затихает, пока его мозг переваривает слова Изуку. Он мягко фыркает, и затем два уголка его губ извиваются. Он не может сдержаться, потому что тот бурлящий беспорядок, который он чувствует внутри своей груди, вскипает, и он должен выпустить его наружу, прежде чем он взворвется. Он не может больше контролировать это и выпускает сперва легкий вздох и затем… Смешок. Чистый, настоящий и грубый смех. Тот, от которого все внутренности приятно покалывают. Кацуки сам не знает, что здесь такого смешного. Конечно, это то, что он уловил между глупым и милым бормотанием Изуку, но он и вправду не может определить главную причину смеха. Это потому, что Изуку ревнует к Дерьмоволосому? Дерьмоволосому! Кацуки смеется даже сильнее. В его голове не могла уложиться мысль, что Изуку может ревновать парня, оказывающего ему поддержку на романтических началах и воздыхающему по парню, которого он измывает своим чрезмерным вниманием. Или это потому, что глупый Изуку ревнует, но несмотря на это, он пренебрегает этими чувствами и хочет, чтобы Кацуки продолжал быть вместе с людьми, окружающими его теплотой дружбы? Или это потому, что Кацуки теперь чувствует, будто он наконец-то добился того, чтобы Изуку думал о нем в этом ключе? Его живот начинает болеть, и только бог знает, не умрет ли он от асфиксии, потому что от спазмов в легких ему тяжело дышать. Но кое-что прекращает его смех. Две руки. Одна мягкая и другая жесткая, которые обхватывают его лицо с такой нежностью и любовью, что смех замирает сам по себе. Кацуки открывает свои глаза. Теперь, после темноты его век, яркость взгляда Изуку так ослепляет, что трудно смотреть ему в глаза. — Я никогда не слышал, чтобы ты так смеялся. Это так… — в глазах Изуку отображается загадочное шоу, соответствующее его дрожащему голосу. В его тоне слышно изумление, будто он едва сдерживает что-то, рождающееся в его груди и приближающееся к тому, чтобы показаться в уголках его глаз. — красиво, — прерывисто выдыхает Изуку, прежде чем настойчиво соединить их губы. Кацуки едва успевает собраться с силами, прежде чем следует примеру Изуку. В их поцелуе есть что-то новое. Он отличается от тех целомудренных и невинных поцелуев, которые у них были. Не плохо, далеко не плохо, но это переполняет изнутри. Кацуки чувствует, как это переносится через губы Изуку в его, падает в грудь, распространяясь оттуда до каждой границы его тела и путешествуя по его венам. От энтузиазма Изуку его разум помутняется. Это зажигает искорку внутри, которую он распознает, но не хочет замечать. Его контроль может мгновенно испариться. Кацуки представляет оазис в своей голове. Теперь он может называть его своим, но ответственность сохранять и ценить его никуда не уходит. Так что он хочет, он правда хочет быстрее выпить его, но Изуку не примет этого. Он обнимает его шею и подходит к нему непозволительно близко. Кацуки нужно на что-то опереться, и образно, и внешне, потому что сейчас он может поддаться первобытным желаниям, к которым Изуку еще не готов. Он слышит промолвленное «Каччан» напротив своих губ, прежде чем язык Изуку касается его рта. По его телу бегут мурашки, и он не теряет времени, чтобы открыть двери всему, что у него есть, всему тому, что было у Изуку до того, как они оба узнали об этом. И когда неопытный и игривый язык касается его, Кацуки сдается и пьет, и пьет, и пьет. Его язык танцует с языком Изуку; это тепло, мягко, покрыто нектаром, который Кацуки пробует в первый раз, и теперь верит, что без этого он не сможет прожить остаток своей жизни. Его руки теперь не на талии Изуку. Он медленно перемещает их, почти как хищник, исследуя каждую часть тела Изуку, когда они медленно приближаются к своей цели. Пока одна рука рисует круги под ухом Изуку (первая точка наслаждения, вспоминает он), вторая останавливается на линии подбородка, будто бы говоря «откройся мне», «пусти меня внутрь». Изуку подчиняется, раскрывая свой рот и позволяя языку скользнуть внутрь. Это похоже на исследование неизвестной территории в первый раз. Кацуки не знает, что он делает, но желания наполнить Изуку всем, что у него есть, хватает, чтобы иследовать каждый уголок рта Изуку своим языком. Их губы прижимаются вместе, покусывая, облизывая, высасывая жизни друг из друга, и Кацуки совершенно не важно, какое сейчас время. Ему слишком хорошо с Изуку. Тот испускает стон, который будоражит Кацуки, и с дрожащими пальцами и железней волей, он рассоединяет их губы. Они все еще не могут восстановить дыхание, и Изуку, кажется, почти теряет сознание: или от потребности в воздухе, или от чего-то еще. Кацуки прижимается большим пальцем к шее Изуку, прежде чем отпускает его. Вздох становится ему достаточным ответом, чтобы вернуть свой контроль. Он горит. Если он не остановится, это будет относиться и к его промежности. Он не хочет, чтобы кто-то увидел покрасневшее и эротическое лицо Изуку, когда они вернутся. Этот вид только для его глаз. Разочарование в его сердце увеличивается с каждым дюймом между ними. Изуку дрожит, выглядит ошеломленным, затуманенным, потерянным. Горячий румянец тянется от щеки к шее, и его глаза сияют таким теплом, что Кацуки почти его чувствует. Кацуки наслаждается тем, что он разрушает Изуку так же, как и он его. — Ты чертовски грязный. Они оба глупы и не думают ни о чем, кроме простого и настойчивого желания слиться губами. Поэтому, даже если Кацуки понимает, что губы Изуку сверкают слюной, он не чувствует омерзения. Что он чувствует, так это смущение, потому что знает, что он целуется настолько же плохо, как и Изуку. — Чертовски мерзко, — говорит он, водя своим большим пальцем по нижней губе Изуку. Тот знает, что эти слова пусты, они легкие и не приносят боли, потому что он плавится от такого нежного касания. Изуку улыбается ему как пьяница, который хочет продолжить пить, при этом понимая, что следует остановиться, потому что дальше ему придется сесть за руль. — Каччан… я… Оба покрасневшие, они тяжело дышат напротив лиц друг друга, когда открывается дверь, что заставляет их обоих повернуться в ее направлении. В проеме проявляется голова с красными волосами, глядя направо-налево, будто разыскивая что-то. Когда глаза Киришимы находят их, он усмехается. — Они здесь! Урарака! Киришима оборачивается и кричит, что становится небольшим шансом для Кацуки отступить от Изуку и попытаться прийти в себя. — Я так рада, что мы наконец-то нашли их! — Урарака ступает в классную комнату вместе с Киришимой. Их встречает неловкая пауза, и Урарака с любопытством смотрит на них. Изуку и Кацуки все еще красные, они избегают ее глаз, будто занимались чем-то, чем не должны были. Когда к Урараке приходит понимание, на ее лице появляется смущение. Кацуки не уверен, благодарен он их вмешательству или нет. — П-простите… мы волновались о вас, — Кацуки рычит на нее, и Изуку наконец собирается с мыслями, награждая ее заинтересованным взглядом. — Э… мы в порядке? — Да, мы видим, — говорит Киришима, широко улыбаясь и глядя на их лица. — Но мы переживали, что кого-то изобьют, — говорит Киришима обыденным тоном. — Что?! Вы думали, что я бил Деку? Урарака робко улыбается ему, отвечая: — На самом деле, мы думали, что все было как раз наоборот. — Что?! Вы думали, что я бил Каччана? — Урарака хихикает. Предыдущее заявление Кацуки перекликалось со словами Изуку. — Мужик, ты даже не понял это, Мидория? — Изуку застали врасплох этими словами. Урарака и Киришима смотрят друг на друга взглядом, который Кацуки не нравится. Он слишком подозрителен, и есть какая-то загадка в том, как они могут передавать сообщения с помощью глаз. — У тебя было это страшное выражение лица, когда ты выходил из тренировочной комнаты, Деку-кун, — Изуку сдвигает вместе свои брови и виновато жмурится. — Серьезно, от того, что ты сосешь лицо Бакуго, ты перенял его привычки. Изуку кашляет, и его лицо заливается краской. — Дерьма кусок! Тупой Дерьмоволосый! Что за черт?! Урарака закрывает лицо рукой. — В любом случае… — Урарака смотрит на Киришиму таким взглядом, который напоминает Кацуки взгляд матери, ругающей ребенка. — Мы просто хотели убедиться, что вы в порядке. — Конечно, все в порядке! — утверждает Изуку взволнованно. — Я никогда не раню Каччана! Киришима усмехается, как и Урарака. Они оба выглядят как любящие родители, которые гордятся своими детишками. Кацуки хочется блевать от этого. Когда Урарака собирается заговорить, в комнате эхом раздается звонок. Кацуки не может поверить, что они с Изуку и правда сосались полчаса после прихода в классную комнату. — Хм. Это было быстро… — удивленно говорит Изуку. Кацуки фыркает от того, как одинаково они мыслят. — Да, давайте переоденемся, — кивает Киришима, выходя из класса. Все быстро следуют за ним к раздевалкам. Кацуки идет позади, рядом с Ураракой. На его лице оскал, но ее абсолютно не волнует его поведение. — Какого черта ты хочешь, Круглолицая? Она смотрит на Изуку, который говорит с Киришимой в нескольких шагах впереди них. — Я правда волновалась за вас. Но я рада, что вы, парни, нашли способ, как все выяснить сами. Кацуки почти хочет сказать, что она (или кто-либо еще, в таком случае) не должны совать нос в их дела, но Урарака посылает ему раздражающую теплую улыбку, будто угадывает его мысли. — Ты правда не думала, что я его бил? — спрашивает Кацуки после долгой паузы. Он говорит настороженно, и Урарака немного удивлена тому, как сильно Бакуго Кацуки изменился, когда их отношения с Изуку стали принимать новые обороты. Она сомневается, что два месяца назад Кацуки бы спрашивал или хотя бы подумал задать вопрос другой душе, включая и ее. — Не буду лгать… Было такое, но эта мысль сразу же ушла, как только я вправду задумалась об этом, — Кацуки не кажется удовлетворенным ее ответом, поэтому она продолжает: — Но все в порядке. Люди, зависимые от сигарет, не перестанут курить за один день, и все знают, все знают то, что это занимает время. — Кацуки смотрит на нее краем глаза. — Я не говорю, что это обязательно повторится, потому что ты перестал не курить, а ранить кого-то… Урарака чувствует себя немного плохо, потому что она говорит то, из-за чего Кацуки будет не по себе, даже если он избегает ее взгляда, пытаясь притвориться, что ему все равно. — Деку-кун радостнее, и я думаю, если бы ты не справлялся так хорошо, он бы уже что-то сделал с этим. — Деку тупой, он слишком легко прощает. — Но он и не мазохист, — Кацуки не кажется убежденным ее словами, и Урарака настаивает: — Я слышала кое-что из того, что Тодороки-кун говорил тебе, и ты не должен разрешать ему… — Нет. — …задевать тебя, — Урарака сочувственно смотрит на него. Ей не нужно хорошо знать Кацуки, чтобы уловить фальш в его словах. — Я не знаю, какие проблемы есть у Тодороки-куна, но он воспринимает это слишком близко к сердцу. Деку-кун его друг. Никто не хочет видеть, как его друга ранят. Может быть, он не так подошел к этому, но он хотел сделать как лучше, — Кацуки вздыхает после этого. — Но ты все делаешь правильно, я одобряю! — говорит она своим бодрым тоном, меняя мрачное выражение лица, и поднимает вверх большие пальцы, чтобы подчеркнуть правдивость слов. — Тц. Блять, я тебя не понимаю. Я не нравлюсь тебе и Четырехглазому. Вы были против того, чтобы я был ближе к Деку. — Так было до того, как ты приложил настоящие усилия, чтобы быть ему другом, — улыбается Урарака. — Но теперь мы смотрим на Деку-куна, и он правда счастлив. Знаешь, как много он говорит о тебе, когда тебя нет рядом? Это мило и немного раздражает. Он всегда вроде «Каччан это», «Каччан то», «Каччан восхитительный», и если это не показывает, насколько ты делаешь его счастливым, тогда я не знаю. Грудь Кацуки теплеет. Он избегает ясных глаз Урараки, потому что он знает о румянце, вспыхнувшем на щеках. — Действительно… вы, ребята, теперь так привязаны к друг другу. Я скучаю по своему другу, перестань преследовать его! — Заткнись! Я увидел его первый! — Вау. Тебе сколько? Шесть? — Я был моложе, когда встретил его! — Это не… — Урарака хмурится, но на нее губах остается игривая улыбка. — Серьезно, вы оба придурки. — Какого черта ты меня назвала?! — Вы будете в порядке, ты и он, — наконец-то говорит она, вкладывая веру в свои слова. Еще одна волна боли в спине, когда Урарака похлопывает его со слишком большой силой, и этот жест смутно напоминает действие Киришимы. — Я удостоверюсь в этом, — говорит невинно выглядящая Урарака, поднимая два пальца вверх, чтобы проявить поддержку. Кацуки чувствует, что что-то не так, потому даже с улыбкой на губах от нее исходит темная аура. «Я был прав. У этой чертовой суки нет ни одной хрупкой кости». Когда Кацуки смотрит вперед, он может думать только о том, сколько прошел, чтобы быть достойным любви Изуку, и даже если слова Тодороки злят его или оставляют небольшой осадок в сердце, он говорит себе: все хорошо. Он может справиться с этим. Он уже так устал от страданий из-за призраков прошлого, так что даже если бремя еще осталось, он может выдержать все, пока эта улыбка будет направлена в его сторону.