Апельсиновые леденцы

      — Быстро! Быстро! Они уже у ворот!       Повинуясь громкому голосу управляющего, все девушки поспешили встать в ряд, в последний раз поправляя тяжёлые шёлковые одежды. У входа алым горели фонари, как всегда в день прихода важных людей, в центре комнаты стояла широкая столешница, на которой расположились ровно четырнадцать цилиндрических чашечек. Харуто громко хлопнул несколько раз в ладоши, устанавливая порядок, и за секунду все звуки стихли, наступила тишина.       — Чонгук, в конец, поспеши! — дал указание мужчина опоздавшему юноше.       Тот поклонился в качестве извинения, бегом встал на своё законное место, игнорируя взгляды девушек, и принялся слушать.       — Сегодня последний день месяца, и вы все прекрасно знаете, чей визит нас ожидает. Важные гости вот–вот будут здесь. Наша задача, — Харуто обвёл взглядом всех и остановился на яритэ Мицки, стоящей чуть поодаль у дверного проёма, — сделать всё возможное для их комфорта и удовольствия. Они должны остаться довольными, а мы в который раз доказать, что дом ойран Харуто лучший в квартале Ёсивара! Вы меня услышали?       Девушки молча склонили головы. Мужчина решил проверить всё в последний раз перед появлением гостей. Взволнованно покружился у стола, убедился в достаточном количестве служек, подливающих саке и подающих по мере необходимости закуски. Прошёлся по девушкам, местами поправляя вороты кимоно, и помедлил рядом с единственным юношей. Чонгук старался не реагировать на то, как абсолютно все ойран повернули головы в их сторону. Харуто оглядел с ног до головы, кивая себе и показывая этим удовлетворение его внешним видом, поправил кудри отросших, достигших середины уха чёрных волос и спросил:       — Надеюсь, ты готов?       — Да, — без промедления ответил Чонгук, покорно направив взгляд на полы наряда, расписанного белыми журавлями.       — Наши судьбы в твоих руках, мальчик, — раздался шёпот на ухо.       Ожидание тянулось медленно. Стоило девушкам постоять в многослойном облачении, отличного от его, как на лбу у них сквозь белила проступила испарина. А Чонгуку, тем временем, становилось ждать невмоготу вовсе не из–за духоты. С каждой минутой от мыслей, что у порога заслышатся тяжёлые шаги, сердце грозилось выпорхнуть из груди, подобно взволнованной пташке. Вымазанные маслом магнолии губы то и дело белели под натиском зубов от нетерпения.       И вот во входную дверь раздался стук. Встрепенувшись, Харуто отправился открывать, за ним безмолвно последовала Мицки, быстро и искусно передвигаясь на деревянных сандалиях после стольких лет работы здесь. Убедившись, что управляющий их не услышит, Рин, одна из самых взрослых девушек, метнула в Чонгука взгляд подведённых красным глаз, надувая губы.       — Завидую, мне всегда этот старик Асахи попадается.       Он ничего на это не ответил, продолжая смиренно держать взор опущенным. Зато оживились другие.       — Да ладно, ему всего сорок. Было и похуже, — тихо произнесла близкая подружка Рин.       — И всё же.       — У–у–у, — протянула третья. — Рин-сан, Вы же знаете, что господин никого не выбирает, кроме нашего скромняги. Надеяться на что–либо… напрасно, — следующий вопрос адресовала ему: — Верно?       Его спас Харуто, вошедший в комнату с самой приветливой улыбкой, на которую когда–либо был способен. Девушки испуганно вздрогнули и тут же прижали подбородок к груди. За управляющим следом вошли пятнадцать мужчин, и сердце Чонгука разом подскочило к глотке.       — Мы так рады встречать вас у нас. Сегодня для многоуважаемых гостей будет подано лучшее саке во всём Э́до! А наша талантливая Юи исполнит на ко́то любимую песню господина.       — А до нас дошёл слушок, — усмехнулся один из прибывших, — о неких мужчинах в квартале, что неплохо развлекают гостей на местных пирушках. Говорят, их зовут гейши, и они с лёгкостью могут составить конкуренцию домам ойран. Не от того ли саке здесь всё слаще?       — Ни о чём подобном и не слышал, — Харуто задумчиво постучал по щеке пальцем, когда на самом деле ещё вчера от страха за дальнейшую судьбу дома сгрыз все ногти, проклиная захвативших славу в их районе артистов из кабу́ки.       — В любом случае, — сказал другой, пресекая неуместные шутки; лицо его походило на живое изваяние, точёное, но совершенно лишённое эмоций, — нам до обычных музыкантов нет дела. Сыграть может и Юи, но я больше надеюсь, что она согреет меня объятиями, — девушка и мужчина переглянулись. Подведённые глаза заманчиво блеснули. Какая ойран в здравом уме откажется от пристального внимания богатого мужчины, если тот может выкупить её и навсегда забрать из публичного дома?       — Так что скажет господин? — заискивающе поинтересовался Харуто, нервно сжимая пальцы.       В установившейся тишине прозвучал единственный голос, что мог свести Чонгука с ума и одновременно вдохнуть в него жизнь.       — Я и мои братья с радостью насладимся замечательной игрой Юи.       Тяжёлые, неторопливые шаги, не меняя направления, двинулись вдоль ряда девушек. Харуто что–то начал тарахтеть, но ни мужчина, что всё приближался, ни Чонгук не слышали его слов. Сдаваясь, управляющий умолк. Шаг — рядом колыхнулся воздух, ещё шаг — дуновением донёсся мускусный шлейф, последний — у ног, что обуты в гэта, остановились ноги, облачённые в мягкие чёрные полусапоги.       Грудь высоко и часто вздымалась от волнения. Лёгкое прикосновение к щеке — оно единственное такое, он мог поклясться, что узнал бы его из тысячи. Чонгук едва-едва потёрся о ладонь, так, чтобы это осталось незамеченным для остальных, но ощутимо для одного, бесшумно вдохнул волнующий запах мускуса и встретился со взором глаз, знакомых каждому жителю Э́до, когда–либо решавшему перейти дорогу этому человеку. Впрочем, шанс этот являлся первым и последним, потому как глядеть в них может либо потенциальный мертвец, либо Чонгук.       Лицо оябуна подобно для него божественному лику. Кожа цвета мёда, хищный разрез глаз, нос с изящной горбинкой и пухлые губы вкуса сочных персиков. Чонгук не знал, действительно ли его рот такой на вкус, но, сотни раз целуя этого мужчину, ему казалось, что так и есть. Лёгкая щекотка тронула низ живота от его внимательного взгляда.       — Харуто, выпивку ко мне в комнату. Ю, — позвал черноволосый красавец, и его подручный, что стоял ближе всего, сделал шаг вперёд, — вы можете отдохнуть и расслабиться этой ночью.       Мужчина взял за талию Чонгука, колени которого на секунду ослабли от желанного жеста, и подтолкнул к коридору, где располагались комнаты для уединения. На секунду обернулся.       — Не шуметь.       — Я прослежу за всем лично.       Чонгук боковым зрением увидел, как присутствующие заметно расслабились, стоило им отойти. Девушки заучено и приглашающе заулыбались мужчинам, а Асахи вновь выбрал Рин.       Они шли не спеша, чтобы юноша успевал передвигаться в сандалиях без угрозы падения, хотя если бы это случилось, упасть ему никогда не позволили. У знакомой комнаты мужчина толкнул заскользившую в сторону фусума, и они, оставив обувь у порога, вошли, ступая по настилу.       Чонгук оглядел стол, два дзабутона, подвешенный, предусмотрительно зажжённый фонарь и широкий хлопковый футон у стены, где висело длинное полотно с изображением цветущих ветвей сакуры. Через открытую ширму–сёдзи в левой стороне, откуда можно выйти в цветущий сад с искусственным источником, лился мягкий лунный свет и виднелся кусочек ночного неба. Эта комната лучшая, сюда могли попасть немногие посетители, и чтобы сделать это, нужно заплатить огромную сумму денег.       Оябун мягко приказал:       — Повернись.       Чонгук медленно повернулся к нему лицом и с оттяжкой заглянул в глаза. Мужчина наконец–то расплылся в улыбке, чего не позволял себе сделать в присутствии посторонних людей.       — Господин Чимин!       Юноша бросился в объятия грозного для всех оябуна, еле сдерживая слёзы от переполняющих сердце чувств. Целый месяц он ждал этой встречи, мечтал ночами, как обнимет его, и облегчённо выдохнул от ощущения смыкающегося в ответ кольца рук на талии.       — Я тосковал по Вам.       От душащего счастья он взял чужие ладони, покрывая поцелуями грубую кожу рук. На столь яркое проявление привязанности Чимин отреагировал тихим смехом и, не давая увлечься, обнял ими его лицо, всматриваясь.       — Я здесь, моё сокровище.       Чимин помнил взгляд этих оленьих глаз, когда семь лет назад нашёл мальчика в сгоревшей дотла деревне близ Хэйа́н, проходя через неё из столицы в родной Э́до со своими людьми. Наверняка разбойники, пришедшие разграбить дома, перебили всех жителей и спалили село, кинув факел в стог сена. Половина сгорела полностью, половина осталась стоять чёрными обугленными балками. По остывшему пеплу и останкам он определил, что к их появлению с момента нападения прошло уже больше одного дня, в живых никого не могло остаться. Но, уже потянув жеребца за поводья, случайно заметил выглядывающую черноволосую макушку из–за груды завалившихся деревянных балок.       Находка пустилась наутёк, но на деле успела побыть на свободе какую–то жалкую минуту, пока не была поднята в воздух за шкирку. Десятилетний мальчуган оказался вовсе не японцем, а корейцем, чья семья приняла христианство и была вынуждена бежать в ходе гонения тех правительством Чосон. Мальчик обладал поистине завидным рвением, почти выдрав глаза его подручному Ю, за что едва не поплатился жизнью, но Чимин приказал оставить того. Сердце оябуна, всегда тяготевшее к покинутой им добровольно родине, не позволило ему дать умереть мальчишке, родившемуся там же, где и он, говорившему на одном с ним языке. Тогда он не мог знать, что в прошлом напуганные и дикие глаза через много лет станут смотреть безгранично преданно.       Он взял его с собой, а по возвращении в Э́до понял, что так и не придумал, как с Чонгуком поступить. Остановившись по пути после долгой дороги в квартале Ёсивара, где находился горячо любимый его людьми дом ойран, они решили снять напряжение в компании прекрасных девушек Харуто, обученных самой яритэ Мицки, снискавшей огромную славу во всём городе в своё время. Они провели ночь, выпивая и наслаждаясь женским обществом, а поутру Чимин решил оставить юнца у управляющего и, не смотря в печальные глаза, вернулся домой, не смея предлагать пойти с ним. Слишком юн.       Захаживая в дом ойран как минимум раз в месяц, он всё чаще начал ощущать горящий взгляд из–за угла, понимая, кому его персона особенно занятна. Изредка удавалось поймать Чонгука на подглядывании. Чимин легонько ухмылялся в ответ краешком губ, стоило мальчишке вспыхнуть от волнения и убежать, чтобы впоследствии вернуться, надеясь оказаться вновь пойманным. Вскоре никто не смел занимать за столом дзабутон, откуда открывался полноценный вид на тускло освещённый фонарём угол коридора. Кроме него, конечно же. Он приказал Харуто не трогать мальчишку, ни в коем случае не выставлять его товаром для посетителей. Японец же не видел в этом выгоды. Растить, кормить и одевать за свои деньги — одни убытки! Но возразить храбрости не хватило под страхом быть напичканным холодной сталью катаны.       Чимин видел, как чесались руки управляющего, готового сделать исключение и заиметь в ряды молодого юношу в самом расцвете сил, лишённого родительской опеки и как следствие бесхозного, как он любил выражаться. К тому моменту шесть лет, проведённые Чонгуком в доме, не прошли для него бесследно. Он преступно хорошел не по дням, а по часам, чего не замечать становилось практически невозможно. Вытягивалось лозой сухопарое тело, непослушный волос вился в крупные, мягко оформленные кудри, лицо приобретало хорошо выраженные плавные черты. Мужчина испытывал злость от мысли, что кто-то может коснуться и отнять его чистоту, которой недостоин. Чонгук завянет в их руках. Он не может допустить этого.       В одно из посещений Чимин приехал в одиночку, предвкушая поймать взгляд огромных глаз по меньшей мере два десятка раз. Ему удавалось делать это всё лучше, потому что в какой-то момент юноша перестал прятаться, открыто поддерживая их зрительный контакт, или вовсе специально давал поймать себя, но не убегал как прежде. К его сожалению, в тот день за углом никого не оказалось. Он спросил Харуто, не заболел ли Чонгук. Не заболел, но отсиживался в комнате. Нетипично для кого-то, кто спешил встретить его в числе первых, пусть и высовываясь из коридора. Каким-то образом Чимин пришёл к умозаключению: что-то не так. Определённо что-то было не так, и это не давало ему покоя.       Ещё не зная, в чём причина, но желая порадовать, на шестнадцатилетие он преподнёс ему первый подарок — расчёску из чистого серебра, что должно было показать, что глава борёкудан расценивал его редкое присутствие в своей жизни как достаточно важное. Через месяц по прибытии Чимин прошёл мимо девушек и выбрал Чонгука, который так же стоял там по велению мужчины, оглашённому в заранее отправленном Харуто письме. Они всю ночь просидели в проёме, отодвинув сёдзи, и любовались небом, почти не разговаривая. Но когда наступил рассвет, а он собрался покинуть дом ойран, Чонгук неожиданно привстал на цыпочки и коснулся мягкими, совсем ещё юными губами его щеки. Пока мужчина соображал, тот выпорхнул из комнаты и умчался, оставляя после себя на коже запах магнолии. Он ушёл, пребывая в полном смятении и едва удерживая трещащее по швам самообладание, сердце его бешено билось о грудную клетку. Неожиданно истина настигла ровно на сотом шаге на обратном пути домой.       Он в жизни не видел глаз, красивее этих.       Жестокий оябун, что спал с самыми умелыми женщинами квартала Ёсивара, влюбился в юношу, чьи глаза словно звёздная ночь.       Кое–как вытерпев месяц после случившегося, чтобы не утратить лицо главы борëкудан из–за излишней страстности, мужчина прибыл в дом ойран и в ту же ночь овладел Чонгуком, распластав его на футоне. Он помнит крики боли и наслаждения, смешавшиеся в один убийственный нектар, который был готов пить всю ночь без остановки. Взгляды, полные любви и обожания, и поразительно чистые поцелуи юноши. Чимин впервые брал кого–то, глядя тому в глаза, позволив видеть лицо.       Прервав воспоминания, раздался осторожный стук, от света фонаря на фусума легла тень. Дверь приоткрылась, и девичьи руки осторожно поставили поднос с глиняным горшочком с саке в комплекте с небольшой чашечкой. Тень поклонилась и тихонько удалилась, но на неё и так никто не обратил внимания.       В последний раз оглядев, погладив мягкие, пухлые щёки, мужчина коснулся любимых губ жарким поцелуем. Чонгук коротко простонал, хватаясь за ткань его турумаги, и нахмурил брови от несдержанной грубости. Оябун не привык к нежности, но всё ещё учился ей даже спустя два года, просто слегка зверел после нахождения от своего мальчика вдалеке целый месяц, а с Чонгуком нельзя быть таким равнодушным чурбаном. Ему восемнадцать, тело его ещё юное и хрупкое. Потому Чимин смирил пыл, стараясь быть больше страстным и деликатным, нежели грубым.       Вскоре лицо Чонгука расслабилось, от головокружительного поцелуя ослабли ноги, и, запуская тонкие пальцы в чёрные волосы, он навалился на мужчину всей грудью.       — Господин… — с придыханием в пухлые губы, от чего Чимин не раз сходил с ума.       Он подхватил обёрнутое в чёрное шёлковое кимоно тело за бёдра под ягодицами, прижимая к себе, и прижал Чонгука к ближайшей балке в полуметре от них. Наряд скрывал всё до горла, но Чимин знал, какая под его слоем нежная кожа, насколько она горячая и сладко пахнущая чистотой после ароматной ванны. Он изучил её до сантиметра.       Юноша простонал, стоило пухлым губам припасть к шее насколько позволял ворот. С каждым поцелуем его голос становился выше. Так стонать мог только он — протяжно, сладко, мелодично. Любой его звук наполнен очарованием и невинностью. Чонгук не искусен в игре на инструментах, танцах и поддержании беседы, как все те девушки, что сейчас развлекали его солдат, но он способен свести с ума самого опасного из мужчин в Э́до.       Чимин опустился на одно колено, заглядывая во влажные глаза, подёрнутые туманом, и обнял за чужую лодыжку, поднимая ногу юноши. Медленно снял первый сандалий, следом — стянул белоснежный носок, обнажая гладкую стопу. Оябун начал мягко массировать пальцы, медленно переходя к пятке. Чонгук закинул голову, несдержанно ударяясь затылком о твёрдую конструкцию позади, его густые, вьющиеся в кудри волосы упали на лоб, придавая молодому лицу миловидности. На нём ни грамма белила и красной подводки — он обычный юноша, чистый и свежий, как утренняя роса или лепестки белоснежной лилии.       — Ах…       Его длинные пальцы потянулись ко рту, большой погрузился в розовый рот на фалангу. Чимин чётко видел скользнувший язык по подушечке — кому–то явно не хватало поцелуев. Поразительно то, как кто–то столь невинный мог одновременно быть самым настоящим искусителем. Мужчина опустил ногу, поднимая вторую и проделывая с ней то же самое. Чонгук вновь простонал, его рука легла на ворот кимоно и потянула.       — Тяжело… — он едва говорил, задыхаясь от удовольствия, и вновь ударился головой, едва мужские пальцы начали массировать гладкую пятку. — Тяжело, господин… Тяжело дышать…       Его выдохи слишком частые и короткие, он пытался набрать больше воздуха в лёгкие, но у него не получалось из–за широкого оби, что давил ниже груди, а возбуждённость заставляла делать эти мелкие больные вдохи. Чимин поднялся, огладил костяшками руки скулу, после чего изучил торчащую балку в расстоянии метра над головой. Заученным движением стянул со спины золотой пояс, который никогда не завязывался по всем правилам ношения традиционной одежды, потому как тратить драгоценное время на раздевание верховному некогда. Он выдернул ткань, наблюдая за тем, как шёлковое кимоно распахнулось, открывая вид на молодую грудь в тонком нагадзюбане, чей поясок не остановил оябуна ни на секунду. Белоснежный воротник из хлопка скользнул по блестящей ткани с шеи, падая к ногам. Разгорячённый лаской Чонгук сглотнул, замечая взгляд тёмных глаз, прошедшийся по чёрному наряду, чьи полы разрисованы стаей журавлей, взлетающих, словно в ночное небо.       — Харуто так и не позаботился о мужском кимоно для тебя, — Чимин ещё раз оглядел его тело, отмечая выглянувшее из–под ткани острое колено.       — Это дом ойран. Здесь есть только женские, — с придыханием ответил юноша. — Вам не нравится?       — Как раз наоборот…       Рука с огрубевшей кожей легла на колено, но вопреки этой грубости ласково поднялась вверх, пухлые губы коснулись груди, выбивая новый стон, куда более наслаждённый. Его пальцы вновь зарылись в волосы мужчины.       — В следующий раз я привезу для тебя самое лучшее кимоно во всей Империи.       Он продолжал оглаживать бедро, чувствуя дрожащие руки Чонгука, что легли на его турумаги, привезённый из родного Чосона, после чего тот упал вслед за воротником, как и штаны. Чимин сам снял последнюю вещь — лёгкую рубашку — и приказал:       — Руки.       Ему протянули нужное, и он завязал узел на чужом запястье из длинного оби. Не до конца осознавая происходящее, Чонгук шумно дышал, шёлковая ткань скользила с его плеч. Оябуну так хотелось коснуться губами обнажённых мест, оставить следы, но он лишь перекинул пояс через выступающую балку над головами. Из–за этого действия рука непроизвольно поднялась вверх, длинный рукав чёрного одеяния задрался. Чимин, поднимая его вторую руку, затянул узел на другом запястье, убедившись, что он не причинит боли. Юноше пришлось встать на цыпочки, чтобы не повиснуть, хотя он был готов сдаться, когда мужчина поцеловал, прижимая его бедро к своему боку. Слишком жарко, мокро и желанно. Пояс натянулся, едва Чонгук дёрнул руки вниз, желая обнять, но совсем забыв, что теперь они находятся связанные высоко над головой.       — Я так долго ждал… — прошептал он в чужое ухо, компенсируя отсутствие возможности обнять.       Чимин подхватил под бёдра, заставив обвить поясницу ногами, и без предупреждения толкнулся внутрь, заведомо зная, что о растяжке позаботились. Громкий вскрик же заглушил поцелуем. Шире раздвигая ягодицы, он проникал настойчиво, но с короткими передышками. Масло, каким Чонгук щедро растягивал себя накануне, было достаточно густым и, что он особенно ценил, не имело ярко выраженного аромата, тем самым не перебивало природный запах его нежной кожи. Золотая шёлковая ткань на балке затрещала, но не порвалась, когда мужчина, наконец, начал размашистые и глубокие толчки, распирая на всю длину. Чонгук не смог сдержать слёз, но постарался скрыть факт их наличия. После месяца разлуки он тяжело принимал в быстром темпе, но лишь сильнее надавил пятками оябуну на поясницу, чтобы тот ничего не понял. Только проницательный Чимин заметил это практически мгновенно, одёргивая себя и сбавляя обороты, внутренне взывая к присущему его фигуре терпению. Дальше он старается действовать осторожно, заботясь и о чужом удовольствии тоже.       Стена из бамбуковой бумаги тряслась со скоростью толчков, вбивающих в хлипкую балку. Тупая боль граничила с наслаждением, так неправильно, но лишало рассудка, выдалбливало силой из головы любые мысли. Чонгук стонал, роняя слёзы на грудь, но уже от остроты ощущений, нежели от грубости, зная, что их, возможно, слышно в той комнате, но не мог остановиться. Его набухший член прижимался влажной, красной головкой к животу, а вокруг сосков, по линии шеи разрастались соцветия из поцелуев любимого им мужчины. Он сжался, когда Чимин резко ударил в чувствительную точку. Накрутив ткань пояса на кулаки, дёрнул вниз, сходя с ума от того, что не мог обнять любимую спину или сжать волосы на затылке.       Подвешенный, он бился головой о балку, срывая голос в крике наслаждения. Судорожно дыша, уткнулся в пухлые губы, когда те, поцеловав его в открывшийся локоть, обожгли прикосновением подбородок. Шёлковое одеяние скользило по плечам туда–сюда, возбуждая возможностью увидеть больше, и только сейчас Чимина одолело желание разорвать кимоно. Он непременно сделает так в следующий раз, когда будет втрахивать это мягкое и сладко пахнущее тело в футон.       Внутри Чонгука восхитительно, туго и горячо. Юноша выгибался до хруста в спине, самыми жаркими поцелуями покрывая его лицо. Чимин любовался взмокшей грудью, усыпанной засосами, проступающими жилками на напряжённой шее, и в чувствах, в порыве, сродни животному, прикусил кожицу чуть ниже подбородка, ускоряя амплитуду движений.       Чонгук без остановки звал его, хныкал прекрасное «господин», показывая, кому он принадлежит, и Чимин готов вырезать весь Э́до, если это станет разменной монетой. Оябун бы забрал с собой, о чём бесконечно мечтал юноша, сделал бы одним из членов их семьи, оберегал от любой напасти, но не хотел врать себе. Чонгуку будет безопасно где угодно, только не с ним. Преступная группировка, подвергающаяся различного рода угрозам, не сможет стать домом для доброго парнишки. Он — самое светлое существо, которое Чимин встречал в жизни. Что–то настолько непорочное и невинное не может находиться в мире, где обитает оябун. Там смерти, торговля рабами и пытки врагов.       Чимин желал ему лучшего без своего скверного присутствия рядом, да вот только оставить никак не получалось. Он подмечал, как тяга Чонгука познать его мир растёт с каждым месяцем, а уходить от него после вопроса о том, когда он заберёт его отсюда, становилось всё труднее. Словно цветок, он тянулся лепестками к свету, но Чимин не солнце, а холодная луна, что светит в ночи белесыми лучами. Вот только Чонгуку всё равно, и звёзды в его глазах видели лишь одинокую луну, сопровождая её на тёмном небосводе.       Последний раз толкнувшись в горячее тело, мужчина вышел, изливаясь на мягкие покрасневшие ягодицы, и рукой помог Чонгуку кончить следом. Голова кружилась от яркого оргазма, под веками плясали разноцветные круги. Он осмотрел подвешенного юношу: его чёрные кудряшки мило прилипли ко влажному лбу, а подтянутый торс испачкан в семени, по смуглой коже, очерчивая линию подбородка, скользила мутная капелька пота. Поток ветра, ворвавшийся внутрь из сада, заставил разнеженного Чонгука задрожать от контраста температур. Оябун осторожно развязал узел на одном запястье, позволяя его затёкшим рукам упасть себе на плечи, и поскорее запахнул чужое кимоно, дабы не дать ему замёрзнуть или хуже того — простудиться.       Мужчина отнёс его к стене, где разложен плотный футон, посадил, стирая краем ткани сперму с живота и ягодиц, сам вернулся к вещам, доставая что–то из незаметного кармашка. Чонгук успел увидеть лишь блеснувшее лезвие ножа.       — Вы снова пронесли оружие в квартал, — хриплым и тихим голосом сказал он.       — Я должен быть уверен, что смогу защитить тебя даже во сне, — пряча нож под подушку, объяснил оябун.       — Но разве ронины могут пропускать людей с оружием?       — А ты думаешь, у них хватило смелости обыскать меня? — усмехнулся мужчина, устраивая Чонгука на коленях, а тот уютно заёрзал, приваливаясь бочком. — Моя катана осталась на входе в квартал, так что они ничего не могут мне противопоставить.       Чонгук положил ладонь на чужую грудь, там, где билось горячее сердце, гоняя кровь по венам, погладил небольшую татуировку с изображением красивой птицы. Сколько помнит, она всегда была здесь.       — Это Тантёдзуру — японский журавль.       — Так красиво, — сонный и умиротворённый юноша оставил поцелуй на расписанной коже. — Если я войду в семью, могу я сделать точно такую же у себя на груди?       Вопрос встал острием в глотке оябуна, но он не подал виду.       — Зачем тебе делать такую же?       — Хочу, чтобы я и господин были связаны до последнего вдоха, — он смотрел поразительно чистыми глазами. Из–за них в сердце мужчины всегда оставалось тщательно охраняемое место для безграничной нежности. — Мы умрём, и даже после нашей смерти останется то, что будет только у нас.       — Ничто не вечно, мой мальчик. Наши тела сгниют глубоко в земле, и никакого рисунка не останется.       Чонгук искристо засмеялся, смущённо и ласково коснулся его губ. В уголках сонных глаз появились солнечные лучики смешинок.       — И что же? — простодушно ответил он, будто ему действительно на остальное всё равно, кроме того, что он желает иметь с ним что–то общее.       Чимин опустил взгляд на собственную ладонь. Изначально Чонгук не обратил внимания, будучи разморенным и витающим в облаках, но сейчас углядел в ней что–то пёстрое. Оябун разжал пальцы, показывая небольшое кандзаси в виде позолоченного гребня с широким основанием, украшенным изумрудами и цветами мальвы из кораллового шёлка. Чонгук ахнул, аккуратно прикасаясь к украшению необычайной красоты. Столь прекрасного кандзаси он не видел даже у самой богатой ойран в квартале Ёсивара. Оно явно изготовлено на заказ искусным ремесленником.       — Увидев этот гребень, я сразу же подумал о тебе.       Он вставил украшение в его волосы, зачёсывая длинные смоляные локоны, которые любил накручивать на палец. Улыбнувшись, Чонгук сладко поцеловал в ответ, выражая этим жестом благодарность и счастье получить его. Дарить подарки неловко, особенно оябуну, он просто отдавал их, словно и не ухаживал таким образом вовсе. Но юноша понимал, не делал и не говорил ничего, что могло бы мужчину сконфузить. Милый шёпот в виде «спасибо» стоит тех денег, которые он потратил.       Чимин аккуратно лёг на футон, прижимая Чонгука к себе. Ночную тишину нарушало только пение цикад в саду, откуда чудно пахло дивными цветами, и звук широкого зевка — юноша сильно утомился. Он устроился на испещрённой шрамами груди, его пальцы потяжелевших рук медленно прошлись по рисункам на мужском предплечье, ласково повторяя каждую линию. Чонгук просил:       — Расскажите мне о журавле Тантёдзуру.       Чимин вздохнул и безропотно начал рассказ, потому что Чонгук единственный, кому он не может отказать.       — На влажных заболоченных лугах Японии, где не ступит нога человека, обитает птица невероятной красоты. Её белоснежные крылья широки и сильны, лишь на концах перо за пером они, будто вымазанные углём, меняют свой окрас в цвет жгучего антрацита, словно сам день гонит ночь, освещая болотные дебри. Зовут её священный журавль Тантёдзуру — полноправный король своего королевства, и в доказательство тому голову его венчает алая шапочка. И стар, и млад мечтает взглянуть на дивную птицу хоть один раз, застать её прекрасный танец над поросшей ряской, мутной водой, чтобы обрести процветание и долгую жизнь.       Чонгук молча слушал рассказ, убаюканный мягким голосом своего мужчины. Его рука потяжелела, и он опустил её на чужие рёбра, обнимая поперёк живота.       — Однажды журавль Тантёдзуру оказался ранен и упал наземь, находясь на последнем издыхании. Крылья, вымазанные в крови, обратились в женские руки, а тело приобрело человеческие очертания. Птицу нашёл благородный юноша, что спас её от неминуемой гибели, и тогда они поженились. Девушка была прекрасной ткачихой и в образе журавля ткала удивительные ткани из своих перьев по ночам, пока никто не видел. Но любопытный муж подглядел за ней, и девушке пришлось обернуться журавлём и улететь. Японцы верят, что если эти красавцы превращаются в людей, то часто принимают облик странствующих монахов и путешествуют в поисках тех, кто нуждается в помощи.       Оябун замолчал, не встретив реакции на рассказ, подумал, что Чонгук уже уснул, но тот внезапно заговорил:       — Вы верите в то, что однажды Тантёдзуру прилетит к Вам? Поэтому он у Вас на груди? — сквозь сонную пелену он заволновался: — Вы нуждаетесь в помощи?       — Я верю в то, что каждый имеет шанс на чудо быть спасённым.       — И я?       — Ты особенно, — Чимин обнял чужой затылок, прижал тёплое тело за поясницу сильнее, разглядывая становившееся всё более расслабленным лицо. Чонгук готовился вот–вот провалиться в сон.       В ответ молчание. Юноша, прижимаясь щекой к журавлю на его груди, тихо лежал с закрытыми глазами. Но всё же перед тем, как забыться, спросил напоследок, растягивая слова:       — Господин… Вы… заберёте ме…ня?       Послышавшееся глубокое, размеренное дыхание позволило выдохнуть от облегчения. Чимин как никогда был счастлив шансу уйти от ответа. Он поцеловал раскрытые губы со всей нежностью, на которую только способен жестокий человек, когда в руках его находился самый прекрасный цветок на всём белом свете.       — Если бы я мог…

🌠🏯🌠

      Поутру запели голосистые птицы, лёгкая прохлада из цветущего сада поползла по полу. Чонгук, пробудившись ото сна, тяжело приподнялся, потирая кулаком правый глаз, сонным взором осмотрелся вокруг. Он лежал под одеялом в кимоно, а у его ног аккуратно возлежал золотой оби, как напоминание о прошедшей ночи. В комнате оказалось неожиданно пусто, из-за чего он испуганно и резво сел на футоне, чувствуя под пальцами твёрдый предмет — вчерашний подарок Чимина, который тот вложил ему в ладонь, пока он спал. Сердце в груди больно кольнуло от осознания, что мужчина ушёл, не разбудив его. Они даже не попрощались, а впереди целый месяц до встречи.       Встревоженный взгляд метнулся к видневшемуся из–за сёдзи садику. Небо над ним уже розовело, значит, Чимин давно ушёл. Но, наспех запахивая шёлковое кимоно и совсем не по правилам опоясывая талию оби, он несётся из дома ойран по улицам весёлого квартала Ёсивара. Чонгук не стал тратить время на надевание носков, потому шлёпанцы неприятно натирали между пальцами. Он мчался со всех ног, сжимая в ладони подаренный гребешок. Только бы увидеть своего любимого оябуна на прощанье.       Наконец, показался выход из квартала, где недалеко от ворот по ту сторону в многочисленных фигурах юноша заметил лишь одну, всегда облачённую в тёмный ханбок с позолотой.       — Господин! — закричал он с нескрываемой надеждой, придерживая на груди скользящий по телу ворот одежды. Спина мужчины резко выпрямилась. — Господин!       На красивом лице отразилось удивление и взволнованность. Люди оябуна на секунду притормозили, но тут же продолжили идти, огибая верховного, который стоял словно вкопанный, крепко сжимая кулаки. Проходящий мимо Ю посмотрел на него сочувствующим взглядом. Сердце в груди разрывалось от вида спешащего, милого в облаке курчавых волос мальчишки, что звал с такой мольбой — хоть удавись.       — Господин!       Едва не падая, запинаясь о свои же ноги, Чонгук достиг ворот, но перед ним безмолвно возникли две высокие фигуры. Ронины, сторожащие вход в квартал, остановили его, направляя оружие на высоко вздымающуюся грудь. От увиденного Чимин напряг челюсти, машинально положив ладонь на рукоять катаны, и почти сорвался, но осёкся, наблюдая издалека.       — Дальше нельзя, — предупредил первый мужчина.       — Я не ойран! — юноша бесстрашно сделал шаг вперёд.       — Жителям квартала нельзя покидать его самостоятельно. Неважно кому. Это приказ.       Чонгук молча посмотрел в глаза оябуна. Его губы почти задрожали от осознания, что мужчина явно не собирался возвращаться сейчас, но он сдержался, не позволяя другим увидеть горечь от расставания. Юноша отступил на шаг, крепко сжимая кандзаси в ладони, и проводил взглядом Чимина, который, поняв, что Чонгуку ничего не угрожает, медленно развернулся и продолжил путь, больше ни разу не обернувшись.       Солнце взошло над просыпающимся Ёсивара. Спина, обтянутая расшитым золотом турумаги, вскоре исчезла из поля зрения.