Апельсиновые леденцы

      В комнате шумно, девушки громко переговаривались, обсуждая предстоящую ночь, делали ставки, с кем из них сегодня мужчины решат уединиться, и кто вообще из них придёт в этот раз. Все абсолютно точно уверены, что Рин станет ублажать обожающего её Асахи. Они шутили, имитируя его голос, беззаботно хохотали, пока Рин недовольно бухтела в стороне. Ей ни капли не смешно, но небольшая, еле заметная ухмылка играла на её губах. Было много ставок на то, что Юи таки заполучила постоянного клиента в лице прошлого мужчины, и он станет одним из тех завсегдатаев из семьи Пак, что наносили им визит каждый месяц. Та лишь странно улыбалась, подогревая всеобщий интерес.       Чонгук осторожно поглядывал на них из угла, делая вид, что сосредоточен на оби для сегодняшнего кимоно, но сам прислушивался к разговору. Он уверен, что новый посетитель непременно навестит Юи. В конце концов, редко когда мужчины из борёкудан не возвращались в дом ойран, хоть раз побывав здесь. Сначала их было трое, потом четверо, теперь же пятнадцать человек.       — Ну и, как он, этот Иошинори?       Юи оставила вопрос без ответа, намеренно рассматривая уложенные на столе наряды из цветастого шёлка, будто выбирая. Девушки недовольно загалдели.       — Да ладно тебе! Признавайся! Когда это у тебя появились секреты от нас? Надо мной смеётесь, а сами чуть что — языки прячете? — воскликнула Рин, игнорируя смех остальных.       — Я её целый месяц допрашивала. Ни в какую, — призналась Акико.       — Так и скажи, что не понравилось.       — Не в этом дело! — Юи взволнованно обернулась, едва не роняя жёлтое кимоно из рук, но все проигнорировали её.       — А я готова поспорить, — таинственно сказала Мегуми с огромной улыбкой, привлекая к себе внимание, и стрельнула взглядом в нервную Юи. — Слышала я, какой он. Так вышло, что моя комната оказалась по соседству с её в ту ночь. Девушки, будьте уверены, наша Юи в хороших руках! А как этот Иошинори… — договорить она не успела, подскакивая с насиженного места и убегая от рассерженной Юи, что погнала её по комнате под хохот присутствующих.       — Замолчи, бесстыдница! Замолчи! — кричала раскрасневшаяся девушка, стараясь ударить ту одеждой.       — Да как бы мы все здесь не претендуем на звание невинностей, — смеялась Мегуми громче всех, и тут же получила по мягкому месту. Она ойкнула и ускорилась, выкрикивая: — Ставлю на их парочку!       Чонгук улыбнулся, поднимая руки, чтобы служка надела оби, и незаметно исподлобья поглядел на девушек. Одна из них оторвалась от развернувшегося действа, встретившись с ним взглядом.       — А я бы поставила на Чонгука и господина. Вот где точно озолотишься.       Все обернулись, отчего юноша невольно съёжился. Даже Мегуми и Юи остановились, ожидая продолжения, но всё же вторая, пока была возможность, мстительно ударила первую по тому же месту. Чонгук ничего не ответил, опуская взгляд на полы кроваво–красного одеяния, расписанного жемчужными лотосами, сделав вид, что не услышал.       — Да куда там? — Рин приложила ладонь к щеке, скучающе покачивая ножкой. — У нас правило не ставить на них. Это настолько предсказуемо, что мысль об этом сама по себе унылая. Ни азарта, ни денег.       Чонгук продолжал делать отрешённый вид. Ему осталось всего лишь чуть–чуть, сборы будут окончены, и он пойдёт к себе в комнату дожидаться заветного часа. Но тут подала голос не так давно начавшая работать Юки, что не застала момента, когда Чимин посещал дом именно из–за девушек. Она здесь только полгода, и впервые выбрана Харуто для обслуживания мужчин из борёкудан этой ночью.       — А господин… он какой? — робко поинтересовалась ойран, смутившись под взорами других.       — Эх… — внезапно вздохнула Шизука, которая не слишком была заинтересована вначале разговора, уделяя внимание исключительно причёске. Чонгук напрягся. — Если б ты только знала, какой он, то поняла бы, что словами это не описать…       Внутри у юноши загорелся маленький огонёк злости и, что неудивительно, ревности. Шизука одна из тех девушек, что обслуживала Чимина до него. К ней Чонгук испытывал слишком много неприязни с момента его нахождения в доме ойран, потому что она была любимицей господина. Он столько вытерпел восторженных вздохов, сжимая от бессилия кулаки, слушая, как девушка рассказывала во всех возможных подробностях ойран о проведённых ночах.       Но это проявилось не сразу. Чимин до прибытия в Эдо заботился о нём, ведь ему было десять, у него погибли родители, а самому мальчику пришлось несколько дней прожить в разрушенной деревне, полной запаха разложения и гари. Оябун дал ночлег и еду в дороге, вёл с ним разговор на родном языке. Чонгук привязался душой, совсем не подозревая, что это будет расти. В какой-то момент он, наблюдая из–за угла за мужчиной, что выпивал и развлекался с женщинами, осознал, что странное чувство печали и тоски непрестанно терзало грудь.       Чонгук хотел, чтобы Чимин хоть ещё одну минутку поговорил с ним на родном языке, обратил внимание на то, как он обижен за это равнодушие. Тогда в дороге до Эдо он был ему как старший брат, а потом вдруг стал никем. Всё это переросло в неприязнь к тем, кто получал такое ценное внимание. Так проходили года: в неизвестном лично ему желании приблизиться к оябуну, злости к тем, кому это без труда удавалось, и всепоглощающей обиде.       Однажды, не зная зачем, он прошмыгнул к комнате, в которой Чимин проводил ночь с Шизукой. И только услышав доносившиеся звуки, замер, прикладывая ладонь туда, где находилось быстро бьющееся в ту секунду сердце. Он не понимал почему, но грудь сводило от боли. Чонгук провёл пальцами по лицу, собирая катившиеся, неприятно щекочущие щёки слёзы, и только тогда понял, что плакал. В следующий визит он не вышел из комнаты, чтобы встретить из–за угла, наблюдая за небом в маленьком окошке и мечтая, чтобы утро поскорее наступило, а оябун ушёл, не порождая своим присутствием мысли, с кем и как он проводит купленное время. Он был уверен — никто и не заметил его отсутствия. Кому какое дело до взглядов из–за угла, если есть умелые женщины?       В ту ночь у прочертившей дугу по небосклону звезды он загадал желание стать нужным любимому оябуну. И оно сбылось, когда в день рождения во время обеда Харуто неожиданно подозвал его к себе и вручил красивую белую коробочку с подарком от Чимина. Он получил то, о чём мечтал, и впредь оябун больше никогда не отвёл от него взгляда.       — Может, Чонгук сможет описать, какой он? — хитро покосилась Рин на него.       — Да! Да, расскажи! — наперебой просили девушки.       Он растеряно оглядел их и упрямо замотал головой.       — Жадничаешь!       — Это только между мной и господином!       — А я слышала, он любит всякие штучки… — лукаво поведала Мегуми другим и поглядела на юношу. — Это правда?       — Ну… — неуверенно пробормотал он, не до конца понимая, о каких таких штучках она говорила, — Нет… Не знаю…       — Поверь, на практике это куда лучше, чем на словах, — захихикала Шизука, после чего вскинула подбородок, обращаясь к нему: — Он уже ставил тебя на колени?       Этим она застала его врасплох, что не скрылось от любопытных девушек, жадно приготовившихся внимать. Чонгуку никогда не задавали подобных вопросов напрямую, более того, его всему учил Чимин, он обсуждал эти вещи лишь с ним, и говорить с кем–то другим о том, что происходило, когда они оставались наедине, для него неправильно.       — Унижал, когда брал? — продолжала наседать девушка.       — Нет! — оскорблённо воскликнул он.       — И не душил?       Юноша тревожно задышал. Оябун, несомненно, груб, но эта грубость, скорее, природная и являлась издержкой образа жизни. Чимин старался дарить нежность, даже если она не вписывалась в общепринятые рамки. Он никогда не сделал бы того, что причинило ему боль или обидело. Неужели он раньше делал с ойран то, о чём она говорила? Выражение лица, поза, сам взгляд Шизуки демонстрировал превосходство. Всё это словно кричало: «С тобой он не может дать себе волю, как делал это со мной. Я знаю его лучше, могу удовлетворить так, как ты не можешь». И это задело его. Он не умел и половины из того, что способны дать эти девушки, но он всегда старался, чтобы его мужчине было с ним хорошо.       Внезапно для всех остановила ойран Юи:       — Шизука-сан, — она стойко вынесла горящий взгляд, едва та посмотрела в её сторону, — хватит. Чонгук живёт здесь не потому, что выплачивает долги, это каждому известно. У него и мужчина–то всего один. Мы привыкли к разным, даже самым безумным желаниям посетителей, потому что они платят за это деньги, а за Чонгука не заплатили ни разу. Он проводит ночи по обоюдному согласию. Если верховный захочет сношаться, как животное, то купит девушку на ночь, но он уже два года приходит только к Чонгуку. Знала бы ты господина, — раскусывает Юи ойран, — то давно бы поняла, почему. Не лучше ли нам закончить беседы вроде этих? Харуто скоро явится, давайте поспешим.       Лицо Шизуки почти не поменялось в выражении, но было видно по сжатым губам, как её оскорбили эти слова. Девушка не подала виду, фыркнула и отвернулась, дальше расчёсывая волосы. Все разом сникли, продолжая сборы уже без разговоров, и Чонгук с благодарностью посмотрел на Юи, принимая в ответ её улыбку.       Он вышел за дверь сразу же по возможности, стараясь не глядеть на оголяющихся девушек, неспешно бредя в сторону комнаты. Солнце уже село, значит, Чимин с людьми уже в пути и вот–вот войдут в квартал. Он ужасно соскучился, за прошедший месяц сотни раз пережил в голове их последнюю встречу у ворот. Почему мужчина не подошёл к нему, если видел, как он бежал, боясь не успеть? Чонгук никогда не сомневался в чувствах оябуна, но его охватывали подозрения. Если так дорожит, почему не спешил забрать его отсюда? Почему уходил от ответа, сбегая утром, пока он спал?       Юноша не хотел жить в публичном доме, даже если никто не заставлял его обслуживать клиентов, он только мечтал быть с любимым рядом. Просыпаться с ним утром вместе, говорить обо всём на свете и просто молчать, слушая рассказы из жизни Чимина. Может, он недостаточно хорош, как та же Шизука, что ясно дала это понять? Или Чимин боялся, что с ним ему будет скучно, потому что интересующие их темы для разговоров сильно отличались? Возможно, разница в пятнадцать лет слишком ощутима, но, если нужно, он будет вести себя по–взрослому, перестанет задавать глупые вопросы и баловаться.       Чонгук думал, что Чимину с ним хорошо. Его смех казался очень искренним, когда юноша танцевал для него, чтобы заставить улыбнуться, и прыгал, изображая кролика, которого видел в детстве. Оябун хохотал, качал головой, называл его «мой маленький». Чонгук слишком ребёнок для него? Может, когда мужчина просил что–то рассказать, нужно было поделиться чем–то посерьёзнее того, что он нашёл и принёс раненого поползня в дом ойран в тайне ото всех, дабы выходить его?       Наверное, Чимин не хотел нести ответственность. Ведь куда легче приходить раз в месяц, чтобы потом отправиться по делам, нежели принять его в семью. Чонгуку нужно уделять внимание, видеться с ним изо дня в день, а это утомительно. Он пытался найти мужчине оправдания, которые не мог придумать, но всё равно говорил себе «скоро» и ждал.       Пальцы невесомо огладили шёлковую ткань на бёдрах. Это кимоно прислал оябун, как и обещал. Чонгук не сомневался, что оно самое лучшее. Все ойран, едва увидев его, ахнули, рассматривая алую ткань с крупными, цвета жемчуга лотосами и узорами из золотой нити. Но дело в том, что даже не будь оно так красиво, для него кимоно всё равно являлось самым лучшим. Рука неосознанно коснулась подаренного кандзаси, умело вставленного служками в волосы со стороны, где зачёсаны локоны. Он очень волновался и надеялся, что мужчине понравится то, как он выглядел в преподнесённых дарах.       Чонгук остановился на половине пути у открытого окна, выглядывая из него на улицу, вдохнул вечерний воздух. Совсем скоро у видневшихся вдалеке ворот покажется знакомая фигура, а сердце пустится в пляс перед долгожданной встречей.       В глубине коридора, возвращая на землю, раздался приглушённый голос Харуто:       — Я получил письмо от господина Маоши. Он согласился на требования, в свою очередь, выдвигая свои. Мы заручимся его поддержкой и дело у нас в кармане.       Юноша оглянулся. Неподалёку находилась комната управляющего, а тонкие стены не могли гарантировать полную звукоизоляцию. Чонгук никогда не стремился подслушивать чужие разговоры, потому тихо, не привлекая внимание стуком деревянных гэта, направился в комнату. Но тут же встал, как вкопанный, услышав:       — Его влияние надо мной с каждым годом растёт, оно переходит все границы. Это нужно пресечь на корню. Я сделаю всё возможное, Мицки. И когда он упадёт к моим ногам, я скажу: «В добрый путь, великий оябун», — последнее словосочетание Харуто насмешливо исковеркал, — и лично всажу клинок в горло.       Сердце подскочило к глотке. Чонгук никогда не подслушивал, но если дело касалось Чимина о принципах можно забыть. В коридоре никого не сновало, четырнадцать девушек готовились к приходу гостей, остальные ойран в комнатах отдыхали. Медленно наклонившись, он снял сандалии и в носках бесшумно подобрался ближе, пытаясь дышать не так громко от волнения.       — Ты многие года безропотно выполнял волю человека, который обеспечивал тебя безопасностью и деньгами, а сейчас хочешь предать его?       — Ты знаешь, я был вынужден!       На пару секунд установилось молчание.       — Где уверенность, что задуманное получится? — еле слышно спросила Мицки. Чонгуку, чтобы расслышать её, понадобилось навострить ухо усерднее.       — Мы говорим о Маоши. К тому же я ему пообещал кое-что.       — И что же это?       Юноша не видел, но чувствовал на расстоянии улыбку Харуто. Он поражался тому, как мужчина так легко готов предать Чимина, заимев в покровители нового человека, господина Маоши. Имя казалось знакомым, но ему некогда было задумываться над этим. В висках застучало от напряжения.       — Нет… — неверяще произнесла Мицки. — Не говори, что…       В отличие от догадливой яритэ юноша ничего не понимал, но он шокировано качнулся на ногах, когда Харуто без прикрас заговорил.       — Это Чонгук, — убивает он одной фразой юношу, у которого резко потемнело перед глазами. — Поистине ценный мальчик в правильных руках при нужных обстоятельствах. Он может нам пригодиться, если нет, сойдёт в качестве живого трофея. Это Маоши предложил. До чего же он грязный дикарь, — Харуто скрипуче засмеялся. — В остальном мы разделили всё поровну. Этого хватит, чтобы позволить нам не сойти с колеи, пока всё не стихнет.       — Он не ляжет под него, тем более, после смерти оябуна. Ты же это понимаешь?       Усмешка, пропитанная ядом.        — Привяжу к столбу и вручу, как домашнюю животину.       Чонгук стоял, словно громом поражённый. С лица и шеи разом спал весь жар, на лбу выступила холодная испарина, образовавшийся в глотке удушливый ком мешал дышать. Повисла тишина, но на неё он не обращал внимания, даже пальцем не в силах пошевелить.       — Сумасшествие, — в итоге изрекла Мицки. — Это слишком рискованно. Харуто, одумайся, ещё не поздно отказаться.       — Брось, я не желаю слушать твои стенания. Готовь саке. Даже если он проснётся — останется здесь навечно.       — Люди из семьи Пак не простят этого! Ты понимаешь, что дом ойран может быть в опасности?! Ты знаешь, что они в таком случае сделают с нами?! — Мицки пыталась не кричать, но у неё плохо выходило сдерживаться.       Её можно понять. Она попала сюда в одиннадцать, потому что родители погрязли в долгах. Они столь велики, что даже после заката в работе ойран ей приходилось расплачиваться, будучи одной из яритэ. Столько лет она мечтала выбраться отсюда, спала и видела день, когда покинет дом, а теперь ей сообщают то, вследствие чего она может потерять не то, что шанс сбежать — а уйти отсюда живой.       — Тише, Мицки. Наша задача начать с головы, на нём всё остальное. За этим стоит слишком много людей, нам никто не позволит отступить, — он сделал паузу. Послышалось, как кто–то садится. — Иди проверь девушек, наши гости скоро постучатся в дверь.       Чонгук встрепенулся, оглядываясь в поисках места, где можно спрятаться, но коридор не имел ни ниш, ни тени, позволившей бы укрыться. Слыша быстро приближающиеся шаги, бросился вперёд по направлению к комнатам. Умом он понимал, что не успевал, но тело двигалось само по себе, и вдруг фусума плавно отъехала в сторону. Чонгук обомлел от страха, столкнувшись взглядом с удивлённой Мицки. Её брови взлетели вверх в тот момент, как она поняла, что весь разговор подслушали. Юноша чувствовал, что готов провалиться под землю. Всё внутри замерло от накатившего ужаса и представления, как женщина признаётся в присутствии лишних ушей.       Они так и замерли, пока из комнаты не прозвучало раздражённое:       — Ну, что ещё?       Юноша испуганно поглядел на стену, за которой находился управляющий. В какой–то момент ему в голову ударила мысль бежать, но ноги не отрывались от пола. Яритэ открыла рот, но вместо того, чтобы выдать, сказала:       — Ничего. Хотела уточнить в какой момент подавать гостям напитки.       Чонгук не услышал, но почувствовал свой глубокий вдох, как от него закружилась чугунная голова. Он это мгновенье не дышал. Кровь медленно приливала к щекам.       — Что? Не задавай глупых вопросов, женщина!       Мицки наигранно стыдливо опустила голову и закрыла дверь. Она медленно пошла по коридору, приближаясь, и, на секунду остановившись рядом, многозначительно посмотрела ему в глаза неясным взглядом, полным тревоги и тихой мольбы. Дрожащими губами Чонгук смог вымолвить еле слышное «спасибо», прежде чем она ушла, стуча гэта по деревянному настилу.       Юноша поглядел ей вслед, изо всех сил сжимая в руках обувь. Он знал, что она хотела сказать этим взглядом. Голосом Харуто у него пронеслось в голове:       «Наши судьбы в твоих руках, мальчик»

🌠🏯🌠

      Чимин тяжело дышал, глядя в потолок расфокусированным взглядом и ощущая разливающуюся по телу приятную усталость. Рядом лежал, подрагивая в послеоргазменных конвульсиях, Чонгук. Кимоно снова не сняли, лишь задрали, оголив ягодицы, чтобы иметь доступ к желанному месту.       Он лежал щекой на пропитанной слюнями подушке тазом кверху и пытался прийти в себя, медленно моргая. Мужчина упивался видом. Чужие бёдра блестели от влаги, на них соцветьями пестрели следы от пальцев, вдоль выпирающих косточек рёбер катились сверкающие в темноте капельки пота, скрываясь под тканью подаренного кимоно. Чонгуку шёл алый. Едва Чимин увидел его, невольно задержал воздух в лёгких, в комнате даже на приветствие не оставил и секунды, сразу же отводя юношу к футону. Он подарит ему все шелка расцветки огненной стихии. Его мальчик станет единственным полноправным обладателем.       Можно подумать, что Чонгук всего каких-то пять минут назад был как последняя продажная шлюха, коих полно в этом районе: взмокший, пахнущий спермой, сочащейся из него с каждым толчком. Так жадно Чимина не принимала ни одна женщина в жизни, комната полнилась влажными, чавкающими звуками. Слюна и слёзы пропитали насквозь подушку, куда он вопил, когда на него, наконец, обрушился третий выстраданный оргазм. Но было то, что отличало его от остальных женщин. Этот юноша готов стать грязнее абсолютно всех шлюх лишь ради одного-единственного мужчины, и тому это нравилось. Нравилось, что всё его тело помечено им, что никто больше не смел брать, метить и пачкать Чонгука, кроме Чимина.       Оябун протянул руку, потирая чужую щеку костяшками пальцев, коснулся губами уха.       — Мой сильный мальчик. Ты славно постарался.       Юноша нежно улыбнулся, наслаждаясь тем, как разливалась нега по напряжённому физической нагрузкой телу.       — Вам было со мной хорошо?       Чимин подхватил его за туловище как можно аккуратнее, чтобы не травмировать измученную поясницу, перекатился на другую сторону футона, оглядывая, какой беспорядок они развели. На месте Чонгука образовалась мокрая лужица из смазки, поскольку напитавшийся жидкостью хлопок не мог вобрать в себя ещё больше влаги. Удовлетворённо хмыкнув, он уложил его к себе на грудь и, пригладив кудряшки, поцеловал в лоб.       — Ты не веришь мне? — ответил он вопросом на вопрос.       Чонгук смутился, на секунду уводя взгляд, но всё же спросил:       — И Вам не нужно душить или унижать меня?       Оябун нахмурился, невольно стиснув юношеские бока.       — О чём это ты?       — Девушки, с которыми Вы проводили ночи, говорят, что Вам нравятся жестокие вещи. Они опытные, а всё, что могу делать я, — это лежать, — он виновато огладил журавля на чужой груди. — Поэтому я подумал, что не могу… удовлетворить Вас полностью.       Он напрягся в ожидании ответа, боясь поднять голову и увидеть недовольство, но никак не ожидал услышать тихий смех. Чимин выглядел весёлым.       — Ты неплохо меня насмешил.       Юноша нахмурил брови, обидевшись. Что такого он сказал? Для Чимина это, может, смешно, а вот ему ни капли. Мужчина, заметив это, проник под свободную ткань кимоно, касаясь влажного бедра.       — Почему ты решил, что это две одинаковые вещи?       Чонгук молчал, ощущая горячее дыхание на губах. Рука медленно поползла под одеждой, скользнула по коже ягодиц и устремилась по ложбинке между. Щёки тотчас зарделись от столько откровенного жеста, но зрительный контакт прервать он не мог, потому что взгляд Чимина твёрже любого «не сметь».       — Что Вы… Зачем…       Глухой стук его встревоженного сердца, если прислушаться, можно было различить в соседней комнате. Бесстыжие пальцы между ягодиц собрали вытекающую сперму, пока он задыхался от стыда, и толкнули обратно, размазывая остатки.       — Лучше спроси, имел ли я неосознанное желание испачкать хоть одну женщину? — зашептал он в губы, проникая скользким пальцем без какого-либо труда. Чонгук прикрыл веки, чтобы не видеть это бессовестное выражение лица, и шумно задышал, различив отчётливое мокрое «хлюп». — Задавался ли я вопросом, кто в первую очередь должен получить удовольствие?       Глаза из–под ресниц оглядывают красноречивое влажное пятно рядом. Он тихо стонет, когда пальцы намеренно раздвигают его, позволяя семени свободно вытекать. Краска уже давно залила уши.       — Целовал ли в губы? Позволял спать с собой в одной постели?       — Н–нет? — несмело предположил он.       — Я мог бы сделать с тобой всё, о чём они рассказывают, — Чонгук невольно сглотнул, чувствуя, что не хочет. — Только пойми, с тобой мне это не нужно. Даже если ты просто дышишь подо мной… всё моё нутро дрожит от удовольствия.       Мужчина никогда не произносил таких слов, потому что не привык, и эти дались ему с трудом, но он ценил это. Это в очередной раз доказывало, что Чимину не всё равно. Выходит, превосходство Шизуки наигранно. Из зависти ли, в шутку — уже неважно. Он кивнул, и пальцы тут же перестали прикасаться, выбираясь из–под одежды.       Чонгук глядел на оябуна, ощущая, как медленно его покидало чувство удовлетворённости, делавшее сознание туманным и оторванным от земных забот, только сейчас вспоминая, о чём хотел рассказать Чимину сразу по прибытии. Но он не понимал с чего начать, и чем больше было неудачных попыток заговорить, тем тревожней ему становилось.       «Это Чонгук». Тогда, в коридоре, его настиг ступор и, находясь в руках того, кто говорил, что должен суметь защитить его даже во сне, юноша по–настоящему испугался. Что может быть хуже осознания, что любимый человек в опасности, а тебя продали, как какую–то вещь?       Внезапно Чимин накрыл его руки на своих щеках. Он и не заметил, как судорожно стал обнимать любимое лицо.       — Ты не очень–то счастлив. Я сделал что–то не так? Тебе больно?       — Нет… нет! — поспешил ответить Чонгук, мотая головой в отрицании, его чёрные кудряшки очаровательно задвигались следом. — Мне ещё никто и никогда не делал так хорошо…       — Тогда почему у тебя такие глаза? — спросил Чимин, и с тихой угрозой произнёс: — Тебя кто–то обидел?       Он присел, давая юноше умоститься между ног. В эту минуту он выглядел таким беззащитным, шёлковая ткань скользнула с его плеч, едва Чонгук затрясся всем телом. Чимин вздрогнул — маленькая слезинка прочертила путь до подбородка и скрылась в ткани кимоно. Одна за другой они покатились по щекам. Внутренности оябуна скрутились в тугой комок. Чонгук несдержанно крепко схватил его ладони и взмолился:       — Господин… прошу Вас… заберите меня отсюда… Пожалуйста, не оставляйте меня здесь! Заберите меня, заберите… Если я Вам дорог, если Вы любите меня, то заберите! Я не хочу больше тут оставаться…       Чонгук и раньше поднимал эту тему, когда же они покинут дом вместе. Тогда Чимин думал, что это невыносимо для него, поскольку не хотел давать чёткого ответа. Он считал, что в груди болит, как не болело уже очень давно. Ровно до этого момента.       — Успокойся… — зашептал оябун, не зная, как реагировать в подобных ситуациях — утешение ему чуждо, и остановил Чонгука, который потянулся губами к его рукам. Привлёк к груди, уткнув мокрым носом в шею. — Просто расскажи мне.       У юноши началась настоящая истерика, он с трудом выговаривал слова, не в силах перестать заикаться.       — Харуто… Это Харуто… Он сказал, какой–то… господин Маоши скоро прибудет в город. У них уговор избавиться от Вас и Ваших людей. Они… хотят подать саке со снотворным в следующий раз. По крайней мере, Вам.       Чимин слушал сбивчивую речь и, пока Чонгук не видел, стискивал челюсти, борясь с навязчивой мыслью, где сокрушался, что не мог душить людей на расстоянии.       Это имя ему знакомо не понаслышке. Маоши — первый в списке врагов вот уже второй десяток лет. Целью мужчины являлось возвращение единоличной власти, чей вектор сместился с приходом Чимина, грязного, нахального иноземца, вокруг которого опасно быстро и сплочённо собирались люди. Ему безразлично, какой ценой он сотрёт бельмо на глазу, не щадя никого по пути. Он не раз устраивал западню его людям — многие из семьи погибли от рук наёмников. Харуто, безмозглый идиот, каким–то образом связался с этим человеком, а тот, естественно, с радостью отозвался.       — Это всё? — он понял, что сказал это настолько холодно, что Чонгук вздрогнул, и чтобы исправиться, погладил юношу по загривку. Не стоит поддаваться агрессии в его присутствии.       Чонгук странно отреагировал: отстранился, помедлил, прежде чем мотнуть головой. Чимин не нагнетал, ожидая ответа, но желал получить его сейчас. Он должен знать, сколько стоила крысе свобода.       — Господин, Харуто пообещал… — он нервно заглянул в глаза оябуна, — меня. Маоши хочет, чтобы я… Харуто сказал, что я пригожусь.       Чимин точно слышал оглушительный треск окончательно разбившегося спокойствия. Он едва сдерживал ярость, понимая для чего Маоши нужен Чонгук, и это сильнее раздувало в груди неудержимое пламя.       Чонгук не ойран, он никогда не был обязан ложиться под клиентов, и Харуто это знает. Он просто осиротевший мальчик, оказавшийся далеко от родных земель, плохо говоривший на чужом языке. Мужчина зол, потому что чётко пригрозил — до мальчишки ни пальцем, ни гнилым дыханием, а этот ублюдок пообещал его врагу, словно какой-то боевой трофей, какой можно продемонстрировать всему миру как доказательство своего превосходства над поверженным врагом.       Он осознал, каким являлся глупцом, думая, что его мальчику вдали от него будет безопасней. Там, где нет наёмников и убийц, где люди не скрывают под тканью одежды оружие. Но о чём говорить, если он сам постоянно проносит с собой острые ножи? Какой в этом толк, если опасность может настигнуть Чонгука на любом шагу, а его не будет рядом, чтобы уберечь?       — Поэтому… — Чонгук приложил его ладонь к своей груди туда, где находилось сердце, — если вдруг, — его голос сорвался, — с Вами что-то случится… клянусь, наложу на себя руки. Помяните моё слово: свяжу петлю…       Глаза, в которые оябун влюбился, таили столько горечи и мольбы. Чонгук не сомневался, какой выбор сделает, и сама мысль о нём уже противоречила его природе. Когда тот, кому вера говорит о самоубийстве, как о большом грехе, готов добровольно уйти из жизни, мир начинал двигаться в неправильном направлении.       — Что ты такое несёшь? Не говори так, — Чимин схватил его за подбородок, заставляя посмотреть на себя.       — Бог мне свидетель… Наложу на себя руки, но не позволю трогать кому–то, кроме Вас.       Сколько за жизнь он убил людей, марая руки по локоть в крови, и не было ему до этого дела, но только омыли их чистые слёзы влюблённого в него до беспамятства человека, мужчина сразу растерялся. Чимин не хотел, чтобы Чонгук так плакал. Горько, из безнадёги.       — Да неужели ты думаешь, что я отдам тебя ему? — рассердился оябун, сам не понимая на что или кого.       Мужчина обнимал долго, гладил по голове, пропуская меж пальцев милые кудряшки, и впервые в жизни целовал щёки с нежностью, которую никогда бы не позволил увидеть кому–то, кроме Чонгука. Вскоре тот успокоился, но Чимин держал так же крепко. Ему нужно дать почувствовать себя под защитой, в безопасности, где его никто не тронет.       В какой–то момент он прошептал:       — Вы убьёте Харуто?       В тихом голосе не присутствовало тревоги, слышавшейся, когда Чимин рассказывал о путешествиях и сражениях. Чонгук человечен и жалостлив. Лишь от представления, что от этих ласковых рук погибали люди, его трясло. Но сейчас его волновала мысль, что Чимин может умереть, и остальное, вопреки мягкому характеру, не интересовало. Он не ответил, потому что знал, что Чонгук знает правду.       — Позже мне придётся покинуть тебя ненадолго, хорошо?       Чимин решил, что крысу нужно устранить. Такого рода лучше незамедлительно. Чонгук всё понял, не глупый, потому устроился на тёплой груди удобнее. Он действительно хотел уснуть, чтобы не думать о том, какими будут глаза Харуто перед смертью. Но перед тем как прикрыть веки, спросил:       — Могу я попросить об одном одолжении?       — Что угодно.

🌠🏯🌠

      На дворе стоит глубокая ночь, но издалека раздаются приглушённые звуки с неутихающих даже в такое время улиц Ёсивара. Чимин оглядел сопящего юношу на груди. Его безмятежное лицо выглядит мягко и нежно, что ладони неосознанно сжимают тёплое тело от затрепетавшей к нему любви, которую носит в сердце оябун. Розовые губы чуть надуты, словно Чонгук чем–то обижен или встревожен, ладони сжаты в кулаки.       Чимин, много раз наблюдавший такую картину, не хотел признаваться, что желал видеть это каждую ночь. Любовь к юноше росла будто бы по ночам, когда дыхание того ложилось ему на оголённую грудь, а тоска по нему — когда приходилось засыпать в остальное время одному.       Чонгук оказывал на него огромное влияние, и он, признаться, боялся этого, ведь не может быть силён тот, кто позволяет помыкать собой. Оябун привык к иной жизни. Им никогда не владел один человек, он давал бывшим женщинам лишь какую–то часть себя, обрубая на корню все мысли, что они имеют хоть шанс стать к нему ближе, но Чонгуку нужен весь он, и его не волнуют ни грозные взгляды, ни намёки, что следует опустить тему. Мужчина и так подпустил его достаточно близко, насколько думал, что достаточно, а юноша всё брал, брал, брал. И Чимин ничего не может с этим поделать, не может сказать «нет», как говорил всем любовницам до этого. Это пугало. До какой степени кто–то мог так влиять на него?       Но он отказывался думать, что Чонгук, в отличие от него, принадлежит ему полностью. Душой, телом и мыслями. Даёт управлять, владеть без каких–либо границ. Конечно, они разные, их жизни, обстоятельства, роли в обществе разные, но не думать о своём эгоизме не получается.       Смотря на то, как дрожат длинные ресницы, а Чонгук глубоко вздыхает во сне, сильнее прижимаясь щекой к его груди в поисках тепла, Чимин сдерживал ярость от мыслей, что этот совсем ещё мальчишка являлся для Харуто не более чем бесполезным предметом, который при любом удобном случае можно обменять на что–то другое.       Он аккуратно переложил Чонгука на футон и заботливо укрыл одеялом, склоняясь над ним напоследок. Огладил рукой высокую скулу, коснулся лёгких кудряшек, накручивая волосы на палец. Всегда серьёзное лицо преобразила маленькая улыбка. Только с ним он позволял себе так улыбаться.       — Спи сладко, моя звёздочка, — зашептал Чимин тихо, никогда раньше не позволяя говорить это самому Чонгуку, и оставил мягкий след на розовых губах.       Бесшумно накинув одежду, верховный вышел из комнаты, неспешно идя по коридору. В доме царила безмятежность. Его люди спокойно спали в логове змеи, потому что доверились оябуну, до сегодняшнего дня думающему, что может держать гадюку на поводке. Он почти подвёл их, отправляя на погибель, о чьей близости ему довелось узнать по чистой случайности.       Приблизившись к нужной комнате, он на секунду остановился, хотя знал, что её хозяин до сих пор не спал. Чимин отодвинул фусума в сторону и, не удосужившись по правилам разуться, вошёл. Находящийся внутри Харуто при его появлении поднял голову. Они постоянно встречались здесь, управляющий ждал его прихода, а мужчина приносил плату за ночь, но сегодня он не спешил доставать мешочек с деньгами. Оябун лениво осмотрелся. Сидящий за столом Харуто не понимал, почему уголки всегда строго сжатых губ насмешливо вздёрнуты.       — Что–то не так? — интересуется он осторожно, подбирая слова, потому что любое неверное выражение могло стоить ему языка.       — О, всё прекрасно. Мои люди, как обычно, довольны. Твой дом ойран и впрямь лучший в квартале, — непринуждённо отвечали ему, по–хозяйски прохаживаясь по комнате и оглядывая немногочисленные вещи.       — Я рад, — облегчённо улыбнулся Харуто. Этот человек неизменно заставлял его волноваться. — Вы же знаете, господин, для Вас здесь всегда всё самое лучшее.       — Похвально, — кивнул Чимин, взгляд его замер на занимательной вещице — каменной статуэтке тигра, что держал в пасти шею ставшего жертвой оленя. На хорошо выточенной свирепой морде зверя отражено абсолютное превосходство в силе, словно будь он человеком, осознающим собственное величие и влияние на остальных. Глаза зверя представляли собой крошечные изумруды. Оябун взял предмет в руки и спросил: — Помнишь ли ты свои истоки, Харуто?       Тот нахмурился, не понимая, к чему клонит мужчина. Чимин продолжил:       — Тебе было двадцать восемь, и тебя отправили в угасающее место квартала Ёсивара следить за порядком, как бывшего военнослужащего после серьёзной травмы. Нога до сих пор болит? — интересуется он. Проследив, как Харуто коснулся той, он медленно двинулся к столу. — Ты так и не смог поднять дом ойран спустя год, всё оказалось безнадёжно, клиентов больше не становилось, тебе нечего было дать этим девушкам. Чьи–то года истекали, они не могли работать из–за угасшего для ойран возраста, а их долги так и оставались неуплаченными. Дом держался лишь на Мицки, которая одна не могла принести столько денег, сколько могли бы покрыть все расходы. Помнишь ли ты, кто пришёл к тебе на помощь? Кто поднял репутацию этого дома? Кто сделал его знаменитым на весь Эдо, а тебя озолотил?       Харуто весь сжался, осторожно заглядывая ему в глаза.       — Конечно, помню, господин, и я останусь благодарен Вам до конца жизни за это.       — Мы договорились, что мои люди отныне будут здесь как дома, что все эти девушки и ты будете под моим покровительством. Ты богат, — возвышаясь над ним, Чимин развёл руками, отмечая, как нервно сглотнул Харуто, а потом поставил статуэтку тигра с оленем перед ним, произнося: — Можешь позволить себе столь дорогие вещи. Я больше восьми лет обеспечиваю тебя безопасностью, деньгами и лучшими клиентами, — лицо мужчины исказилось гримасой отвращения, и он зарычал: — Так как же ты, гнида, решил отплатить за моё великодушие? Строишь заговор и обещаешь моего Чонгука другому?       Управляющий подскакивает с дзабутона, но он успевает первым. Возникает за спиной и, вытащив спрятанный нож, приставляет к горлу. Харуто испуганно встаёт на носочки в целях ослабить давление, но металл только сильнее давит.       — Не советую пытаться бежать, если не хочешь, чтобы это случайно не распороло тебе в глотку, — обыденно сказал оябун, не повышая тона. Он виртуозно прокрутил оружие, направляя остриё ниже кадыка, играючи провёл вниз. Лезвие без особого давления надрезало кожу, словно нежный тофу, выбивая из мужчины тихий вой. — Ну, начинай.       Человек в его руках неконтролируемо дрожал, дыша глубоко и шумно от ужаса. Чимин никак не давал понять, на сколько он на самом деле зол, говоря с расчётливым холодом, и не скрывал насмешки.       — Маоши сам на меня вышел. Я не искал его с конкретной целью, — забормотал Харуто, не делая вид, что не понимает, о чём он. Это бесполезно. — Сначала он посылал людей, пытающихся добиться со мной личного разговора, и я, честно, отказывал им. Но три месяца назад или около того он прибыл в дом лично. Я предупреждал, что Вам это не понравится, и если Вы узнаете, то очень… разозлитесь, но не смог выгнать. Я говорю правду, господин… Провалиться мне в Нараку, будь это ложь…       — Я верю, Харуто, верю, — участливо кивнул Чимин, а управляющий, хватаясь за обманчиво надёжную соломинку, принимал всё за чистую монету. — Тяжело, наверное, быть подневольным.       — Точно!.. Точно, господин! Позже от него пришло несколько писем, где он много рассуждал о политике и о том, как его удручают некоторые её… недостатки. В одном из писем он… написал…       — Обо мне?       Чужак, обладающий слишком большой властью.       — Я не соглашался с ним. Как мог? Вы так много сделали для меня… То есть для нас, для дома! Я просто… — он выдохнул, сдаваясь. — Господин, я сожалею… Все же знаете, эти восемь лет я верно служил Вам.       Это не имело значения. Глупо считать, что заслуги в прошлом помогут уберечь будущее. Он из тех, кто будет с тем, с кем удобно на данный момент. Верность для Харуто пустой звук. Сегодня ему выгодно греть бок с ним, завтра с другим. Ноль принципов.       — Ты создал очень большой беспорядок там, где не следовало, — мужчина под его рукой напрягся. — Я поощряю тех, кто полезен. Мне не нужны невежды, которые лезут, куда их не просят. Так, — задумчиво протянул Чимин, — насколько же полезен ты? — Харуто сглотнул под долгим изучающим взглядом. Выдержав долгую паузу, оябун спросил: — Хочешь заслужить моё прощение?       Тот порывается закивать, но больно режущее лезвие останавливает. От ужаса по его виску стекает холодная капля пота. Харуто так храбро на словах выступал против него, а теперь готов едва ли не обмочиться. Куда же подевалась пресловутая уверенность?       Чимин опускается, сажая его обратно за стол, и приказывает:       — Бери бумагу и пиши Маоши письмо, что всё идёт, как задумывалось. Ваш уговор?       — В следующий визит Вас и всех сопровождающих опоят снотворным, пока Маоши ожидает в таверне через дорогу. Я должен подать сигнал, погасив фонарь у входа, как буду у-убеждён, что все крепко спят, — тараторил управляющий, смиренно делая то, что сказали.       — Как ты передавал письма?       — У ворот… каждую среду появляется человек — торговец яшмовыми украшениями. Я отдаю их ему.       — Торговец из них?       — Нет… Всего лишь старик, много лет продаёт дому украшения. Он — связующее звено.       Его рука дрожала, грозясь вот-вот замарать бумагу кляксой, и Чимин предупреждающе стянул волосы на чужом затылке.       — Осторожнее, не скоси ни одного иероглифа.       — Да… да…       Огонь свечи на столе дрожал от беспокойного дыхания. Когда письмо было готово, оябун убедился в правильности написанного. Харуто снова принялся оправдываться:       — Господин, Маоши очень убедительный. У меня действительно не было выбора. Но теперь… когда Вы всё знаете… Я ещё могу пригодиться!       Чимин покровительственно улыбнулся уголками губ и убрал нож, поглаживая его голову отцовским жестом.       — Непременно, Харуто. Ты был хорошим слугой все эти восемь лет.       Лицо мужчины расслабилось. Стоило Чимину отстраниться, вставая за плечом, он облегчённо выдохнул.       — Но ты так ничего и не понял.       Давший ранее надежду оябун резким, отточенным движением свернул предателю голову. Раздался хруст, и безвольное тело рухнуло на столешницу, повалив чернила и несколько пергаментов. Чимин лишь успел подхватить письмо, безразлично смотря в мёртвые глаза, где навсегда застыл немой ужас.       Мужчина вздохнул, заметив тонкий красный след на острие оружия, безразлично обтёр его о кимоно мёртвого Харуто. Отойдя в сторону к ящикам, молча перебрал небольшие свитки, ища нужное ему, и последовал на выход. Последний раз оглядев комнату, Чимин задержал взор на статуэтке тигра с поверженным оленем. Тихо усмехнулся и задвинул фусума.       Он двинулся дальше по коридору, пока не остановился у ещё одной комнаты, — свет в ней не горел. Внутри царило молчание, под одеялом на небольшом футоне мирным сном спала женщина. Чимин остановился рядом, а та, словно почувствовав постороннее присутствие, заворочалась, приоткрывая сонные глаза.       Лицо Мицки мигом исказилось в испуге из–за фигуры в темноте, угрожающе нависнувшей над постелью. Она подскочила, дыша тревожно и загнанно. Страх сделал её настолько уязвимой, потому что вряд ли глава любит прогуливаться ночью, захаживая в первые попавшиеся комнаты. Чимин позволил бледному лучу из небольшого окошка осветить себя. Ему её жизнь даром не сдалась, отбирать её нет смысла, мужчина здесь по одной причине — желание его мальчишки. Он вытянул руку, показывая ей найденную у бывшего управляющего бумагу.       — Ты знаешь, что это?       Мицки удивлённо распахнула глаза. Её она видела лишь дважды в жизни: двадцать три года назад и сейчас, но запомнила навсегда. Оябун разорвал бумагу, медленно превращая ту в маленькие клочки, небрежно бросил на пол. За полётом того, что держало женщину здесь многие года, она проследила ошарашенным взором.       — Он… мёртв? — прошептала Мицки, не в силах оторваться от созерцания разбросанных кусочков договора. Смесь страха и облегчения окрасила глубокий голос наставницы.       — Ты умная женщина, Мицки. Гораздо умнее Харуто, потому что в состоянии отличить слабого от сильного, а врага от друга. Отныне ты свободна, — их взгляды встретились. Её губы задрожали, раскрываясь. — Но не спеши покидать это место. Дому нужен новый управляющий. Ты как никто лучше подходишь на эту должность. Как только смогу, сделаю, что нужно, и тебе придёт официальная бумага с назначением.       Мицки быстро подскочила, делая глубокий поклон.       — Спасибо Вам, господин, — дрожащим от слёз голосом забормотала яритэ, судорожно поправляя распущенный волос в нервном порыве.       — Не подведи меня. Чонгук сказал, тебе можно доверять, не заставь меня пожалеть о своём поступке.       Та закивала в знак согласия. Он передал написанное покойным письмо, вкладывая его в дрожащие руки.       — В среду у ворот появится старый торговец яшмой. Передай и скажи, что от Харуто. А в следующем месяце мы нанесём вам визит, моим людям понадобится укрытие.       — Да, господин, как скажете.       — Вот это, — мужчина снял привязанный к поясу мешочек, кидая на футон; в комнате тут же прозвучал мелодичный звон, — плата за ночь. Используй деньги правильно. Так же моему человеку понравилась здешняя женщина, её имя Юи, вычеркни её из списков, подготовь необходимые бумаги. Семья Пак в скором времени выкупит девушку.       Мицки ещё раз поклонилась, понимая, что разговор завершён, и не поднимала головы до тех пор, пока Чимин не переступил порог.       — И ещё — Чонгук уйдёт со мной.

🌠🏯🌠

      Чимин убрал чёрные кудряшки со лба. Юноша спал и совсем не реагировал на прикосновения, что неудивительно, ведь он сильно утомился и отдохнул всего несколько часов. Его хочется укутать в одеяло, прижать к себе, позволив поспать на своей груди, но им нужно уходить, пока квартал молчалив и безлюден. Мужчина погладил нежную кожу лица, вынуждая Чонгука медленно выбраться из мира сновидений. Он разлепил слезящиеся от усталости глаза, надувая губы, и зарылся лицом в подушку.       — Уже утро? — еле слышно бормочет он, и сердце оябуна ощутимо сдавливает в груди.       — Да. Тебе нужно встать, мой хороший, нам пора.       — Куда? — слабо отзывается тот, то выныривая, то погружаясь в сон.       Чимин едва сдерживает улыбку, а потом сгребает Чонгука в охапку, не представляя куда ему деть огромное количество странного тепла, припекающего изнутри грудь. Тело в его руках кажется маленьким, нагретым одеялом, будто материнской заботой. Чонгук сопит в шею, беспомощно принимая затуманившие мысли мужчины чувства, о которых даже не догадывается.       — Узнаешь, — отвечает он, наконец–то переборов себя, и целует его в ухо. — Обещаю, позже я позволю поспать столько, сколько угодно твоей душе. А теперь давай оденем тебя?       На улице ещё сумрачно, но солнце встаёт по расписанию, через пятнадцать минут стремительно светлеющее небо прорежут первые лучи. Чонгук позволяет себя одевать в повседневное кимоно, даже не открывая глаз, даёт поворачивать, если нужно. Мужчина помогает обуть лёгкие соломенные сандалии, осторожно выводит за порог, придерживая за плечи.       Снаружи чуть прохладно. Чимин заботливо и ново для себя накидывает ему на плечи турумаги, прихватывая под бок. Чонгук широко зевает, прикрываясь ладошкой, еле волочит ноги, доверительно прижимаясь к нему. Глаза того всё так же закрыты, и оябун не знает, но, наверное, хотел бы увидеть чужую реакцию. Его люди покинули дом ойран чуть раньше, чтобы дать Чимину возможность позаботиться о юноше. Они вот уже какое–то время ждут их у ворот.       Из-за гористого ландшафта выход из Ёсивара располагался на самой его высокой точке, так что вскоре спящему на ходу Чонгуку становится трудно. Изрядно устав, он, наконец, открывает глаза, резко остановившись. Чимин наблюдает за тем, как неуверенно движется его голова.       — Где мы?       Оябун многозначительно направляет взгляд на красные высокие ворота — до них всего минута ходьбы. Чонгук глядит туда же, хлопает ресницами и только больше запутывается.       — У выхода из квартала Ёсивара, — не даёт Чимин усомниться в происходящем, несмело говорит: — Идём домой.       Там, недалеко, где земляная дорога переходит в мощёный камень, стоят люди, ожидая их. Чонгук медленно поворачивается к нему. Нерешительно, что колет сердце, он пробует произнести:       — До…мой?       — Да, — мужчина даёт опереться о предплечье. — Поспешим и нагоним остальных.       Чонгук идёт намного живее, ощущая в груди необъяснимое чувство при мыслях, что он обретёт семью после стольких лет одиночества. Ю заметил их первым и отдал приказ солдатам двигаться, предоставляя паре личное пространство.       Юноша поднимает взгляд на верхушку ворот, за чьи границы не мог выйти раньше. Волнуется, отсчитывая шаги до дороги, выложенной из камня, а когда переступает черту, и его нога становится за пределами Ёсивара, то и вовсе задерживает дыхание. Чимин кратко улыбается этой небольшой заминке и смело ведёт Чонгука, уводя всё дальше и дальше от квартала, чтобы отвести куда–то, где ему рядом с ним будет самое место.