Апельсиновые леденцы

      Поход в маленькую комнатку с потрёпанными красными обоями — привычка по вторникам и четвергам. Все люди имеют свои склонности к чему-либо: алкоголь, сигареты, сон, равный всего пяти часам в сутки, когда нужно восемь. А у Чонгука привычка возвращаться в комнату с пожелтевшим из-за сигаретного дыма потолком. И так же, как любое спиртное или никотин, она чертовски вредная.       Ему бы сказать, что пора отказаться от неё, только некому, и он продолжает травить себя приевшейся обыденностью, а Чимин не спешит его останавливать, встречая у порога два дня в неделю. Глупо и неправильно, но Чонгук не думает головой в моменты, когда тёплые пальцы скользят по его обнажённой спине известными только Чимину дорожками. Ему просто хорошо, даже если «мы» кончится и останется в этих четырёх стенах, так и не рискнув выйти за пределы двуспальной кровати.       У них свободные отношения, если встречи для обоюдного перепиха можно вообще обозначить так, когда в остальном они делают вид, что совсем не знакомы друг с другом. Чонгук не знает, что такое быть с Пак Чимином, но очень хочется попробовать. Был и есть ли шанс на то, что он может стать ему кем-то большим, нежели обычным любовником? Он никогда не спрашивал, потому что так, как сейчас, просто привычно.       А Чимину большего и не надо. Он ничего не требует, не говорит на общие темы, не звонит, если Чонгук запаздывает. Не пришёл — ну и ладно. Не переспали — ничего страшного, в следующий раз. Его взгляд полон скуки, а сам парень довольно равнодушен.       Чонгук к встречам с ним готовится: надевает красивую одежду, щепетильно выбирает нижнее бельё, подкрашивает губы и душится его любимыми духами от Victoria`s Secret. Глаза Чимина каждый раз горят, но не от любви и желания быть рядом, а от похоти. Он осматривает его внешний вид, вдыхает сладкий парфюм и шепчет, что хочет его, затаскивая с порога в постель, если хватает терпения. Ну, а если не хватает, то берёт прямо там, у самой двери.       У них секс без обязательств, договор о неразглашении постельных отношений и больная для Чонгука игра в незнакомцев.       Он устал. Устал спешить на встречу к тому, кому неважно, придёт он или нет, устал просыпаться один в душной комнате мотеля поутру. Казалось, откажись он от всего, то всё и закончится, ведь Чимину ни горячо, ни холодно, но именно по этой причине парень не ставит крест на странных между ними отношениях. Потому что привык, потому что боится.

Потому что испытывает к Пак Чимину то, о чём им говорить запрещено.

      Гордость — то, что иметь рядом с ним нельзя. Ему всё равно сколько раз Чонгук на него обидится или разозлится, он около себя не держит. У Чимина есть множество партнёров на ночь, запасных вариантов, а у Чонгука он один-единственный. Неправильный шаг и можно забыть обо всём, что было между ними. Он себе кого-нибудь найдёт — и получше, и посговорчивей найдутся, и тогда призрачная принадлежность Чимина ему мигом испарится. Чонгук один не справится.       Потому он вновь идёт к нему, взволнованно поправляет чёрную блузу, чтобы остаться в чужих глазах идеальным, стучит в знакомую дверь. Чимин не тратит время на разговоры, готовит тщательно, не спеша, заставляя извиваться на кровати, а потом трахает так, что искры из глаз сыпятся. Волосы в кулаке сжимает, тянет и рычит, так как любит его крики и скулёж. Чимин обожает грязные, смущающие фразочки, шепча их в чувствительные уши под скрип кровати, и приказывает смотреть себе в глаза до самого конца. Он для Чонгука чистое божество, само искусство во плоти, секс с ним равен полёту над землёй.       После Чимин сажает к себе на бёдра, чтобы, как обычно, в дополнение разморить долгими поцелуями. Тёплые ладони скользят по спине, ягодицам, поглаживают, сжимают, притягивают на грудь. Они разделяют кружку остывшего чая на двоих, сидя в обнимку в кресле абсолютно голыми, и молчат. Чонгук дрожит — прохладно, но Чимин не даёт замёрзнуть, прижимает и выцеловывает шею, пахнущую цветочными духами. Руки робко оборачиваются вокруг его плеч.       — Чимин.       — М? — не отрываясь, бормочет он.       — У тебя есть кто-то, кроме меня?       — Какая разница?       Вопрос отдаётся тупой болью в груди, но Чонгук терпит. Глотает ком и молчит, не подаёт признаков обиды. Чимин с ним, но не его вовсе.       — Детка, — усмехается он, заставляет посмотреть на себя и проводит подушечкой пальца по нижней губе, — если хочешь настоящей любви, то тебе не ко мне. Будь я проклят, если останусь верен кому-то одному.       Его лицо спокойное, а губы искривлены в усмешке. Чонгук не хочет думать, что Чимин спит с кем-то ещё, что кто-то так же имеет возможность обнимать и целовать его часами.       — Почему? — только спрашивает он.       Чимин улыбается, но Чонгук знает, что ему такие разговоры не по душе. Он держит за подбородок, приближаясь к нему и, прежде чем впиться поцелуем в дрожащие губы, чтобы заткнуть, шепчет:       — Потому что это я.       Разговоры с Чимином приносят столько боли, сколько позже не выплакать слезами, они душевно скупы и холодны. Отдаваясь ему на шуршащих, посеревших от времени простынях, Чонгук думал, что что-то может значить для него, ведь иногда казалось, что их секс представлял собой самое настоящее занятие любовью. С безразличными людьми любовью не занимаются, и он надеялся хоть на какую-то толику чувств. Но стоило только ему заговорить, лёд в голосе по холоду оказался сравним со льдами самой Антарктиды.       Чувствуя, как одинокие слёзы катятся с глаз, Чонгук хотел, чтобы Чимин и вовсе не открывал рот.       Он для него подобен Богу, но в реальности его душа до ужаса дьявольская. Его не перехитрить, не обмануть, не заставить играть по своим правилам. Он принимает только подчинение. И за неуместный вопрос Чимин просто несёт на постель, без слов ставя на колени задом. Чонгук раньше подобное любил, но сейчас для него эта поза сравнима с унижением.       Чимин совершенно не торопится, натягивает за бёдра до упора и безразлично закуривает прямо в процессе. Чонгук беззвучно плачет от леденящей всё внутри холодности, но стонет, ругая себя за это грязное и унизительное удовольствие, сжимая постельное и перемалывая стряхнутый пепел с чужой сигареты между пальцев.       Глубокой ночью, завёрнутый в грязную простыню, он будет лежать на кровати спиной к Чимину, не в силах глядеть на него. Тот спокойно натянет рубашку, застегнёт брюки, собравшись уходить. Чонгук вдохнёт, набираясь смелости. Посеревшие простыни, сигаретный дым и кружка чая на двоих — его вредные привычки, которые до невозможности душат, но от них всегда можно отказаться.       — Хён, давай расстанемся, — прозвучит твёрдо в тишине.       Ответ не придёт. Он просто не нужен. Чимин лишь застынет на секунду, а после в гнетущей тишине прозвучит звук захлопнувшейся двери.