Апельсиновые леденцы

      Поле было усеяно трупами, тут и там множились горы из окровавленных человеческих тел, как луга порастают летом дикими цветами. Уже который час не смолкали лязг схлестнувшегося в бою оружия и предсмертные хрипы людей, направивших в неспокойное небо отныне навсегда застекленевший взор. Багряная кровь лилась рекой, питала тёплую, ещё не остывшую после полуденного солнца землю, и лишь одним Богам оставался известен исход сегодняшней битвы.       Это был славный бой, один из самых достойных из когда–либо виденных Чонгуком за долгую жизнь, а видел он много, сопровождая после каждого десятки погибших в священную Вальха́ллу. На его памяти это первое настолько продолжительное сражение, где все стойко бились на пределе возможностей, но не думали отступать. Жертвовали руками, намеренно насаживались на копья с целью достать противника и полагались на слух, если им выдавливали глаза. Неторопливо кружась над полем в небе, как голодный стервятник, Чонгук размышлял, кто достоин выйти победителем. И одни, и другие были хороши, поэтому он пребывал в тягостных раздумьях, а время всё шло и шло, люди продолжали умирать под мечами и топорами.       Пробегаясь взглядом по кишащей толпе, Чонгук останавливается, зависая в воздухе, его внимание привлекает один человек. Жёсткое, высушенное безэмоциональностью, с вечно сжатыми губами лицо ко́нунга ему знакомо. Этого воина он сопровождает любую его битву и становится свидетелем блистательной победы. Небесная крепость полнится рассказами о храбром смертном муже, появление которого ждёт весь народ Асгарда и трепетно надеется на то, что он пройдёт через Вальгринд. Только человек тот закован в боях, не страшен ему ни меч, ни огонь, он носит минимум доспехов, а сила его сравнима с медвежьей. Таких, как он, с ужасом называют берсе́рками.       Но сегодня его сильные, обычно твёрдо держащие меч руки дрожат. Мужчина сильнее стискивает рукоятку оружия, ожесточаясь в лице. Чонгук с огромным любопытством наблюдает, как враг наносит удары один за другим, а воин только отбивает их, не спеша нападать. В этот раз силы оказались неравны, парящий в небесах юноша уверен, что почти половина войска противника перебито берсерком, и он находится в сильной усталости после длительного боя. Человеческие возможности не бесконечны, тем более, в гневном запале нет времени рассчитывать силу. Поэтому Чонгук с интересом пытался предугадать, будет ли этот муж тем, кого он переведёт через врата мёртвых по окончании сражения.       Нападающий заметно выдохся после стольких отбитых атак. Тогда мужчина, собирая последние силы, ловко проворачивает меч в руке и резко сносит тому голову. Обезглавленное тело грузно заваливается на землю, окропляя её кровавыми брызгами, отрубленная голова укатывается, а берсерк припадает на колено, опираясь о собственный меч. Его закованная в кольчугу грудь тяжело и высоко вздымалась, но бесстрастное лицо вопреки всему не поменялось в выражении. Он был в шаге от погибели: в любой момент кто–то мог подкрасться сзади и вонзить копьё ему в спину. Отец непременно будет счастлив такому эйнхерию, одарит Чонгука за столь мощное прибавление в их войсках похвалой, чего ждут–не дождутся его сёстры валькирии. Но если бы он хотел этого, то давно бы воспользовался правом исхода битвы и заставил берсерка пасть, чтобы буквально на блюдечке преподнести его Одину.       Но это кажется ему слишком унылым, ведь куда интереснее наблюдать за кровавым зрелищем, созданным этим неукротимым смертным, чем позволить умереть и оставить его буквально запертым в Асгарде навсегда. Дни в Вальха́лле однообразны: воины сражаются насмерть, воскресают все до одного, после пируют, пробуя мясо бессмертного вепря, а валькирии им ещё и прислуживают. И так изо дня в день. Другое дело здесь. Настоящая бойня, где каждый выпад и неудачный удар могут стать последними в твоей жизни, где победы ждут те, кто остался дома: жёны, дети и родители. Война людей восхитительно красива и печальна.       Мужчина на земле прикрывает глаза и опасно качается, совсем оседая, его руки дрожат с очередной секундой больше, отчего и меч заходится в тряске, но он всё равно упрямо стискивает челюсти. Его рука ложится на бок, а когда он подносит её к лицу, то Чонгук тут же хмурится. На ладони остались яркие багряные следы — воин истекал кровью. Всё это время он был ранен, но не подал виду, и даже Чонгук не смог определить этого, заворожённый его боем. Валькирия много раз видел раненных людей, такие как этот муж погибают примерно через четыре часа, в остальном всё зависит от раны и от того, как скоро о ней позаботятся. Смотря на берсерка и полностью испачканную ладонь, он понимал, что тому достаточно двух с половиной часов, чтобы истечь кровью и вскоре умереть. Значит, счёт шёл на минуты, ведь бой ещё не окончен, а перевязать рану некому. К окончанию битвы уже может быть поздно.       Недолго думая, Чонгук решает, что пока отсрочит его отбытие в небесный чертог. Он уже достаточно присмотрел людей, которых сопроводит в Асгард, Рагнарёк не обещают точно завтра, а отговорку для отца он найдёт. Судьбу не обмануть, время своё возьмёт, и берсерк всегда успеет умереть, но не сегодня. Чонгук устремился вниз, расправляя широкие крылья.       Ко́нунг тяжело поднимает голову. Его люди были измождены, изначально противник существенно задавливал их количеством. Они либо выиграют, отвоевав эту землю, либо погибнут все до одного. Их дом давно перестал быть им родным, целое племя очутилось будто на чужбине, когда пришёл всепоглощающий голод. Долгие годы они вынуждены бороться за плодородную почву близ расположенной реки и леса, чтобы обеспечить себя едой, потому что покидать это место не хочет никто. Это их страна, земля, здесь живут их жёны, растут дети. И пока есть шанс остаться тут насколько это возможно, они не покинут родные просторы, променяв всё на вечные скитания.       Время клонилось к закату, а это означало, что они бьются намного дольше, чем он рассчитывал. Жгучая боль сводит бок и так хочется снять с себя никчёмный металл, именно сегодня сдавливающий его тело. Окидывая взглядом поле боя, он к огромной злости понимает, что исход битвы может окончиться не в его пользу. Мужчина стискивает челюсти, вспоминая полные надежд взгляды невинных стариков и женщин их племени, маленьких детей, счастливых от того, что ко́нунг принесёт им очередную победу. Каждый был уверен, скандируя внушающее доверие имя. Но какими станут их взгляды, когда они узнают, что всё оказалось потрачено впустую? Стариков и детей заставят работать не покладая рук, женщин и девушек будут насиловать день и ночь. Его племя лишат свободы — всё, ради чего они живут и чем дышат. Осмеют, отнимут, превратят в рабов, развезут по разным уголкам света. От одной только мысли тело воина начинает потряхивать от отвращения, а кулаки крепко сжимаются. Все, кто стоит за его спиной, осознают это, поднимая мечи вопреки усталости. Они не могут умереть на этом поле, и неважно, даже если того хотят сами небеса.       Сделав глубокий вдох, он запрокидывает тяжелеющую голову к небу. Перед этим сражением берсерк взывал к Тюру, богу своему, из раза в раз стоящему на его стороне, просил поддержать и не оставить в очередной раз. Так неужели сам Покровитель отвернулся от него?       «Как мне быть? Подай хоть один знак» — в надежде достучаться взывал он.       Издалека послышался свист, заставив воина удивлённо распахнуть залитые потом глаза, — огромная птица показалась из–за облаков, рея над полем. На секунду остановилась, расправив широкие крылья, и стремглав понеслась вниз. Приблизившись, она зависла в метре от пыльного поля, обдав его потоком воздуха из–под сильных крыльев, и оружие почти выпало из ослабевших рук воина.       — О, боги…       Мужчина глядел почти что своему забвению в глаза — то, что почудилось ему птицей, оказалось куда страшнее. Чонгук ни на секунду не отрывался, смотря ошарашенному человеку в глаза, и медленно опустился на ноги. Они молчали, но валькирия словно на яву увидел, как пронеслась та самая мысль в чужой голове. Забавно, берсерк считал, что он пришёл за его жизнью. Чонгук сделал первый шаг в его сторону. Вокруг лязгали мечи, топора рассекали воздух, а воина волновал только птицеподобный юноша, неотвратимо приближающийся уверенной походкой. Появление валькирии означало одно — смерть. Воин сжал ладони, впиваясь ногтями в кожу, и почувствовал боль, пульсирующая рана на боку доказывала, что он всё ещё жив. Он ещё дышит, пусть и истекает кровью. Так почему? Или неужели это и есть тот самый знак? Битва проиграна?       В пасмурный день доспехи валькирии блестели как на солнце, пластинчатые наплечники прикрывали широкие с виду плечи, на голове находился грузный шлем, купол которого выкован в виде перьев. Его шаги были тяжелы, облачённые в латы ноги устрашающе громко ступали, будто в абсолютной тишине. И всё, что отличало юношу от человека — это широкие, чёрные крылья, практически достигавшие земли.       Остановившись в метре, он молча всматривался в его лицо, скользя взглядом вниз, на тяжело вздымающуюся грудь. Внезапно валькирия вздохнул и заговорил.       — Мне довелось увидеть многих бравых воинов, но все они уже вострят копьё в Вальха́лле. Только ты всё ещё не перестаёшь меня удивлять.       Его голос оказался тихим, но каждое слово прочно заседало в голове. Холодный, но заинтересованный взор впивался в кожу берсерка, который едва мог что–либо выдавить в ответ, кроме:       — Пришёл за моей жизнью? — гордо вздёрнув подбородок, вопросил мужчина, вопреки боли губы его скривились в усмешке. — Боюсь, умирать мне ещё рано.       Чонгук не удивился, когда окровавленная рука крепче перехватила рукоять меча. Находясь на грани, воин не был согласен умирать без боя. В юноше это действие странно отозвалось отголоском удовольствия, ведь другого от этого человека ожидать было нельзя.       — Я не собираюсь отбирать твою душу, — валькирия наклонил голову набок, замечая проблеск облегчения в тёмных глазах напротив, но воин всё ещё продолжал держать оружие наготове. — Хотя они ждут не дождутся появления любимчика Тюра в небесном чертоге.       — Они?       — Сами боги желают увидеться с тобой лицом к лицу, — поясняет Чонгук.       Этот человек богам был очень занятен. Поначалу он удивлялся такому интересу, пока Один не повелел присматривать за берсерком. Все сёстры обзавидовались ему, называя любимчиком отца, чего Чонгук никогда не скрывал. Ему разрешалось многое, и даже сокровенное право на исход битвы без приказа из Вальха́ллы. Услышав просьбу Одина, он долго не понимал, с чего такой чести удостоен обычный человек, и лишь увидев того вживую, поменял своё мнение.       — Тогда чего ты ждёшь?       Даже стоя перед ним на коленях, он ни на секунду не утратил собственного достоинства. Валькирия едва сдержался от улыбки, чувствуя странное жжение в животе.       — Мне безразлично, чего хотят асгардцы, я лишь преследую свои цели.       — И что требуется от меня в таком случае?       Чонгук ухмыльнулся, делая шаг. Холодное оружие в чужих руках мгновенно оживает, целясь острием прямо в грудь, но валькирия без труда перехватывает клинок лишь двумя пальцами, медленно отводя его в сторону под ошарашенный взор. Меч падает поблизости, и юноша склоняется к ко́нунгу, почти касаясь носа и сжимая запачканный в крови подбородок.       — Покажи мне больше. Покажи, на что способна твоя ярость к тем, кто стремится присвоить себе то, что принадлежит только тебе.       Его меч — продолжение руки, его бой — услада для глаз. Он страшен и свиреп в сражении, а Чонгук ни за что не лишит себя возможности развлечься лишний раз в своей скучной жизни. Пусть отец ждёт, сколько захочет, он всё равно внимает любимцу-сыну и свято верит в то, что потенциал берсерка всё ещё не раскрыт, и тому многое предстоит, дабы достигнуть максимального предела всех возможных человеческих сил. Валькирия будет пользоваться этим шансом столько, сколько сможет. Кадык воина перед ним заметно дёрнулся.       — Видишь ли, кажется, мне не удастся выполнить твоё желание, — намекнул на невыгодное для него положение на поле боя тот.       Чонгук прищурился, мазнув взглядом по потрескавшимся пухлым губам напротив, и склонился к его уху.       — Ты выиграешь, не сомневайся. Для этого мне нужно лишь твоё имя, — боковым зрением он видел, как дрогнули тёмные ресницы. На самом деле для того, чтобы даровать ему победу, имя счастливца не требовалось. — Каково же оно будет?       — Чимин.       Получив то, что хотел, валькирия выпрямился, замечая скользящую каплю пота у виска на смуглой коже. Человек облегчённо выдохнул, взирая на него чёрными глазами.       — Хорошо.       Чонгук поднёс руку к правому крылу и хладнокровно выдернул одно перо, уже зная, что с левым придётся совершить то же самое, как бы ни было прискорбно. После чего взял окровавленную и грязную ладонь, вкладывая его туда. Ко́нунг озадачено осмотрел дар от валькирии, не совсем понимая, что с ним делать.       — Держи при себе и никому не показывай, — дал наставления юноша, разворачиваясь, чтобы уйти.       — Постой! — выкрикнул мужчина вдогонку, вынуждая на секунду остановиться. — Для чего оно мне?       — Сохрани его и тогда узнаешь, — загадочно протянул Чонгук.       Наблюдая за уходом, воин поспешил задать как можно больше вопросов.       — Как тебя зовут?       Валькирия долго не отвечал, специально оттягивая, чтобы подольше насладиться красивым лицом берсерка. Он размышлял, стоит ли доверять сокровенное имя обычному человеку без уверенности, что тот умеет держать язык за зубами, но крепкая жажда узнать в глазах ко́нунга не позволила ему смолчать.       — Моё имя Чонгук, — окидывая взором из–за плеча, ответил он так тихо, что ко́нунг еле услышал, и прежде чем взмыть вверх, дал ещё одно напутствие: — Всегда смотри в небо.       Он исчез за облаками, будто его и не было. Никто его не видел, но Чимин знал, что эта встреча ему вовсе не почудилась.       Через несколько часов небо, где растворился крылатый юноша, окрасится в красный, а над полем установится сковывающая тишина. Зловонный запах от крови и вспоротых человеческих кишок повиснет в остывающем воздухе. И пока его люди будут устало тащить трупы по полю, кидая остатки чудом поверженного врага в кострища, он, следуя совету, не сведёт взгляд с горизонта, сжимая в руках чёрное перо.

***

      Горячая ладонь легла на грудь, очертила розовые горошины сосков, почти что выбив хриплый стон с истерзанных губ. Её касания были упоены, осторожны, медлительны — крылья трепетали от чувственности чужих рук, прижимающих крепче к влажной от испарины груди. Мягкие губы лениво выцеловывают шею до мурашек. Это похоже на время после оглушительной победы: отдаваясь со всей страстью в бою, ты, созерцая плоды конечных трудов, наслаждаешься усталостью, прокатывающейся истомой по измождённому телу. До смерти хорошо.       Чонгук останавливает руку, что, скользнув по торсу, погладила низ живота на уровне тазобедренных косточек, и мягко, но уверенно отстраняет, показывая, что не принимает возражений.       — На сегодня хватит.       Позади слышится недовольное бурчание, вызывая у него улыбку, — иначе и быть не могло. Но стоит помнить об обязанностях, как бы сильно ему не хотелось задержаться подольше. Поэтому Чонгук подбирает собственные вещи с пола, хаотично разбросанные у медвежьих шкур, служивших постелью.       — Ты появляешься не так часто. — Горячее дыхание опаляет ухо, но Чонгук старается не показывать, как ему это нравится. — Исчезаешь слишком внезапно. А теперь запрещаешь касаться тебя, пока ты здесь?       В голосе берсерка слышится раздражение — ограничения ему не нравятся — и львиная доля неприкрытого желания. От этой ненасытности боль приятно сводит низ живота.       — Я делаю так, потому что потом ты вряд ли выпустишь меня из постели, а мне нельзя пропадать из Асгарда надолго, отец может заметить.       Валькирия оборачивается к мужчине, обводя взглядом его жёсткое лицо, задерживаясь на шраме, вертикально пересекавшем левый глаз — один его кончик красиво спускался до щеки. Ладонь юноши с неприкрытой нежностью касается влажных волос человека. Пусть он пытался оставаться с Чимином строгим, порой его тело жило отдельной жизнью, совершая с ко́нунгом то, чего желало его сердце на самом деле.       — Если он узнает, где пропадаешь, будет против, что ты мне благоволишь? Но в твоём праве решать, кого выбирать.       Чонгук усмехается, придвигаясь ближе, проводит кончиком носа по чужому и осторожно отстраняется, когда его хотят втянуть в поцелуй. Ему нравится с ним играть, потому что в следующую встречу Чимин будет нуждаться в нём ещё сильнее.       — Право решать исход битвы — одно, другое — каким образом это право получают. Отец не обрадуется, если узнает, что мой фаворит на самом деле периодически трахает меня, дабы склонить на свою сторону в будущих сражениях.       Чонгук не помнит, когда это точно началось, год или два назад после первой их встречи. Он сопроводил ко́нунга в войне ещё один раз, на следующий явился в личные палаты поздравить с победой, выразив восхищение кровожадностью берсерка. Бойня Чимина превосходна, и сам мужчина в ней невообразимо хорош. Жестокий, несгибаемый, не умеющий прощать, одним словом— идеальный. И так текли месяцы — берсерк громил врага в пух и прах, дожидаясь его прихода. В какую-то из ночей Чонгук нарушил запрет, поцеловав первым, и, позволив себя раздеть, без раздумий отдался человеку. Отец бы такого не одобрил, но ему было абсолютно всё равно.       Слава ко́нунга росла, его боялись, с ним избегали выходить в открытый бой, свято веря, что за спиной того стоит нечистая сила. Но вот люди Чимина были убеждены, что их предводитель находится в милости у валькирии, сплетничали о его романе с девой-воительницей. И зрили в корень, за исключением того, что вместо прекрасной девы оказался юноша. Встречаться и спать становилось всё опасней, но Чонгук не мог остановиться, сколько не пытался. К Чимину его тянут и нежность, и жажда, с каждым разом их встречи становятся короче, а желание не покидать мужчину всё больше. Они разделяют редкие ночи на двоих до самого рассвета как страстные любовники, берсерк отказывается его отпускать, но Чонгуку приходится уходить. Он делает вид, что невозмутим и холоден в моменты расставания, решая, что это последний раз, но по какой-то причине возвращается.       Чимин хмурится от его слов и сталкивает их тела, чтобы чётко проговорить ему в губы:       — Я делаю это не для получения шанса выиграть.       Улыбка расплывается на лице валькирии, потому как он знает, что тот наоборот злится от мысли о помощи в бою. А Чонгук ему не говорит, что помог мужчине лишь в их первую встречу, и никогда после, как бы там не придумывали себе люди. Не говорит, потому что ему нравится, с каким жаром ко́нунг вступает в бой, решая показать всем, что нуждается в помощи в последнюю очередь.       — Отцу не докажешь, — отвечает он, разворачиваясь в чужих руках.       Чонгук тянется к доспехам, и чужие ладони соскальзывают с живота. Ему не привыкать чувствовать холод, когда Чимин отпускает его, позволяя себя покинуть. И он всякий раз ждёт, что мужчина схватит в охапку, прижмёт к тёплому телу снова, хоть уговаривая, хоть угрожая, но заставит остаться. Ведь отец не больно-то печётся о том, где он пропадает, потому что доверяет ему, а если бы и волновался — чёрт с ним. Чонгуку лишь хочется дождаться смелых действий со стороны берсерка, которые послужат хорошим примером истинной храбрости для валькирии.       — А кто-то другой стремится получить это право от тебя? — довольно неожиданно интересуется ко́нунг. Пальцы замирают над нагрудником, который он планировал надеть.       — Собираешься объявить войну всем, чьё сражение я сопровождаю? — воркует юноша, счастливый от того, что Чимин ревнует.       Он знает, что Чонгук асгардец, и поэтому не может на него претендовать полностью, тем более, на валькирию, которая никому не принадлежит, кроме Одина, и в этом бессилии питает страшную ревность. От незнания как он живёт, кто его товарищи и где находится, если не с ним. Хватит ли мужчине однажды смелости присвоить его себе? Отец так просто Чонгука не отпустит, ради права быть с ним Чимину придётся сразиться с лучшим воином Асгарда, чтобы доказать свою силу и намерения.       Грубые руки ко́нунга в мёртвой хватке ложатся на бёдра и давят.       — Просто ответь мне. — Чонгук намеренно молчит, не отрицая, но и не подтверждая, изводя мужчину, который не может скрыть страха и преждевременной ярости, хранившихся в учащённом дыхании. — Я должен знать, есть ли кто-то ещё…       Низ живота сводит в истоме — этот человек сводит с ума от жадности в отношении победы на поле боя и самого Чонгука. Валькирии нравится, как Чимин хочет сделать его, уставшего от жизни, где приходится быть вечно в одиночестве, только своим.       Он снова оборачивается, крылья не позволяют ко́нунгу удержать руки на месте, но тот по-хозяйски укладывает их опять, словно переживает, что он улетит, оставив без ответа. За хитрой улыбкой Чонгук скрывает потребность ещё раз услышать это.       — С чего такой интерес?       — Не изводи меня, — рычит Чимин, лишая возможности дышать. Чонгуку нравится. Нравится. Нравится. — Прекрати играть со мной.       — Нет, — резко перебивает юноша, добившись нужной реакции. Смотрит в чёрные глаза, чувствуя, что ещё чуть-чуть, и никуда он не улетит. — Никого.       Жёсткое лицо расслабляется, Чимин рассматривает его вблизи, пытаясь выискать следы неискренности, но Чонгук не врёт, и врезается пухлыми губами в рот юноши. Подталкивает назад, прижимая к опорной балке, целует с жаром, от которого кружится голова, и рукой достаёт до основания правого крыла на спине, надавливая. У валькирии буквально поджимаются пальцы на ногах от наслаждения — все его слабые места давно известны — Чонгук непроизвольно издаёт мяуканье, обнимая человека за талию. Ему так жарко, что тяжело дышать. Если сейчас кто-то из них не остановится, то вскоре они найдут себя запыханными после всего на постели.       Чимин на секунду отстраняется, между их губами растягивается тонкая ниточка слюны.       — Как скоро тебе нужно улететь?       — До рассвета, — мгновенно он меняет своё решение с «уйти раньше» на «задержаться до утра», подпрыгивает, чувствуя, как его ловят, скрещивая лодыжки на своей пояснице.       Мужчина медленно движется к медвежьим шкурам, заваливая его на спину, нависает сверху.       — Оставишь мне перо перед уходом?       Изначально перо из крыльев валькирии предназначалось для того, чтобы он смог найти Чимина, его хранителя, куда бы тот ни отправился. Но теперь оно стало между ними своеобразным знаком обязательства Чонгука перед Чимином. С ним у мужчины была уверенность в том, что юноша вернётся, поэтому перед уходом он вручал ему перо, давая с ним надежду о скорой встрече.       — Тогда мне придётся вырвать два, а это больно, — напоминает Чонгук, ведь ему действительно приходилось терять ещё одно вслед за первым, дабы удерживать баланс в полёте.       Но его слова — лишь прикрытие. Он не хотел давать перо, если собирался больше не возвращаться, потому что Чимин в таком случае будет ждать. Перед этой встречей Чонгук размышлял о себе, о мужчине, о них. Кто они друг другу? Кем хотят стать в будущем?       Валькирия желал принадлежать ко́нунгу, желал, чтобы тот удержал его рядом с собой, но по правде — им не быть вместе. Даже то, что он думает об этом, — уже неправильно. Чувства к мужчине, как бы он не отрицал, существовали, и Чимин тоже в равной степени испытывает их к нему, пусть напрямую они об этом не говорят. Ему следовало остановиться ещё тогда, в их первую ночь, не прилетать, не искать с ним встреч, не дать им стать зависимыми друг от друга. Потому что как бы ни желал, Чимину ни за что не выиграть в битве за него, пусть он прославленный нечеловеческой силой на весь Асгард берсерк. Чонгуку давно плевать на долг и честь, и Рагнарёк его совершенно не волнует, он лишь разрывался между чувствами и здравомыслием. Проводил с мужчиной ночь, жалел об этом, а потом вновь возвращался, запуская по кругу это дьявольское колесо.       Поняв, что Чонгук соврал, Чимин резко останавливается.       — Ты не оставишь перо? — с явным подозрением и смятенным выражением лица, будто его предали, тихо спрашивает тот.       У валькирии больше нет сил улыбаться или играть, он понимает, что прямо здесь и сейчас решится их дальнейшая судьба. Чонгук ждал от него первого шага, но тот его не делал, и это даже хорошо — не пойдёт ему быть убитым из-за любви. Чимину нужны ответы, а Чонгуку — повод обезопасить его. Почему так трудно знать, чего ты хочешь, но делать то, что нужно?       Он открывает рот, чтобы покончить с этим, слишком долго медлит, никак не решаясь, и слышит приближающиеся к палатке спасительные шаги.       — Кто-то идёт.       Чимин резко оборачивается на вход, тоже услышав, тихо встаёт, прося шёпотом:       — Никуда не исчезай. Я узнаю кто там и вернусь.       Чонгук кивает, и едва мужчина выходит, вздыхает. Это просто невыносимо. В том, что это происходит, виноват он, так и разгребать придётся самому. Валькирия смотрит в сторону, откуда доносятся голоса. Один из них принадлежит тому, с кем ему запрещено быть, но он не готов делать какой-либо выбор, и глядеть в чёрные глаза ему тоже страшно. Поэтому пока подвернулась возможность, он аккуратно собирает вещи и поднимает край палатки с другой стороны, просто сбегая от совершённых ошибок и болезненных решений. Но, перед тем как выскользнуть наружу, Чонгук в последний раз оглядывается туда, где слышится голос Чимина, после многозначительно окидывает взглядом пустую постель.       Ко́нунг как можно скорее заканчивает разговор с полуночным гостем, боясь, что, задержавшись, застанет в палатке пустоту. И его опасения оправдались, едва он ворвался внутрь.       — Всё-таки убежал, — безрадостно от того, что не ошибся, сказал он; оставляя Чонгука, мужчина будто бы заранее знал, что тот воспользуется шансом.       Чимин потёр ладонями лицо в незнании как дальше быть, валькирия так и не рассказал причину странного поведения. А услышит ли он теперь объяснения? Ко́нунг потеряно осмотрел жилище и удивлённо узрел что-то маленькое прямо на шкурах. Своим глазам он даже поверил не сразу, подходя ближе. Продолговатое, блестящее, знакомое.       Чёрное перо.