В оковах импринтинга

      В старомодной квартире на окраине Сиэтла горение убогой лампы едва доставало своим тусклым светом страницы, пахнущей стариной книги по истории американского искусства. За окном наблюдалась особенно благоприятная обстановка: заходящее за горизонт солнце захватывало любого зрителя, лёгкий ветер приятно ласкал кожу, а воздух, пропитанный тошным морским концентратом, казался не таким уж противным, как обычно.       Только Хэйли это не трогало. Она сидела на скрипящем стуле, стараясь забыться в потрёпанном томе, взятом в городской библиотеке. Её не столько увлекала история искусств Соединённых Штатов, которую она, впрочем, знала довольно неплохо, сколько это позволяло ей окунуться в воспоминания трёхмесячной давности, когда она, пребывая в счастливом расположении духа, была у него.       Поначалу, как только Хэйли с абсолютным внешним спокойствием и позором от собственных неудач, приехала к родителям, она старалась забываться в изучении новых сведений, которые, как она предполагала, совершенно не понадобятся ей в обыденной жизни.       До того противно и тоскливо ей было на душе, что скрипка, привезённая с собой из Ла-Пуш, была оставлена в шкафу до лучших времён. Это отчётливо напоминало ей собственный трусливый побег и его. Она не называла его по имени. Даже в мыслях. Ошибочно Хэйли полагала, что так он забудется скорее и точнее.       Нет, её иллюзии не увенчались успехом, и она точно не могла ответить, хорошо это, удовлетворительно ли, или же совсем худо.       Каждый раз, когда она смотрела в сторону шкафа, Хэйли сразу переносилась в небольшую гостиную, где она читала его книги. Про чёртовы Соединённые Штаты. И её натянутый интерес к данной дисциплине вёл её по очень тонкому психологическому напряжению, граничащему с обыкновенным подростковым унынием и перенапряжением.       Хэйли никогда подробно не увлекалась историей, особенно ей не было интересно искусство, под которым обычно определяют одно из его проявлений — живопись. У него дома практически все книги, исключая несколько оставленных матерью романов, были по истории Штатов. Быть может, и он никогда бы не читал голые факты, описанные в этих тучных и монотонно написанных в большинстве случаев бездарными писателями, которые (нужно отдать им должное), были вполне компетентными специалистами в истории.       Иногда она проходила и рассматривала подолгу отцовские инструменты, среди которых были те, которыми можно было чинить автомобили (чисто теоретически). Но ей этого хватало, чтобы стоять и несколько минут отчаянно пытаться блокировать воспоминания, пребывая будто в прострации, затем резко помотав головой и мысленно себя поругав.       Когда она выходила на улицу, Бейкер всегда оборачивалось, ей казалось, что вот-вот он выйдет из-за угла и, не спрашивая её разрешения, перекинет сумку с учебниками через плечо и пойдёт рядом с ней, молча смотря на неё в упор каким-то жадным, пронизывающим до глубин её существа, взглядом.       В такие моменты, когда уходя из Сиэтлской школы, в которую она перевелась за три месяца до начала экзаменов, непрошенные слёзы невольно лились у неё из глаз. Ей сразу же вспоминались самые приятные моменты их встреч, а отвратительные, которые, вследствие критического анализа своей личности, как оказалось, вызывала своим демонстративным и неправильным поведением она сама, Бейкер блокировала, чтобы не вспоминать собственную глупость и не корить себя за узость мысли и нелогичность действий.       Она пребывала в какой-то своей, абсолютно мечтательной реальности, которая была вызвана совершенно понятным многим донельзя простым женским несчастьем.       Ей хотелось, отчаянно хотелось, чтобы все её мысли, которые циркулировали вокруг него оказались материальными.       В некоторые моменты она лично придумывала новые диалоги, которые могли бы сложиться у них, и сама в мыслях смеялась, интуитивно понимания, какой оттенок приобретёт его ответ.       В новой школе она не заводила новых знакомств и казалась ещё тучнее, чем в самые пессимистичные и неудачные дни в прошлом.       Одноклассники особенно к ней не приставали, видя, что это не имеет никакого смысла. И всё же странная Хэйли Бейкер иногда привлекала к себе внимание непонятно чем вызванным смехом или полнейшим абстрагированием от школьных занятий.       Но ведь они не знали ничего.       Вся она, казалось, жила им. Сейчас, по прошествии нескольких месяцев, она чувствовала необходимость в нём. Ей постоянно казалось, когда она решала алгебраические задачи, что он придёт и поможет ей с чёртовыми уравнениями, нахально улыбаясь и прося поцелуй в награду.       Вспоминая подобные моменты, Хэйли улыбалась. Искренно, счастливо. Она просыпалась с мыслями о нём и засыпала также. Когда она выходила на улицу в пасмурную погоду, зонт всегда сопутствовал её прогулкам, потому что он велел ей быть аккуратной, чувственно прося также о том, чтобы она берегла своё здоровье. Сама она будто ощущала его присутствие, когда он, даже в зимнюю стужу, был одет необычайно легко, но тем не менее его кожа оставалась горячей и не походила на гусиную, даже в самую суровую погоду.       Хэйли возобновила своё знакомство с Венди, которая жила на другом конце города, но всё же скрашивала её одиночество лишь через месяц после того, как приехала в Сиэтл, когда одиночество не казалось блаженством, а мучительной психологической каторгой, от которой хотелось как можно скорее избавиться.       Несмотря на присущее ей любопытство, Венди ничего не спрашивала про него. Она была существом, обладающим в крайней степени гибким умом в плане науки с положительными человеческими качествами, которые сполна компенсировали её внешнее уродство.       Они почти ежедневно обменивались сообщениями и новостями о предстоящих экзаменах, также не забывая о досуге, который обычно состоял из просмотра скучных (для восприятия Хэйли) передач про мистических существ, которыми изрядно увлекалась Венди, любившая в свободное время предаться чтению По и Лавкрафта.       Хэйли же смотрела их явно не для просвещения, а даже скорее для отвлечения от мыслей про него. Только однажды, когда была передача про снежного человека, называемого в обыденной жизни явно не при обыденных обстоятельствах не иначе, как Йетти. Тогда телевизор был выключен, а передачи про мифических существ заброшены на определённое время.       Вновь, предавшись воспоминаниям, зрительно Хэйли не отрывалась от книги, не прочитав, тем не менее ни одной страницы. Её мысли явно не были заняты живописью Мориса Брауна, который хоть и не отличался выдающейся популярностью, был на редкость утончённым представителем импрессионизма.       Мысли Хэйли были заняты только им, и вместо прекрасных пейзажей художника в мыслях проскакивал горящий взгляд и по-нахальному дерзкая улыбка.       Вся жизнь Хэйли теперь текла равномерно, без каких-либо душевных переживаний, связанных с новыми событиями в жизненном цикле. Хэйли старалась не отходить от определённого ритма жизни, который был приобретён с приездом в Сиэтл, где она уже неплохо обосновалась и до поездки в Ла-Пуш.       Только теперь она начала, как бы пошло и неумно это не звучало, новую жизнь, которую на своём пути обыкновенно начинает каждый человек, сталкиваясь с бурным потрясением и разочарованием в какой-либо определённо важной материи.       И всё, казалось бы, налаживалось в жизни Хэйли. Она так боялась потерять свой хрупкий, такой ненадёжный и даже фальшивый мирок (по-другому выразить своё пренебрежение к своей судьбе Хэйли не решалась), что тщательно избегала новых знакомств и не отвечала на незнакомые номера, чувствуя при подобных звонках целую какофонию чувств — она наивно полагала, что он её нашёл.       В каких-то потаённых, определённо душевных глубинах недр её существа ей хотелось, чтобы так оно и было, но какая-то никчёмная гордость и жалкая обида мешали ей перебороть себя в этих ужасающе противоречивых и отчасти глупых мыслях и предубеждениях.       Сидя в излишне аскетично обставленной комнате, совершенно чуждой понятия «уют» и «комфорт», Хэйли угнетали депрессивные мысли о важности его личности в жизни. Чёрт раздери эту любовь!       Хэйли усмехнулась. Она уже говорит, как он. Этой мысли ей хватило, чтобы злые, скупые слёзы, полные душевной муки и несчастливых переживаний, катились с мизерной скоростью по её исхудалым за время разлуки с ним щекам.       Обычно она предавалась этим переживаниям не во время чтении книг, когда её внимание, хоть отчасти и занятое мыслями о нём, было захвачено размышлениями о полученных в процессе познания сведений, но сейчас она пребывала в том жутком состоянии меланхоличной задумчивости, которое ведёт к ипохондрическим мыслям о проявлении депрессии.       Бейкер, уже порядком измученная абсолютно непрофессиональным анализом своей нервной системы, закрыла книгу и, включив оперу с тривиальным сюжетом про трагичные чувства, перешла на диван, тупо уставившись в потолок.       Она не замечала ни звуков, не могла похвастаться и зрительной наблюдательностью. — Хэйли, опять ты убиваешься! — Мама, пришедшая с работы, цокнула языком, — лучше сумку разбери.       Сумка с продуктами упала на пол в коридоре с демонстративным грохотом, и Хэйли, лениво поднявшись с дивана, отнесла на маленькую кухню не особенно тяжёлый пакет и с апатичной медлительностью ставила продукты в холодильник, не удосужившись удостовериться правильно ли она раскладывает все позиции.       Мать, переодевшись в домашнюю одежду, подпёрла грудь скрещенными руками и молча наблюдала за дочерью. — Хэйли, — вымученно сказала она, не выдержав, — зачем ты кладёшь багет в холодильник? — вздохнув, — иди.       И Хэйли, послушавшись мать, вышла из кухни, давая той возможность сделать всё верно.       Минуты тянулись медленно до появления Точо, которого все встречали по-разному. Мать — с обыкновенной вежливостью, Хэйли — с учтивым равнодушием.       Точо появился не неожиданно, будучи всегда пунктуальным, он даже домой приходил вовремя, быть может, с разницей в несколько минут, по пятницам пропуская по кружке пива с коллегами за очередным матчем по регби или бейсболу в местом баре.       Сегодня была пятница, поэтому скорого появления главы семьи никто не ждал, но не пробило и восьми часов вечера, как послышался звук открывающейся двери и тяжёлые шаги со сбившемся дыханием, которые точно принадлежали Бейкеру. — Точо? — лениво выйдя из кухни, удивилась Криста, — бейсбольный матч отменили?       Точо усмехнулся и, выпустив рабочий портфель из рук, обнял жену, которая явно протестовала. — Нет, Криста, просто сегодня день особенный, — он устало улыбнулся, видя недоумение жены, — наша Хэйли, как я увидел, отправила заявку не в консерваторию, а на юридический. Не зря я кладу наши сбережения на её имя.       Криста изумлённо перевела взгляд на комнату Хэйли. — Ты шутишь, Точо, — выгибая одну бровь в недоверии говорила она, — она не могла. Эта упрямица и к Хоки от нас из-за этого уехала. — Как видишь, свежий воздух пошёл ей на пользу, — раздался обоюдный радостный смех, — отец знает, как нужно настраивать ребёнка на нужный лад. — Ещё бы он знал, как её «разбудить»… Цены бы ему не было. — Не проси от него невозможного. Глупая настойчивость и взбалмошность у неё от тебя. — А дурная привычка говорить раньше, чем думать - от тебя.       Точо не рассердился на справедливое замечание жены, шумно её поцеловав.       Для Хэйли это не было удивительно. Её родители всегда были влюблены только друг в друга и в самих себя. Даже сейчас, когда она подчинилась их воле, никто не обращал на неё никакого внимания.       Хэйли, рассердившись, взяла свою сумку и демонстративно не обращая внимание на отца, взяла со стола, находящегося на кухне, книгу и пошла надевать ботинки, чтоб пойти прогуляться.       Точо, не желая ссориться с дочерью, не стал ругать её за невежественность. Он, было, думал сказать ей что-то поучительное, но с шумом выдохнул, понимая, что сентенции уже не помогут. Слишком взрослая она для того, чтобы учить её манерам, которые он, впрочем, и не имел, но так небрежно невежлив Точо не был никогда. — Хоки звонил, — он начал тихо, — Хэйли, — с возрастающим возмущением, — твои приятели хотят с тобой связаться и терроризируют его. Ответь ты уже, — он сердито посмотрел на дочь, — и так уже ты причинила ему неприятностей. Не расстраивай деда. Сегодня позвонят.       Она кивнула и вышла из дома, даже не вникнув в суть того, что сказал отец. Лишь последнее предложение, сказанное нарочито громко, было расслышано за туманными мыслями о собственной жизни и глупостью, связанной с юриспруденцией. Но Хэйли откинула эту мысль подальше от себя, не желая принимать во внимание протесты души и сердца, как кричали бы пошлые тексты наивных романов, излишне часто читаемых Хэйли на досуге.       Хэйли уже спускалась по лестнице, предвкушая отшельническую прогулку на берегу промышленной части города, убогой в плане архитектуры и населения, как трель телефона, предвещающая ненужный сейчас звонок, раздалась в кармане чёрной толстовки.       Хэйли, не глядя на номер абонента, пытавшегося позвонить ей сейчас, ответила молчанием, хоть и не сбрасывая трубку.       Оттуда раздалось шуршание и воодушевлённое «Она ответила!», и голос показался Хэйли смутно знакомым.       Она уже, было, потянула палец к кнопке сброса, но позвонивший решился говорить после бурного потока радостных возгласов. — Хэйли, Хэйли, я так рад, что ты ответила, — счастливо заговорил голос, — я уже не знал, что и делать. Мы… Я уж думал приехать, рассказать тебе, что да как. Но ты, слава духам, ответила.       Немного бессвязная и глупая болтовня (Хэйли позволила себе так назвать речь говорившего), казалось, нисколько не смущало позвонившего ей человека. Он продолжал. — Короче, я рад. Ты поняла уже, наверно, — он весело усмехнулся, — в общем, Пол… Он… Как тебе сказать. Я даже не знаю, как это описать.       Дальше Хэйли его не слушала. Литлси был в своём репертуаре.       Пол. Её Пол.       Она шумно вздохнула, услышав его имя, которое не позволяла себе произносить. И он, её бывалый приятель Коллин, так глупо нарушил её правила. У неё, казалось, началась истерика. Рука, в которой находился телефон, задрожала, и две слезы неожиданно скатились по щекам. — Что? Что с ним? — дрожащим от слёз и нервов голосом заговорила Хэйли, — Коллин, пожалуйста…       Парень прекратил говорить многословно и слишком радостно. — Хэйли, приезжай, — он остановился, пытаясь разгадать её реакцию, — он не приходит уже три месяца. Он появляется только на пару секунд, но если кто-то… В общем, он обращается снова. Без тебя он сходит с ума. В прямом смысле. Ты же узнала. Я не шучу, Хэйли, не думай о нём плохо. Он любит тебя. Хэйли, пожалуйста…       Бейкер стояла словно в оцепенении. Её прогулка явно не задалась. Она слушала Литлси, сидя на холодном цементе подъездных ступеней, не в силах поверить в происходящее. Далее она его не слушала, впрочем, у неё и не было интереса продолжать это занятие. Она думала. Её мысли, её постоянно грустные мысли теперь переменялись в какие-то сумбурные, которые невозможно было понять. Они менялись со скоростью звука, что даже сама она не могла уловить их ход, предпочитая не зацепляться за них.       Он…Он любит её, любит! Счастливая улыбка промелькнула на печальном лице.       И она, печально радуясь тому, что её чувства взаимны, не сказала Литлси ни слова на его просьбу. — Я… я подумаю, — и она сбросила трубку, вставая со ступеней и отправляясь по задуманному маршруту.