Это наш рассвет

Парень трясущимися руками пытался вставить ключ в замочную скважину, и несколько секунд он так и стоял на пороге дома, проклиная себя за каждое неверное движение. Эван уже ощущал на себе взгляды прохожих, они все смотрят на него, на его жалкие попытки сделать хоть что-нибудь. На улице становилось как-то холоднее, или это просто озноб прошёлся по телу? Не важно, нужно скорее спрятаться. Дверь, наконец, открылась, Эван через серый коридор направился в свою комнату, скидывая рюкзак с плеч. По пути он взглянул на часы, что стояли на полке рядом с дипломом, который вручили Эвану за победу в литературном конкурсе. Лучше не думать про это, воспоминания о том, как в время вручения призов Хансен так разнервничался, что чуть не сбежал из зала, причиняли только дискомфорт и стресс. Тогда, в сопровождении сотни осуждающих, как казалось Эвану, взглядов, победитель позорно поднялся на сцену, где у него пропал дар речи. Так что он сказал лишь одно слово: «Спасибо». После этого с дипломом и пакетом подарков руках он сразу умчался домой, пытаясь спрятаться от всего мира, с которым у них взаимная ненависть. Вслед за этим Хансен старался участвовать только в тех конкурсах, где победой было поступление в университет. Ведь присылать письмо по почте намного удобнее, разве нет? Читать радостные новости в своей тихой комнате несравненно лучше, чем слышать своё имя в списке победителей под шум этих аплодисментов, от которых только уши закладывало. На часах без десяти семь, так что ещё осталось время. Теперь можно переодеться в домашнюю одежду и сделать вид, что всё это время Эван спал в своей комнате, совсем не гулял с Коннором Мёрфи, у которого глаза, с точно такими же отёками из-за отсутствия сна, и эти курчавые и растрёпанные волосы, до которых хотелось дотронуться, хотя бы кончиками пальцев провести по ним. Хотя, это бы не понравилось самому Коннору. Он бы отдёрнулся и быстро натянул капюшон худи, что так пропахла сигаретами, кажется, этот запах уже никогда не уйдет. Хансен надеется, что от него самого не пахнет этим дымом, на всякий случай парень зажёг старую ароматическую свечу, которая досталась ему в подарок на семнадцатилетние от мамы. Она была с запахом хвои и мяты, нежно-зелёного цвета. Парень зажигал её не так часто, но сейчас это было необходимо. Теперь комната ещё больше напоминала лес, с этим ароматом и маленькими фотографиями деревьев, которые он сделал на память пару лет назад. Это была семейная прогулка, когда их ещё что-то связывало. Особенно запомнился ещё один маленький поход с отцом, когда они вдвоём ночевали под открытым небом, усыпанным звёздами. Никакого городского шума, от которого болит голова, никаких уличных фонарей, что освещают улицы, покрытые грязью. И они говорили обо всём на свете, например, о любимых конфетах, о том, как людям стоит чаще гулять вне шумного города. Было так свободно, ночь, проведённая на природе, была одним из самых теплых воспоминаний. Мальчик с интересом и блеском в глазах задавал вопросы про флору, про то, как ставить палатку, чтобы она потом не упала от легкого ветерка. А отец любезно отвечал и рассказывал истории про свои походы в детстве, как он разжигал костер без чьей-либо помощи. Эван хотел повторить этот подвиг, но ничего не получилось. Тогда они решили на этот раз без костра, ведь использовать спички в этом случае считалось бы слабостью, как говорил отец, «нужно по старинке!». И были обещания повторить это, научить правильно пользоваться силой трения, обещания отправиться с сыном в ещё одно маленькое путешествие, но этого не произошло. Сейчас даже думать про этого человека не хочется. Через пару минут Эван потушил и спрятал свечу. Звёзд на потолке было ровно двадцать пять. Они пересчитывались много раз, много лет, Эван уже запомнил это число, но всё ещё продолжал пересчитывать их, когда тревога брала верх. При таких приступах он запирался в своей комнате, поднимая голову, считал одну за другой, не позволяя ужасающему беспокойству уничтожать его. Одна, две, три, нужно скорее сделать вид, что ты спишь, четыре, когда же сердце прекратит биться так быстро? Чёрт возьми, нужно было оставаться дома. Тогда бы не пришлось вести себя так глупо, как полный идиот. Это странное чувство внутри не утихает.

* * *

— Коннор! Зои поднимается по ступенькам, убирая запутавшиеся волосы с лица. Брат вернулся домой и сразу же пропал в своей комнате, как всегда, громко хлопая дверью. В прошлый раз он обещал вести себя тише, но разве он правда обещал? Скорее всего, он сказал это, лишь бы все вокруг отстали. — Хватит вести себя как мудак! Хотя бы в такую рань! — Она стучит кулаком в тёмную дверь, создавая больше шума. — Если я сейчас зайду, а там ты опять занимаешься своей дурью, то я расскажу родителям, слышишь? — Зои резким движением открывает дверь. Коннор лежит на полу, смотря в потолок. — Пожалуйста, съебись. — Ты под кайфом? — Нет. Дверь захлопывается, от чего на пол падает несколько книг с полки. Коннор поднимает их, рассматривая обложки, будто бы видя впервые. Он аккуратно ставит их обратно, тихонечко ворча, ведь это единственное, чем он правда мог наслаждаться. И если книга рвётся или, не дай бог, с ней случается что-то более ужасное, то парень очень расстраивался, хоть и не подавал виду. Один раз он чуть не подрался с сестрой из-за того, что она разрисовала обложку «Маленького принца» маркерами. Эта книга всё ещё стоит на полке Мёрфи, с поцарапанным корешком и розовыми линиями на обложке. Чуть дальше стоит книга в самодельном чёрном переплёте, который Коннор сделал сам. Ему совершенно не понравился конечный результат, он терпеть не мог эти неровно обрезанные края, плохо сшитые между собой листы бумаги и вообще всё, что находилось внутри, ненавидел эти корявые штрихи. Но лучше этот самодельный скетчбук, чем ничего. На его страницах можно было найти портреты людей, рисунки завядших цветов, иногда даже что-то похожее на записи в дневнике. Если пролистать с начала до конца, то видно, что всё ухудшалось. Видно, что Коннору не хватает внимания, видно, что его походы к врачам совсем не помогали, видно, что он прекрасно замечает, как Синтия старается держать всё под контролем, хотя бы делать вид, но вместо этого женщина лишь больше уходит в себя, её отчаянье и всхлипы за стеной ванной нагоняли на сына тоску. Ах, так ещё и Ларри отказывается верить в то, что необходимо покупать лекарства, чтобы хоть на время остановить апатию. На первых страницах «дневника-скетчбука» видна неловкость, очень много вопросов, даже желание и какие-то жалкие попытки восстановить отношения с Зои, которые увенчались, очевидно, не успехом. А теперь Коннор лишь иногда вспоминает про то, что можно рассказать о своих чувствах куску бумаги. Сейчас это больше походит на крик о помощи, написанные неразборчивым почерком, перечеркнутые чёрными и жирными линиями несколько раз, чуть не разрывая, и без того тонкую бумагу, насквозь. Коннор по памяти пробует нарисовать Эвана. Это довольно сложно, ведь Мёрфи почти не обращает внимания на лица, при разговоре его скептический взгляд устремлён вниз или вдаль, иногда рассматривает одежду собеседников, но лица? Редко. Ибо зачем, зачем смотреть на кого-то, кого уже не встретишь на следующий день, или вообще предпочитал бы не встречать больше никогда? Но Эван почему-то предложил встретиться завтра. Ладно, что же делать ещё, этот парень не сильно раздражал. Черты лица на наброске выглядит так неестественно и нелепо, будто бы это срисовано с уродливой куклы, которой Эван, вроде бы, не являлся. Его слегка взъерошенная и небрежная прическа, его нос, немного вздёрнутый, и эти вопрошающие глаза – все детали получались такими странным, твою мать. А ведь это должно было успокоить. Блять, блять. С каждым новым штрихом только хуже и уродливее. Худая и цепкая рука полностью перечеркивают рисунок ярко-красным карандашом, потом добавляя чёрный. Больше чёрного, из пенала пропали тёмные маркеры, теперь они раскрашивают несчастный лист бумаги, не оставляя белых проблесков. Коннор сильнее держится за скетчбук, чернила попадали ему на пальцы. Дышать тяжело, хочется кинуть глупую книгу в стену, чтобы эти противные листы выпали наконец, такой безобразный кошмар не имеет права на существование, никому нельзя смотреть на это уродство, скоро бумага порвётся, хватит дышать так быстро, почему ты опять всё испортил, хватит вести себя как психованный придурок, прекра- Громкий звук от предмета, который ударился об стену. Пара листов выпала, аккуратно кружась в воздухе, а затем приземляясь на холодный пол. Коннор откидывается, ложась на спину. Тёмными от чернил пальцами он закрывает лицо.

* * *

Допивая последнюю чашку зелёного чая, Эван всё ещё думает над тем, что же написать в письме. В этом, чёрт бы его побрал, письме, которое должно поднимать дух, самооценку парня, создавать позитивный настрой. Казалось, от этого Эван ненавидел себя сильнее, ведь даже с таким простым заданием было справиться очень трудно. «Дорогой Эван Хансен, сегодня будет хороший день, и вот почему:» Пустота. В голове абсолютно ничего, только мысли о том, как он уже проплакал в своей комнате первые недели лета. Наверное, его одноклассники уже успели познакомиться с новыми и интересными людьми, сходить на кучу пьяных вечеринок, уже успели разбить себе коленки и локти, катаясь на велосипедах, а потом смеясь над собой, вытирая кровь. У Эвана тоже был велосипед, синий, на нём ни разу не катались. Он пылился в гараже уже довольно давно, лишь занимая место. Ещё в детстве родители обещали его научить кататься на велосипеде, но времени как-то не находилось, как всегда. А сам парень уже и забыл про это. И вот, прошло уже два часа, а Эван всё ещё пялится на пустой документ в Word'е, думая о том, как он не может придумать ничего, что могло бы дать ему надежду и уверенность в завтрашнем дне. Почему этот день будет хорошим, почему он должен радоваться этому? Все эти дни не происходило совершенно ничего, что понравилось бы доктору Шерману, придётся только выпрашивать рецепт на новые таблетки у врачей, пытаясь не сдохнуть от уничтожающей весь покой, бессонницы. Из хорошего только то, что на его глупом гипсе хоть кто-то распишется, будто бы кому-то есть дело до такого неудачника, который бродит ранним утром, как- Коннор. Окей, можно сказать, Эван тоже познакомился с интересным человеком. На фоне всех, кого встречал Эван, Коннор был самым грубым и каким-то обходительным одновременно. Но это всего лишь их первая прогулка, а совсем скоро будет ещё одна. Всё-таки, это была первая прогулка Хансена не в полном одиночестве, за столь долгое время. Он даже почувствовал совсем немного гордости за себя, ведь он разговаривал с Коннором, а не молчал и издавал непонятные звуки, такое вполне могло бы быть. Конечно, хватало и неловких моментов, но ведь всё получится в этот раз? Когда они вновь встретятся, то Эван больше не будет стоять там, не сказав ни слова, да? «Дорогой Эван Хансен, сегодня будет хороший день, и вот почему: Ты вчера познакомился с братом Зои Мёрфи, а сегодня увидишь его снова. Коннор кажется не очень дружелюбным, но если узнаешь его получше, то… Он может оказаться не таким уж странным, я очень надеюсь. Это начало лета отличается от предыдущих, потому что раньше ты не знакомился ни с кем в четыре часа утра,» Нет, нельзя это написать. «…потому что раньше ты не знакомился ни с кем, из-за кого так задыхался,» Это уже как-то по-гейски. «…потому что раньше ты не знакомился ни с кем в начале лета.» Ладно, это сойдет. «…И ты можешь провести эти три месяца с Коннором, с живым человеком, который не убежал от тебя при первой же возможности. Это хорошо. Этот день обещает быть хорошим.» Через час мучительных попыток не промолвиться о времени и обстоятельствах их встречи, ещё чтобы это и звучало нормально. Эван сохраняет файл, уже раз тридцатый, а потом выключает ноутбук. Как же приятен звук закрывающейся крышки лэптопа, когда уже никакие письма не давят, никаких заданий. Ну, какой-то давящий и тревожный груз в области груди всё ещё есть, но Эван чувствует его буквально каждую минуту, так что он привык. Привык изо дня в день забывать, что такое спокойствие, привык репетировать по сто раз то, что он скажет продавцам и доставщикам пиццы, привык дрожащей рукой тянуться к маленькой полке с лекарствами. Наверное, из-за того, что в домашней аптечке пропадали бензодиазепины, и началась вся эта бессонница с головными болями. Но ведь, если доктор сказал, что всё улучшилось, значит, всё правда улучшилось? Совсем не хочется его огорчать. Прошёл час. Эван лежит на кровати, читая статьи про вырубку лесов. Тогда его мысли наполнились тоской, а потом тревогой, вспоминая, сколько листов бумаги он потратил за всю свою жизнь. Прошло три часа. Эван заказал пиццу, в нервном ожидании парень повторял уже выученную наизусть фразу: «Здравствуйте. Да, это я заказывал пиццу, спасибо, вот деньги, а вот чаевые, спасибо ещё раз, до свидания». Под нос бубнил и повторял её, представлял самые неловкие ситуации, которые только могли произойти. Как тогда, когда Эван уронил мелочь и потянулся поднимать её, а доставщик тоже потянулся к полу, а потом Эван поднялся, а доставщик тоже поднялся. Монетки всё ещё на ковре. Они стоят пару секунд, смотря друг на друга. Господи, какой ужас. Эван нагибается и поднимает эти грёбанные десять центов. Доставщик неловко улыбнулся и ушёл. Кажется, Хансен будет помнить это до конца жизни. Прошло двенадцать часов. Хайди пришла домой, принеся с собой атмосферу усталости и раздражительности в дом. — Ты поел? — Да, как обычно, заказал еду. — Хорошо. Прости, я очень устала, сейчас пойду спать, — она подходит к Эвану ближе, наклоняясь над его ноутбуком. — написал письмо, как говорил доктор? Парень прикрывает экран, хотя там нет ничего, кроме какого-то сайта с списком фильмов, которые он хотел бы посмотреть. — Да, конечно. — Хорошо, люблю тебя. Спокойной ночи. — Хайди гладит его по голове и уходит из комнаты, прикрывая дверь. Эван поднимается с кровати и закрывает дверь полностью. Так чувствуется правильнее. Осталось подождать ещё немного. Пережить несколько часов, а потом всё будет хорошо. Потом будет утро с Коннором.