Кощей и супостаты

Матвей добрался до станицы брата, едва отличая небо от земли перед собой. Пара богатырей недовольно впустила его в терем. А у самих дверей еще один все же путь преградил. — Не положено! — пробубнил дружинник. — То есть? Ты что же, царевича не признаешь, детина? — обхамил Матвей. Злость и обида так и плескались в нем. Богатырь аж опешил от такой наглости. А Матвей тем и воспользовался. Едва войдя, как вкопанный встал. Нежить болотная за столом брата восседала. И пальцами-щупальцами по карте важно водила. Ярослав поодаль стоял, руки на груди сложив, хмурился. — Чего тебе? А у Матвея дар речи пропал. — Чего надо, я спрашиваю?! — рявкнул брат. — Я… это что же такое?.. — Поисковое, не видишь, что ли? — Ты что же, с нежитью знаешься? Не ожидал от тебя. Не обессудь! — добавил царевич, глядя, как еще сильней насупился брат. — Я вину тебе никакую не вменяю, просто ты всегда ненавидел колдовство и все… всех с этим связанных. — Так и есть. Но приходится прибегать к таким вот методам, когда эта гниль пробралась в твою семью. Матвею снова пронзило и без того уже разбитое сердце. — Что ты говоришь? — Да ничего. Они могут прятаться, но я найду их все равно! Найду и убью. Леший бы их побрал, я должен был убить эту тварь еще в зародыше! А теперь они еще и прячутся… Ну ничего, вот погодите у меня, царем стану — загорятся по всему Тридевятому с нечистью костры! Все будто на места свои встало. Но Матвей поверить не мог и не хотел, что Ярослав имел в виду то, что сказал. — Это ложь… скажи, что ложь! — Глаза опять слезы застили, а голос дрогнул. — Ты готов… ты хотел… он же еще дитя! Он наш, наш племянник! Ты что же делаешь? — Он мне не племянник. Он Кощеевский выродок!!! — заорал Ярослав. Нежить даже колдовать перестала и заморгала испуганно. — И я бы уже избавился от него, если бы не дура Волга влезла! Она там слабое звено, вместе я их всех и разыщу. Значит, потому Аскольд не хотел, чтобы Матвей знал. Ему было известно, кто напал на Волгу и Улика. Боялся, что Матвей встанет на сторону брата? — Да и ты не лучше. Зачем вляпался в грязь с колдовством и с выродком этим снюхался?! Гадость! Стража, в каземат Матвея. Пущай охолонет, — хладнокровно велел Ярослав. — С отродьем разберусь, и тебе не долго останется. «Ну уж нет!» — решил Матвей, нашаривая в карманах камзола пару гладких камешков. Стражники уже приблизились, когда он ударил камнем о камень. Взрыв был такой силы, что улетели в потолок не только богатыри, но и стол, и самого царевича в коридор из светлицы вынесло. В ушах звенело, но он не потерял ни секунды. На ноги вскочил и рванул что было духу. Он сможет, он успеет! Найдет Кощеев и расскажет им все! Всем им вместе царь-батюшка поверит и сумасшедшего братца живо приструнит. Духом Матвей не падал. Каких-то два шага до двора, дальше сквозь заросли к улицам, и только его и видели! Но лицо вдруг залепило вонючей болотной жижей. Она оказалась везде: в носу, в глазах, даже в ушах! Матвей заметался, пытаясь очистить нос и вдохнуть, и тогда болотная нежить его настигла. Запрыгнула сверху огромными лягушачьими лапами и к полу прижала. Пока царевич проморгался, его уже в тесной темнице закрыли. Голоса смешивались, за стенами гул какой-то стоял. А Матвей у стенки сел и ноги подобрал. Дурак — он и есть дурак. Единственного верного друга подвел, и поделом Матвею! Только жалко было Улика и Аскольда. Хотя слухи ходили о бессмертии Кощеевском, но насколько это правда, царевич не знал. В крохотное закопченное окошко под потолком пробивался лунный свет. Матвей достал кинжал, что Глеб успел подарить ему, и поймал острием слабый блик. — Вот как завтра он казнит меня, а ты и не узнаешь… Никто не узнает, — прошептал царевич. — Ну, ты все-таки сын царя, а не купца какого-то. Узнают, как же, — тихо раздалось в ответ. Матвей затаил дыхание, изо всех сил стараясь верить, что ему не почудилось. — Глеб! Это ты! — Ну, тише! Мы не одни… — напомнил Кощей, присаживаясь у окошка. — Глеб! Я… я так виноват, не послушал вас. Аскольд был прав, лучше мне было и не знать, я все испортил. — Да что там портить, куда уж хуже? — отмахнулся Глеб. — Но что не послушал, это понапрасну. Так, в окошко не пролезешь, слишком в плечах вымахал. Сквозь стену придется идти. Ты руну на ней черти с той стороны. Вот такую… — И сотворил замысловатый знак на оконной пыли, заклинание нашептывая. — А чем же я выведу его? — Матвей головой завертел. — А кинжал на что? Матвей слюну в пересохшее горло сглотнул и сжал клинок в руке. Палец проколол и тут же начал выводить, стараясь не думать о боли. — Давай же, смелей! — поторапливал Глеб. Матвей закончил и сжал руку в кулак. Дальше — самое неприятное. Он задержал дыхание, ныряя в стену, что стала мягкой, будто трясина. Но быстро твердела и оказалась шире на поверку. Матвей отчаянно продирался, пока не наткнулся ладонью на крепкую руку Глеба. И тот его вытащил. — А как ты… как нашел меня? — Матвей жадно глотал воздух. — Я не искал, просто следом пошел. — Почему? — Знал, что дел натворишь. А ты еще и сам вляпался… — Глеб подавился на полуслове. Матвей крепко и отчаянно его обнял, в плечо носом уткнувшись. Неуверенно Глеб в ответ обнял, по макушке ласково погладил. — Если бы не ты, и правда, сгинуть мне на этом месте! — с жаром проговорил Матвей Глебу в краснеющее лицо. — Давай всегда друг другу будем доверять? Я теперь точно буду! Обещаю! Глеб даже отстранился немного. Задышал как-то рвано, а щеки пунцовые были, как у девицы на выданье. — Ну, будет тебе. Ты словами-то не бросайся важными. Не забывай: я колдун темный. Могу слово твое взять да забрать. — И забери, не жалко! Глеб пристально в глаза посмотрел взглядом темнеющим и ухмыльнулся загадочно. А потом прошептал: — Будь по-твоему, царевич, — и щелбан ему отвесил. * * * Не долго нежить выискивала Кощеев, на третий день нашла. И мать, и дитя. На виду Волгу спрятали, в ее же тереме. И за полночь еще не перевалило, а уже чуть ли не все войско ратное у двора собралось. — Думаешь, и вправду они такие неразумные, что там схоронились? — спросил Всеволод-воевода. — Да-а… спроси вон, надурила или нет. Уж когда надурила, так в бочке и закопаем, — заржал Ярослав, кивая на бочку, куда нежить затолкали. — А ну, выходи, волчья сыть! Как мужчина выходи, и казним тебя по-скорому. Может, и женке твоей сдобровать удастся! — заорал в окна Ярослав. — Так уж и оставишь ее? А коли мстить за сваво ринется? — Так ты у нас мужик холостой, видный. За тебя сосватаю, Всеволод. Ты ее быстро дурить отучишь. Всеволод плечами повел и хмыкнул довольно. Уже представлял жену чужую полюбовницей своей. — Ишь, крыса. Все крысиное царство за собой привел… — поморщился Глеб, в окно поглядывая. — Прости, — вдруг подумал он, что Матвею может быть обидно. Тот и правда как-то затравленно взгляд опустил: — Нет, ты прав. Как подлая крыса, со спины все, втихушку, исподтишка… «Ну, хватит! — дымовые кольца свернулись в слова и растаяли. — Я пойду». — Не смей! — Глеб перехватил брата за запястье. «Казнят меня, и всех делов. Со смертью моей на Улика заклинание тайны упадет, и никогда им не найти его будет. А Волгу он не сгубит». Аскольд неторопливо водил пальцем, превращая в слова дымовые колечки, зависшие в воздухе. — Погубит еще как, всех нас и погубит, — не согласился Глеб. — Как условились, так и будем действовать. За три дня до этого. Долго они голову ломали, как поступить с Ярославом. Признаваться царю-батюшке или смолчать? Никто до конца не был уверенным, что не станет царь сына собственного защищать и на его сторону не встанет. Пускай старший царевич и оказался душегубом. — Да он и сам боится, что батюшка узнает! Ох, и надрал бы отец ему уши! — возмущался Матвей. — Мы этого не знаем. Ты тоже в брата верил до последнего, — ядовито подметил Глеб, и царевич стушевался. — Одолеть его не проблема. В нем гонору да бахвальства два аршина. А головой не думает. Но тут другая беда: никто из Кощеев права не имеет против царевичей идти. Мы колдуны темные. И ежели руку на царских детей подымем, тут уж всю семью нашу в изгнание отправят. Уговор такой нерушимый. — И как быть? — Ты мне слово свое бесхитростно так отдал, — сверкнул глазами Глеб. — А теперь придется тебе идти биться против собственного брата. Матвей с того дня ни спать не мог, ни есть, ни даже дух перевести толком. Лишь ждал, чтобы кончилось все поскорей. Уж быстрей бы их Ярослав нашел и на расправу явился. В одну из ночей Матвей с Глебом сидели лицом к лесу, что к терему со спины подкрался, и в паутинку пальцами играли. То запутается она, то распутается; Матвей отрешенно за руками изящными следил. Вдруг подумал, что совершенно не жалеет об их встрече с Глебом и о своем обещании. Удивительный он был от макушки до пят. На волосах смоляных блик лунный играл, кожа в нем серебрилась, и на щеках тени от ресниц-стрелок лежали. — А правда, что вы бессмертные, те, что Кощеи? — благоговейным шепотом спросил царевич. Глеб усмехнулся весело и руку ему на плечо закинул. — А что? Завидно? — Да просто интересно! — застеснялся своего любопытства Матвей. — Бессмертный лишь старший из нас. — А остальные что? — А остальные ждут! — Глеб улыбнулся насмешливо. Матвей и не понимал: шутит он или взаправду. — Тоскливо одному на белом свете, вот и чахнем. Царевны — они, знаешь, смертные в основном. Нет, бывали, конечно, исключения! И по пятьсот лет по свету блуждали. Ежели царевну свою не найдешь, так и дурачишься, хоть до окончанья веков. Но как повстречаешь — все. Нет ни покоя, ни жизни, хоть сто, хоть двести, хоть миллиард зим. Бессмертие передается по старшинству, пока сам не откажешься — милуйся. А как гибнет половинка, так и уступают отрокам белый свет. — Жестоко. И почему им нельзя поделиться? — Не знаю, но я бы не делился. — Ого! — В смысле, и не делился, и не брал бы. Надеюсь, брат меня переживет и мне не придется иметь дело с вечной жизнью. Я хочу быть смертным, как и моя любовь. Матвей затылок почесал, раздумывая, что означает этот Глеба игривый взгляд. — А-а, так ты уже ее встретил, ну, свою царевну. Успел же… Глеб вздохнул горько, но на губах улыбка играла: — Уже давно нет мне покоя. Матвей отвернулся. Почему-то слышать о любви друга ему было не очень-то приятно, будто сдавило что в груди. — Хорошо это… вот так свою царевну иметь. Жаль, не Ольга-то… так породнились бы. — Нет. Не жаль, — еще туманней сделался Глеб. Матвей решил, что мало опыта у него в этих делах, потому и невдомек, о чем толкует он, видимо.