Adrenaline

Всё воскресенье Осаму провёл в некой прострации. Он чувствовал себя истощённым. Не хотелось совершенно ничего. Пальцы бледноликой девы, по имени Депрессия, медленно приближались всё ближе к горлу и, в конце концов, сомкнулись. Сдавливали, перекрывая кислород. Осаму почти физически ощущал на своей шее могильный холод этой таинственной и меланхоличной принцессы. Когда он проснулся, цифры на электронных часах показывали 11:37. За окном сияло яркое весеннее солнце, создавая резкий контраст с темнотой, что царила в его душе. Почти половина дня прошла, а он даже не заметил. Да и какая разница? Каждый день сливался с предыдущим в одну бесконечную серую полосу. Воскресенье ничем не отличалось от понедельника или четверга. Разве что не нужно было заставлять себя идти в институт. Но что такое? Он ведь всего один раз не принял лекарства. Впрочем, он не особо хорошо себя чувствовал и с ними. Маленькие белые таблетки, которые должны были «нормализовать химический баланс в мозгу», как говорил его психиатр. Осаму иногда представлял их как миниатюрных строителей, которые безуспешно пытаются заделать трещины в разрушающемся здании его сознания. Глупая метафора, но в минуты просветления она его забавляла. Осаму глубоко вдыхает и делает медленный выдох. Солнце за оконным стеклом слепит глаза, но чтобы зашторить окно — надо встать. А вставать не хочется от слова совсем. Накрывается с головой одеялом. Душно, зато темно. Под одеялом воздух быстро становится тяжелым и горячим, пахнет несвежей постелью и его собственным телом. Кажется, он уже несколько дней не принимал душ. В доме царит полная тишина. Этсуко должна была уехать в командировку. Редкие, но они были. Обычно она никогда не уезжала, оставив сына одного. Но сейчас ему двадцать лет, взрослый парень, а не маленький ребёнок и даже не подросток, так что пришлось. На самом деле Осаму знал — мать беспокоилась. Перед отъездом она зашла в его комнату, думая, что он спит, и долго стояла в дверях, наблюдая за ним. Он слышал её тихие шаги, чувствовал её взгляд, но продолжал притворяться спящим. Она положила на тумбочку что-то — наверное, записку с напоминаниями — и тихо закрыла дверь. Её записка так и лежала нетронутой. Осаму видел краешек бумаги, выглядывающий из-под баночки с таблетками. «Завтрак в холодильнике, разогрей. Обязательно поешь». И, конечно же, «Не забудь принять лекарства». Этсуко всегда оставляла такие записки, даже когда уходила всего на пару часов. Эта забота одновременно раздражала и… успокаивала. Хотя бы кому-то было не всё равно. Стрелки часов медленно отмеряли секунды. Казалось, что прошла целая вечность, а на деле всего несколько минут. Так бывает, когда ты сидишь на очень скучной паре. Ну, или лежишь вот так вот без дела. Казалось бы, надо чем-то себя занять, но ничего не хочется делать. Хотелось лишь умереть. Прекратить, в одно движение лезвия по тонким венам запястья, своё жалкое существование. Книга Достоевского, купленная в «Цуруми Букс», так и лежала нетронутой на столе. В другой день он бы уже проглотил половину, погрузившись в мрачный мир петербургских трущоб и душевных метаний Раскольникова. Сейчас даже это казалось непосильным трудом. Глаза скользили по строчкам, но смысл не доходил до сознания. Поразительно, как быстро и внезапно может настигнуть такое состояние. Ещё недавно ведь он в небольшом кафе китайского квартала подтрунивал над ужасным вкусом Накахары, потом… потом случилась Накагава. И вчера на гонках он чувствовал себя живым. Воспоминания мелькали в сознании обрывками, словно кадры старого фильма. Рёв моторов. Запах бензина и жжёной резины. Адреналин, пульсирующий в венах. Яркие фары автомобилей, прорезающие ночную темноту промзоны… А сейчас он лежит на постели, накрытый одеялом с головой, ни жив, ни мёртв. Стало жарко и на теле выступил пот. Каштановые завитки волос неприятно липли к лицу. Гадость. Желудок сжался от голода, напоминая, что он ничего не ел с прошлого вечера. В холодильнике был оставленный матерью завтрак, но мысль о том, чтобы спуститься на кухню, разогреть его и есть, казалась невыполнимой. Будто между ним и этой простой задачей лежала непреодолимая пропасть. Вместо этого он перевернулся на другой бок и уставился на стену. Обои с едва заметным геометрическим узором. Он знал каждую трещину, каждое пятно на этой стене. Сколько часов своей жизни он провёл, рассматривая её? Сколько еще предстоит? Дазай не знал точно, сколько времени он так пролежал, но когда он наконец стянул с лица одеяло — за окнами было темно. Городские огни Цуруми мерцали вдалеке, отражаясь в стекле. Звуки улицы доносились приглушённо, словно из другого мира. Где-то вдалеке проехала машина с громкой музыкой. Кто-то крикнул что-то. Жизнь продолжалась, не замечая его отсутствия. Экран телефона загорелся, высвечивая оповещение о новом сообщении, но парень лишь отодвинул его подальше от себя и отвернулся. Кому он нужен в таком состоянии? Что он может предложить людям, кроме своей пустоты и тоски? Лучше всем будет, если он просто исчезнет из их жизней. Тихо, незаметно. Как и жил.

***

Припарковав машину, Накахара направился к зданию института. Утро понедельника выдалось ясным и прохладным. Студенты, как обычно, собирались группками во дворе, делясь впечатлениями о выходных. Чуя шёл быстрым, уверенным шагом, как человек, точно знающий, куда и зачем он идёт. Его ярко-рыжие волосы выделялись в толпе, привлекая внимание. Во дворе толпились студенты и время от времени кто-нибудь останавливал парня, чтобы перекинуться парой приветственных фраз. Каким-то образом он всегда притягивал к себе людей, так что за весьма короткий срок обзавёлся множеством знакомых. Впрочем, ему никогда особо не удавалось сойтись с кем-то достаточно близко. «Эй, Накахара! Отличная была гонка!» — крикнул кто-то из группы старшекурсников. Чуя усмехнулся и кивнул в ответ. После победы над Дьяволом его популярность выросла ещё больше. Хотя он не афишировал своё участие в нелегальных гонках, слухи распространялись быстро, особенно в студенческой среде. Пройдя во внутрь института, он сразу же направился к нужной аудитории. Коридоры были заполнены студентами, спешащими на пары. Некоторые ещё зевали, явно жалея о раннем подъёме. Другие энергично обсуждали предстоящие занятия или планы на вечер. Чуя уселся на стул, закидывая рюкзак на парту и первым делом вынимая из кармана брюк телефон. До начала занятий было ещё двадцать минут. И чего в такую рань притащился? — Утра, — раздался весёлый голос Тошиюки, вырывая Чую из задумчивости. Ёсида, как всегда, источал энергию. Его волосы были взъерошены, будто он бежал всю дорогу до института, а на лице играла привычная улыбка. — Утра, — отозвался Накахара, откладывая телефон. — Слышал, пятничные гонки прошли успешно? — Ёсида уселся на соседний стул, придвигаясь ближе с заговорщическим видом. — Да, — более оживлённо ответил Чуя, невольно выпрямляясь. Победа всё ещё наполняла его гордостью. — Я снова уделал этого вашего Дьявола. Он не стал упоминать, что гонка была гораздо более напряжённой, чем могло показаться со стороны. — Если честно, — сказал Ёсида, чуть задумчиво, — В прошлый раз я думал, что тебе просто повезло. Но, видимо, я здорово ошибся. — Рад, что ты это осознал, — Накахара усмехнулся, чувствуя приятное тепло от признания. — Кстати. Не знаешь, где этот недоумок? — Осаму? — спросил Тошиюки, немного удивлённо подняв брови. — Да, Дазай, — подтвердил Чуя, стараясь сохранить небрежный тон. Не хотелось показывать, что его действительно интересует, куда пропал Дазай. — Чёрт его знает, — Ёсида пожал плечами, оглядывая аудиторию, словно ожидая увидеть Дазая в углу. — Может опоздает, а может заболел. — Вот идиот, — Чуя вздохнул, пытаясь скрыть странное разочарование. — Есть такое, — Ёсида рассмеялся, откидываясь на спинку стула. — Накагавы тоже нет. Может, оба задержатся? При упоминании Накагавы Чуя почувствовал, как напряглись его плечи. — Возможно, — отозвался парень, едва заметно поморщившись. — Вовсе нет, — послышался девичий голос, и вслед за ним показалась и его обладательница, Аямэ, которая незамедлительно отвесила своему парню подзатыльник. — Миюки сейчас в Камакуре. — Что она там забыла? — спросил Тошиюки, потирая затылок и притворно хмурясь на девушку. — Кажется, что-то с сестрой, — Аямэ приложила палец к губам, пытаясь вспомнить детали. — Она там останется на несколько дней. — Вот как, — Накахара вздохнул, чувствуя странное облегчение. — Надеюсь, ничего серьёзного. — Я тоже надеюсь, — отозвалась девушка, садясь рядом с Тошиюки и доставая из сумки тетрадь. Накахара разблокировал телефон и посмотрел на время. До первой пары оставалось пять минут. Аудитория постепенно заполнялась студентами, но Дазай так и не появился. Что-то подсказывало Чуе, что он и не придёт сегодня. Он открыл список контактов и найдя нужный «шпала» быстро напечатал: Коротышка (8:40) : недоумок, куда запропостился? Отправив сообщение, Чуя положил телефон экраном вниз и достал учебные принадлежности. Странно, что его вообще волнует отсутствие Дазая. Ответа не последовало и Чуя отложил телефон в сторону и полез за тетрадью. В аудиторию вошёл преподаватель, и все разговоры стихли. Пара, без возможности кого-нибудь (Осаму) подастовать, тянулась очень долго. Монотонный голос преподавателя действовал усыпляюще. Чуя делал записи, но мысли его были далеко. Наконец, рука опять потянулась к мобильнику. Коротышка (9:45) : я тебя в пятницу подвёз не для того, чтобы ты пары проёбывал Неужели ты действительно умудрился заболеть? Тишина. Парень недовольно фыркнул и вновь принялся вслушиваться в монотонный голос преподавателя, механически переносил в тетрадь таблицу с доски. Мысли его были далеко — на ночных улицах Цуруми, в салоне его машины.

***

Осаму так и не пришёл в понедельник, не объявился во вторник. На сообщения тоже не отвечал, немного раздражая этим Накахару. Что, это настолько сложно — ответить? Впрочем, чего это он так переживает за этого идиота. Наверняка ушёл на больничный и отдыхает теперь дома. В среду к Чуе подошёл Тошиюки. — Слушай, Накахара, можешь занести Осаму конспекты? — Ёсида выглядел обеспокоенным, хотя пытался скрыть это за привычной улыбкой. — А ты? — Чуя изогнул бровь, отрываясь от своего обеда. Они сидели в университетской столовой, и вокруг шумели студенты. — Я немного занят сегодня, а материал важный, — Ёсида с надеждой посмотрел на одногруппника. — Ладно, мне не трудно, — Чуя вздохнул, отодвигая поднос с недоеденным обедом. — Спасибо, — радостно воскликнул Тошиюки, похлопывая его по плечу. — Я твой должник! — Буду иметь в виду, — усмехнулся Накахара. — Ты с ним связывался? Он вообще дома? — Да, он ответил на моё сообщение вчера. Говорит, простыл, — Ёсида помедлил, словно хотел добавить что-то ещё, но передумал. — Он будет дома. Чуя кивнул, не совсем убеждённый. Что-то в голосе Тошиюки заставляло его сомневаться. Они давно дружили с Дазаем? Кажется, ещё со школы. Может, Ёсида знал что-то, чего не знали остальные?

***

Сразу после пар Накахара решил поехать к Дазаю, так как позже ему надо было на работу. Он лишь заехал к себе, чтобы переодеться. Сменив институтскую рубашку на чёрную футболку и накинув кожаную куртку, Чуя взял папку с конспектами и направился к машине. Ниссан, его гордость и главное сокровище, блестел на солнце. Все деньги, заработанные в кофейне и полученные от случайных подработок, уходили на поддержание машины в идеальном состоянии и модификации для гонок. Дорога до дома Дазая заняла около пятнадцати минут. Район Цуруми, с его смесью индустриальных зданий и тихих жилых кварталов, всегда казался Чуе немного унылым. Но было в нём что-то аутентичное, настоящее. Чёрный ниссан остановился у ограды и из него вышел Чуя, направляясь к двору. Традиционный японский дом был окружён небольшим, но ухоженным садом. Весенние цветы уже начали распускаться, добавляя ярких красок к спокойной палитре. Накахара прошёл по каменной дорожке к входной двери и нажал на звонок. В ответ — тишина. Нажал повторно. Дом казался пустым. Может, Дазай всё-таки вышел? Или он настолько болен, что не может подойти к двери? Это последнее предположение заставило Чую нахмуриться. — Чёртов Дазай, — с раздражением произнёс парень, занося руку над дверью, чтобы постучать, но заметил, что та, оказывается, не заперта, — Вот придурок. Накахара открыл дверь, заходя внутрь. Наскоро скинул кеды, оглядевшись. В прихожей было темно и тихо. На полке у входа стояли фотографии в рамках — Дазай в детстве с родителями, школьные фотографии, семейные праздники. На всех снимках Осаму улыбался, но улыбка не достигала глаз. — Дазай? — позвал он и, не услышав ответа, прошёл дальше, заглядывая в двери и искренне надеясь, что сейчас не придут откуда-нибудь родители Осаму. Будет неудобно. Гостиная была пуста, хотя выглядела обжитой — на журнальном столике лежали журналы и книги, на диване — аккуратно сложенный плед. Кухня тоже была пуста, но Чуя заметил пару тарелок на сушилке. Значит, кто-то здесь точно был недавно. Не обнаружив Дазая на первом этаже, Чуя решил подняться наверх. В конце концов, вдруг тому сильно плохо? На втором этаже он, чисто интуитивно, толкнул первую попавшуюся дверь и заглянул. Комната была погружена в полумрак — шторы задёрнуты, несмотря на дневное время. В воздухе стоял тяжёлый запах давно не проветриваемого помещения. На кровати виднелся кокон из одеял, из которого торчали лишь каштановые волосы. — Надо же, почувствовал дурную ауру и не ошибся, — усмехнувшись, произнёс парень, увидев одногруппника, замотавшегося в одеяло а-ля гусеница в кокон. Солнечный свет, проникающий сквозь неплотно закрытые шторы, выхватывал из полумрака комнаты силуэт на кровати. Чуя остановился в дверном проёме, скрестив руки на груди. Комната выглядела нежилой — повсюду беспорядок, неестественная тишина и застоявшийся воздух. Пахло сыростью и чем-то лекарственным. — А ты настырный, — тихо отозвалась «гусеница», не удосужив гостя даже взглядом, — Я надеялся, что уйдёшь. Голос звучал приглушённо, словно из-под земли. Дазай плотнее закутался в одеяло, пытаясь отгородиться от нежданного посетителя. Только руки, бледные до синевы, и взъерошенная макушка выдавали, что под этим тёмно-синим коконом вообще есть живой человек. — Не особо ты гостеприимный, — Накахара прошёл в комнату, стараясь не споткнуться о разбросанные книги, — Меня Ёсида отправил привезти тебе конспекты. А ты чего тут.? Чуя осмотрелся внимательнее. На прикроватной тумбочке стояли стакан с недопитой водой, какие-то таблетки и электронная книга. — Спасибо, — Дазай посильнее натянул на себя одеяло, словно пытаясь исчезнуть под ним, — Немного приболел. — Душно у тебя, — парень поморщился, принюхиваясь, — Хоть бы окно открыл, — проворчал он, сам приоткрывая окно и впуская свежий весенний воздух, — Ещё и закутался. Знобит? Тишина. Только тяжёлое дыхание из-под одеяла. За окном пролетела стайка птиц, их щебет на мгновение заполнил неловкую паузу. Где-то вдалеке сигналила машина. Чуя вздохнул, бросив рюкзак на стул, подошёл к Осаму, отодвинул одеяло от его лица и дотронулся ладонью до его лба. Лицо Дазая выглядело осунувшимся, под глазами залегли тёмные круги, на губах запеклась корочка, словно он давно ничего не пил. Взгляд был пустым, направленным куда-то сквозь Чую. — Жара нет, — взгляд скользнул по комнате и зацепился за баночку, лежащую на тумбе. Он подошёл к ней, взял в руку, покрутив и пробежавшись взглядом по названию и составу. Сертралин. Чуя знал это название — его двоюродная сестра принимала такой же препарат, когда боролась с депрессией после развода. Антидепрессант. Значит, дело серьезное. — Заболел, значит? — спросил он, аккуратно ставя баночку на место. В ответ послышалось невнятное недовольное бормотание. Дазай натянул одеяло на голову, словно пытаясь спрятаться от неудобных вопросов. Кажется, Чую пытались прогнать, но он лишь уселся на край кровати, осторожно, будто боясь спугнуть дикого зверя. Теперь мозаика сложилась и Накахара полностью осознал смысл слов Дазая о «следах ненависти». Нет, ну он не тупой и в глубине души понимал, что парень имел в виду, но просто ему… не верилось? Осаму не был похож на человека, который днями лежит в депрессии, который пытается свести счёты с жизнью. Не похож? Чуя, а что, эти люди как-то по особенному выглядят? Каждый может сломаться. Мы даже не подозреваем о том, сколько рядом с нами таких искалеченных. Может, даже среди знакомых есть те, чьи души истекают кровью, но они умело скрывают всё под улыбкой и шутками? При этих мыслях Чуя чуть поёжился. Он оглядел комнату Дазая. Книги на полках — не просто для вида или учёбы, а зачитанные до потрёпанных корешков. Достоевский, Камю, Кафка… авторы, пишущие о тьме человеческой души и бессмысленности существования. Пустые кружки на столе — похоже, из-под крепкого чёрного кофе, которым Дазай, видимо, пытался держать себя в бодрствующем состоянии. На подоконнике — засохшее растение, о котором давно никто не заботился. И эти странные маленькие порезы на запястьях — тонкие, почти незаметные линии, которые Дазай старательно прятал под длинными рукавами. Во всём этом было что-то неправильно интимное — как будто Чуя вторгся не просто в чужой дом, а в самые тёмные уголки чужой души. Он чувствовал себя неловко, но в то же время понимал, что не может сейчас уйти. Что-то в глазах Дазая, какая-то беспомощная пустота, заставляла его остаться. — Ты ведь принимаешь лекарства? — спросил он тихо, стараясь, чтобы в голосе не звучало осуждения или, ещё хуже, жалости. Дазай поморщился, словно вопрос причинил ему физическую боль. Он перевернулся на спину, уставившись в потолок своими пустыми карими глазами. Его длинные пальцы нервно теребили край одеяла. — Последние несколько дней нет, — неохотно произнёс парень после долгой паузы. Его голос звучал хрипло, как будто он долго молчал или кричал. — От них никакого толку. В этих словах Чуя услышал не просто усталость или разочарование. В них была глубокая, бездонная безнадёжность, которая заставила его внутренне содрогнуться. Он никогда не видел Дазая таким… настоящим. Без его обычной маски ехидства и сарказма. — Но хуже ведь тебе от них не станет, — мягко возразил Чуя, стараясь придать своему голосу твёрдость. — Лучше принять. Он заметил, как дрогнули губы Дазая — то ли в попытке усмехнуться, то ли сдержать какую-то другую эмоцию. В тусклом свете комнаты его бледное лицо казалось восковой маской, только глаза — живые, наполненные болью. — Ну, если тебе от этого станет легче… — произнёс Дазай с намёком на свою обычную насмешливость, но попытка вышла слабой, неубедительной. Чуя впервые заметил, насколько хрупким выглядел этот высокий парень. Под тонкой футболкой проступали рёбра. Он почувствовал неожиданный прилив защитного инстинкта — желание каким-то образом оградить Дазая от всего мира, включая его самого. — Станет, — уверенным тоном произнёс Накахара, глядя прямо в глаза Дазаю, стараясь передать ему хоть каплю своей решимости. Осаму ничего не ответил, только отвёл взгляд, как будто прямой контакт был слишком интенсивным, болезненным. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только приглушёнными звуками улицы за окном и тихим дыханием обоих парней. Немного посидев, Чуя поднялся с кровати и направился к выходу из комнаты. Лестница слегка скрипела под его шагами, когда он спускался на первый этаж. Дом был тихим и казался необитаемым — ни звуков телевизора, ни шума бытовой техники, ни следов недавно приготовленной пищи. Как будто время здесь остановилось. Кухня выглядела стерильно чистой и при этом заброшенной. Видимо, родители Осаму редко бывали дома, а сам он не утруждал себя готовкой. Чуя открыл холодильник и, увидев хоть и не пропавшие, но явно стоявшие там не первый день блюда, недовольно фыркнул. Этот придурок решил помереть от голода? Не самый лучший способ самоубийства. В голове мелькнула мрачная мысль — а сколько вообще способов перепробовал Дазай? Судя по слухам в университете и тем немногим признакам, которые заметил Чуя, — немало. Окинув взглядом продукты, он взял несколько яиц, соевый соус и закрыл дверцу холодильника. В шкафчиках нашлись рис, приправы и некоторые другие ингредиенты — признаки того, что когда-то здесь регулярно готовили. Довольно быстро нашёл остальные ингредиенты и нужную посуду. Кажется, мать Дазая была отличной хозяйкой и всё самое необходимое всегда находилось у неё под рукой. Парень обвязал вокруг талии розовый (розовый, он такой, нахрен, розовый!) фартук и принялся венчиком взбивать яйца. Движения его рук были уверенными и отточенными — готовка всегда помогала ему успокоиться, собраться с мыслями. А сейчас ему определённо нужно было что-то делать, чтобы не думать о безжизненном взгляде Дазая. Процедив получившуюся массу через сито, он добавил соевый соус и соль. Солнечный свет, проникающий через окно кухни, золотил жидкость в миске, делая её почти прозрачной. Чуя вспомнил, как в детстве бабушка готовила ему тамаго-яки, рассказывая, что секрет хорошего омлета — в терпении и любви. Сейчас в его движениях было скорее раздражение и беспокойство, но он всё равно старался сделать всё правильно. Подумав, положил немного меньше сахара, чем делал это обычно, помня, что Дазай не особо любит сладкое, после чего снова всё взбил. Накахара управлялся со всем быстро и почти без лишнего шума, но наверняка на втором этаже было слышно лёгкую суету. Чуя сам не понимал, зачем он это сейчас делает. В конце концов, он мог уйти. Дазай ясно дал понять, что не рад гостям. А об этом «шедевре кулинарии» Накахара явно ещё пожалеет. Сковорода нагрелась, и комнату наполнил аромат готовящегося омлета. Чуя аккуратно переворачивал его, следя за тем, чтобы поверхность приобрела идеальный золотистый оттенок. Он постарался сделать рулет как можно аккуратнее, хотя обычно не заботился о внешнем виде блюд — главное, чтобы было вкусно. Но сейчас ему хотелось, чтобы всё выглядело… заботливо. Заварив зелёный чай, он поставил еду на поднос и, проверив, не забыл ли чего, направился обратно к лестнице. Поднимаясь по ступенькам, Чуя вдруг подумал, что, возможно, впервые за долгое время Дазаю кто-то принёс еду в постель. От этой мысли почему-то стало неловко, и он чуть не пролил чай. Накахара вошёл в комнату, дверь в которой, предусмотрительно, оставил открытой. Хозяин сей обители сам решил дверь не закрывать, что уже было удивительно — обычно Дазай не подпускал никого к своей личной территории. Он поставил тарелку с, ещё горячим, тамаго-яки и чашку зелёного чая на тумбу. Аромат свежеприготовленной пищи наполнил комнату, немного перебивая запах затхлости и лекарств. Дазай приподнялся на локте, окидывая взглядом поднос с едой, затем перевёл взгляд на Чую. В его глазах мелькнуло что-то — то ли удивление, то ли признательность, — но он быстро скрыл это за привычной насмешкой. — А повторишь на «бис», коротышка? — спросил Осаму, бросив быстрый взгляд на Накахару. Его голос звучал уже живее, с оттенком его обычного сарказма. — Я даже поднимусь с кровати, чтобы увидеть, как ты в этом очаровательном фартучке суетишься у меня на кухне. Чуя только сейчас заметил, что всё ещё стоит в этом нелепом розовом фартуке, и его щёки слегка покраснели от смущения. Он начал быстро развязывать узел на спине, чувствуя, как его пальцы немного дрожат от раздражения. — Было лучше, когда ты молчал, — огрызнулся парень, пытаясь скрыть смущение за агрессией. Ну вот, уже пожалел. Свет, проникающий через полуопущенные жалюзи, падал полосами на лицо Дазая, подчёркивая его острые скулы и тёмные круги под глазами. — Вообще-то не стоило, — Осаму вздохнул, отводя взгляд в сторону. В его голосе проскользнула нотка искренности, которую Чуя раньше никогда не слышал. — Мне уже лучше. Эти слова, произнесённые тихо и без обычного сарказма, почему-то затронули что-то глубоко внутри Накахары. Возможно, это была правда — возможно, самым важным для Дазая сейчас было просто человеческое присутствие, напоминание о том, что кому-то не всё равно. — Ну в таком случае ешь, — Чуя резким движением стянул с него одеяло, вызывая недовольное и, местами, жалобное возмущение. Он старался вести себя как обычно, не показывая, насколько его на самом деле встревожило состояние Дазая. — Я ещё никому не позволял умереть с голода, даже такой вредной заднице, как ты. Внезапно обнажённые руки Дазая ясно показали то, что Чуя лишь предполагал раньше — тонкие линии старых шрамов, пересекающих запястья. Некоторые выглядели свежими. Накахара сделал вид, что не заметил, но его сердце сжалось от этого зрелища. — Сама забота, — Дазай уселся, обняв колени руками, словно пытаясь защититься, сделаться меньше. Его волосы были растрёпаны, а футболка помята. — Я не голоден. — Тебя что, как ребёнка кормить? — Накахара изогнул бровь, стараясь придать своему голосу привычную насмешливость, хотя внутри него всё сжималось от тревоги. Свет, падающий из окна, теперь освещал их обоих, создавая странную интимную атмосферу. — Изводя себя, ты не делаешь никому лучше. — Кто знает, — парень пожал плечами, и в этом простом жесте была такая усталость, что Чуе захотелось сделать что-то — что угодно, — чтобы вернуть прежнего язвительного Дазая. — Значит так, — Чуя опять уселся рядом, беря в руки тарелку и, судя по тому, что он тихо прошипел какие-то проклятия, обжигая пальцы. Тепло от тарелки растекалось по его ладоням, словно пытаясь согреть и его самого. — Вообще-то, если добавить немного белого сухого, то выходит вкуснее, но я его не нашёл. Так что, так тоже неплохо. Давай, за маму, — Чуя поднёс к губам палочки, в которых держал омлет. Золотистый свет закатного солнца просачивался сквозь жалюзи, создавая на стенах комнаты замысловатые узоры. В этом свете лицо Дазая казалось почти детским, уязвимым. Его карие глаза на мгновение встретились с голубыми глазами Чуи, и в них промелькнуло что-то похожее на благодарность. — Умолкни, — Дазай закатил глаза и хотел ещё что-то сказать, но не успел — ему в рот запихнули тамаго-яки, вызывая негодующий взгляд. Но Чуя заметил, как он на мгновение прикрыл глаза, словно наслаждаясь вкусом. — Ну вот, — весело произнёс Накахара, стараясь разрядить атмосферу. — Я положил поменьше сахара. Дазай медленно жевал, его взгляд смягчился. На мгновение Чуе показалось, что уголки его губ дрогнули в намёке на настоящую улыбку. — Будь ты девчонкой, — пережёвывая сказал Осаму, и в его голосе появились знакомые насмешливые нотки, — Из тебя вышла бы неплохая жена. — Сочту за комплимент, шпала, — парировал Чуя, чувствуя странное облегчение от того, что их привычная перепалка возвращается. Это было хорошим знаком — значит, Дазай постепенно выходит из своего мрачного состояния. Воздух в комнате, казалось, стал немного легче. Чуя заметил, как плечи Дазая чуть расслабились, а в глазах появился проблеск того Осаму, которого он знал — саркастичного, раздражающего, но живого. — Но больше я не буду, — он скрестил руки на груди, демонстративно отворачиваясь от еды. — Не лезет. — Ну и ладно, — Накахара вздохнул, отставляя тарелку в сторону. Он заметил, что Дазай всё-таки съел большую часть омлета, и это уже было победой. — Кстати, по поводу конспектов. Можешь пока оставить их у себя, вернёшь, как получится. Накахара знал, что это был просто предлог — на самом деле ему не нужны были эти конспекты, он просто хотел дать Дазаю повод связаться с ним позже, чтобы можно было проверить, как он. — Очень любезно с твоей стороны, — парень опять лёг в постель, слегка пихнув Накахару ногой. Его худая лодыжка на мгновение коснулась бедра Чуи, и это прикосновение почему-то показалось неожиданно интимным. — А если не верну? В его голосе мелькнула привычная провокация, но за ней Чуя услышал другой вопрос: «А что, если я не смогу их вернуть? Что, если меня не будет?» — А если не вернёшь, то я тебя сам прикончу, — Чуя старался говорить легко, но его глаза внимательно следили за реакцией Дазая. — Там слишком много важного материала. — Тогда ты исполнишь мою давнюю мечту, — он развёл руками, и в этом жесте было что-то настолько безнадёжное, что у Чуи защемило сердце. Накахара почувствовал внезапный прилив гнева — не на Дазая, а на весь мир, который довёл этого умного, талантливого парня до такого состояния. На себя — за то, что не замечал раньше, насколько серьёзным было его состояние. — Идиот, — Чуя вздохнул, вкладывая в это слово гораздо больше эмоций, чем хотел показать. — Ладно, я пойду. Он поднялся, чувствуя странную неловкость. Казалось неправильным оставлять Дазая одного, но и оставаться дольше тоже было нельзя — это нарушило бы хрупкое равновесие их странных отношений. — Быстро ты. Я думал, что ты тут навеки поселился, — отозвался Осаму, и в его голосе звучала странная смесь облегчения и разочарования. — Я не был бы этому удивлён. Ведь ты, оказывается, наглая рыжая мор… — Заботливый товарищ, вообще-то, — перебил Накахара, направляясь к выходу. Солнце уже почти село, и комната постепенно погружалась в сумерки. Силуэт Дазая на кровати казался хрупким и одиноким. — И я напишу позже. Только попробуй не ответить. Это прозвучало как угроза, но оба понимали, что на самом деле это было обещание — обещание, что Чуя не оставит его одного, даже если физически уйдёт из дома. — Хорошо, мамочка, — с наигранной весёлостью отозвался Дазай, но в его глазах мелькнула благодарность. — Мамочка? — парень вопросительно изогнул бровь, стараясь поддержать их привычный шутливо-язвительный тон. — Ну да, — кивнул головой Дазай, и на его лице появилась тень его обычной усмешки. — Не «папочкой» же мне тебя называть. — Катись к чёрту, а, — Накахара вышел, показывая средний палец, но его губы невольно растянулись в улыбке, которую Дазай уже не мог видеть. Спускаясь по лестнице, Чуя почувствовал странное облегчение. Дазай был всё ещё далёк от нормального состояния, но что-то в его взгляде изменилось. Как будто сквозь толщу воды, в которой он тонул, пробился тонкий луч солнца. Этого было недостаточно, чтобы спасти его, но достаточно, чтобы напомнить — поверхность существует, и можно попытаться всплыть. Осаму облегчённо выдохнул. Наконец-то он остался один. Не то чтобы ему мешало присутствие Накахары… Просто в таком состоянии ему никого не хочется видеть рядом (хотя, стоит признать, что он предпочёл бы чьё-нибудь другое общество. Наверное). Комната казалась странно пустой теперь, когда в ней не было Чуи с его громким голосом и яркими волосами. Дазай вдохнул аромат, оставшийся после приготовленной еды, — тёплый, домашний запах, который не появлялся в этом доме уже давно. Но Дазай понимает, что так нельзя. Когда он остаётся один, его чаще посещают тяжёлые мысли. Они накатывают волнами, затягивая в тёмную пучину, из которой всё труднее выбраться. Кто знает, может он испробовал бы сегодня очередной способ суицида, если бы Чуя-его-не-звали-а-он-всё-равно-припёрся Накахара не ввалился к нему домой и не отвлёк немного. Осаму бросил взгляд на таблетки, стоявшие на тумбе. Маленькая баночка — такая обыденная, и в то же время такая значимая. В какой-то момент ему захотелось их просто выбросить, смыть в унитаз, чтобы избавиться от этого напоминания о его сломленности. Но вместо этого он открыл баночку и достал одну таблетку. Покрутил немного в пальцах, рассматривая её в последних лучах заходящего солнца, после чего положил в рот и проглотил. Может, Накахара и прав. В любом случае, ему ведь и правда не хуже от них. Просто подольше поспит. Он сделал глоток чая, который принёс парень. Он уже начал остывать, но сейчас Осаму не придавал этому значения. Тепло жидкости разлилось по его телу, немного согревая изнутри. Дазай посмотрел на свой телефон. Может быть, стоит действительно ответить, когда Чуя напишет? Эта мысль не вызвала обычного раздражения. Вместо этого он почувствовал странное облегчение при мысли о том, что кто-то будет ждать его ответа, что кому-то не всё равно, жив он или нет. Он прикрыл глаза, чувствуя, как лекарство начинает действовать, погружая его в сонное оцепенение. Но впервые за долгое время это не было попыткой сбежать от реальности. Это было просто желание отдохнуть, зная, что завтра он проснётся, и кто-то будет ждать от него сообщения.

***

Сразу из дома Дазая, Чуя поехал в кофейню. Прохладный вечерний воздух немного прояснил его мысли, но образ Дазая — бледного, с потухшими глазами, сидящего в полутёмной комнате — не отпускал его. Чуя всегда считал себя проницательным, но каким-то образом упустил все признаки. Или, может быть, просто не хотел видеть? Кофейня была его убежищем — маленькое заведение с приглушённым светом и джазовой музыкой. Обычно шум и суета кофейни помогали ему отвлечься от проблем, но сегодня даже здесь его мысли возвращались к Дазаю. Как назло, было много народа, среди которых, в добавок ко всему, постоянная посетительница, которая мелкими глотками пила свой латте и о чём-то болтала. Девушка с русыми волосами, собранными в небрежный пучок, и большими очками в модной оправе. Она приходила почти каждый вечер, заказывала один и тот же напиток и пыталась завязать разговор с Чуей. Накахара и раньше не особо внимательно её слушал, а сегодня ему было явно не до её разговоров. Он автоматически выполнял заказы, протирал стойку, улыбался клиентам, но его мысли были далеко. Он абсолютно не слушал. Изредка отвечал что-то, наверняка невпопад, кивал в нужных местах, но совершенно не улавливал сути. — ...и я сказала ей, что это совершенно неприемлемо, правда? — голос посетительницы пробился сквозь его мысли, и Чуя машинально кивнул, протирая и без того чистую чашку. Свет в кофейне был приглушённым, создавая атмосферу интимности и уюта. Джаз, звучащий из динамиков, наполнял помещение мягкими, обволакивающими звуками. В обычный день Чуя наслаждался бы этой атмосферой, но сегодня всё казалось каким-то тусклым и далёким. Когда посетителей стало немного поменьше, он достал мобильник и нашёл нужный контакт, быстро напечатал: Коротышка (19:24): недоумок, ты принял таблетки? Он перечитал сообщение несколько раз, прежде чем отправить. Не слишком ли оно грубое? Но другой тон мог бы насторожить Дазая. Их отношения всегда строились на взаимных подколках и оскорблениях — это был их способ общения, и менять его сейчас было бы странно. Ответа не было довольно долго, и Чуя нервно крутил телефон в руках. Минуты тянулись мучительно медленно. Он поймал себя на том, что проверяет экран каждые несколько секунд. Что, если Дазай решил всё-таки... Нет, он не мог даже мысленно закончить эту фразу. — Всё в порядке? — голос постоянной посетительницы вырвал его из тревожных мыслей. — Ты сегодня какой-то рассеянный. Чуя моргнул, возвращаясь в реальность. Девушка смотрела на него с легким беспокойством, обхватив руками чашку с латте. — Просто устал, — отмахнулся Чуя, стараясь улыбнуться. Улыбка вышла натянутой, но девушка, кажется, не заметила фальши. Или просто сделала вид. Он протёр и без того чистую стойку, пытаясь сосредоточиться на работе. Телефон завибрировал, вызвав неожиданно сильное облегчение. Накахара бросил быстрый взгляд на экран. Шпала (19:48) : принял Всего одно слово, но Чуя почувствовал, как узел в груди немного ослаб. Он оперся о стойку, незаметно выдохнув, и начал печатать ответ, постукивая пальцами быстрее обычного. Коротышка (19:48) : долго же ты отвечал Ответ пришел почти сразу, будто Дазай держал телефон в руках, ожидая сообщения. Шпала (19:49) : переживаешь, что ли? Мило Я спал От этих таблеток чертовски клонит в сон, знаешь ли Даже сейчас Чуя фыркнул, представив, как этот высокий придурок с вечной ленивой усмешкой, наверняка сейчас лежит, завернувшись в одеяло, как в кокон, с растрёпанными волосами и покрасневшими глазами. Такой беззащитный и раздражающий одновременно. В груди кольнуло что-то, похожее на беспокойство, но Накахара быстро задавил это чувство. Коротышка (19:50) : тогда спи, в чём проблема? Его пальцы на несколько секунд зависли над экраном, словно хотели добавить что-то ещё, но в итоге он просто отправил сообщение как есть. Ответа не было. Но да и хрен с ним. Главное, что с этим придурком всё в порядке. Ну… относительно? И Накахара теперь может спокойно вернуться к работе. Он убрал телефон в задний карман брюк, чувствуя странное облегчение. Словно сбросил тяжёлый рюкзак после долгого дня. Дурацкое чувство. Дурацкий Дазай с его дурацкими таблетками. И почему он вообще об этом беспокоится? Девушка за стойкой всё ещё говорила о чём-то, размахивая руками в такт своему рассказу. Её глаза оживленно блестели, а на губах играла лёгкая улыбка. Чуя мог бы поклясться, что минуту назад её не слушал, но теперь, когда сообщение от Дазая перестало терзать его мысли, он неожиданно уловил нить разговора. Что-то про коллегу, которая попала в неловкую ситуацию с главным редактором. Он оперся о стойку, наклоняясь чуть ближе к девушке, и улыбнулся — на этот раз искренне: — И что же она ответила? Девушка рассмеялась, отпивая глоток остывшего латте, и Чуя почувствовал, как напряжение последних часов начинает отступать. Возможно, этот вечер ещё можно спасти.