Adrenaline

Осаму лежал на кровати и залипал на потолок, пытаясь собраться с мыслями. Уже несколько часов. Однако мысли приходить на собрание не желали. Тонкая паутинка в углу комнаты колыхалась от легкого сквозняка, и он неотрывно следил за этим движением, словно гипнотизируя себя. Белая краска на потолке местами отслоилась, образуя причудливые узоры — один из них напоминал Осаму силуэт рыбы. Сколько раз он смотрел на этот потолок в бессонные ночи? Сотни? Тысячи? Он перекатился на живот и уткнулся лицом в нагретую подушку, издав уставший стон. Что вообще происходит с его жизнью? И эта странная реакция Чуи. А что если… да нет. Бред какой-то. Накахара всегда окружен какими-то девицами. И Осаму не замечал, чтобы тот интересовался парнями. Ну и что, что Накахара так о нём заботится? Они ведь друзья, это вполне нормально. Да? Дазай закрыл глаза и вздохнул. Перед внутренним взором снова возникла сцена с балкона. Чуя, его пронзительный взгляд, движение навстречу, и... Осаму почувствовал, как к щекам снова приливает кровь, а сердце начинает биться чаще. — О чём я вообще, чёрт возьми, думаю? — пробормотал он устало, переворачиваясь на спину и закрывая лицо предплечьем. После того, как они вышли из автомобиля и направились к кофейне, Чуя больше не поднимал эту тему. Осаму — тем более. Они обсуждали предстоящие гонки, учёбу, последние фильмы — что угодно, лишь бы не вспоминать то, что произошло. Будто ничего и не было. Но было. И теперь Осаму не мог выбросить это из головы. Я ведь не гей. Он вспомнил опять чужие губы на своих и то, как сильно колотилось у него тогда сердце. Чуя пах сигаретами, кофе и едва уловимым ароматом одеколона. Может совсем немного гей? Осаму повернул голову и посмотрел на фотографию, стоящую на прикроватной тумбочке. На ней он и Миюки, его якобы девушка. Красивая, милая, совершенно обычная Миюки. Пустое место. В то время как Чуя был... другим. Ярким. Настоящим. Осаму привык всё контролировать, быть выше чувств и эмоций, но рядом с Накахарой всё шло наперекосяк. За окном начинался дождь. Крупные капли ударялись о стекло, создавая уютный, убаюкивающий ритм. Дазай наблюдал, как дождевые дорожки извивались по оконному стеклу, сливались друг с другом, образуя новые узоры. Небо затянуло тёмными тучами, и в комнате становилось всё темнее, но он не включал свет. Полумрак соответствовал его настроению. В дверь комнаты мягко постучали. Дверь медленно открылась, впуская полоску света из коридора. — Не спишь ещё? — женщина прошла в комнату, щёлкнула выключателем. Мягкий свет настольной лампы разлился по комнате, отбрасывая причудливые тени на стены. — Как видишь, — Осаму усмехнулся и выпрямился, поправляя подушку за спиной. В свете лампы он заметил, что Этсуко одета в домашнее кимоно нежно-голубого цвета с вышитыми на нём журавлями. Её волосы были распущены и мягкими волнами спадали на плечи. — У тебя всё хорошо? — Этсуко села рядом, обеспокоенно заглядывая в, озабоченное чем-то, лицо сына, — Что-то случилось? Он никогда не мог ничего скрыть от матери — она всегда читала его как открытую книгу. Возможно, поэтому он старался проводить дома как можно меньше времени, особенно когда ему было что скрывать. — Да ничего, — отмахнулся парень, пытаясь придать голосу беззаботный тон, — Всё нормально. — Уверен? — Этсуко слегка наклонила голову, продолжая изучать сына. Её тонкие пальцы машинально поправили прядь его непослушных волос. — Угу, — Осаму отвёл взгляд, фокусируясь на дождевых каплях, стекающих по стеклу. За окном пронеслась машина, на мгновение озарив комнату светом фар. — Ладно, можешь не говорить, — протянула женщина, а потом изобразила на лице некое подобие обиды, — В последнее время совсем ничем со мной не делишься. В её голосе звучала не настоящая обида, а скорее попытка разрядить обстановку. Этсуко всегда была чуткой, но никогда не давила. Она умела ждать, когда Осаму сам будет готов открыться. — Мааам, — Дазай закатил глаза, но уголки его губ слегка приподнялись, — Мне двадцать лет. Это нормально. — Но мы давно не говорили по душам, — она легонько толкнула его плечом, — Помнишь, как в детстве ты рассказывал мне обо всём? О своих приключениях, друзьях, мечтах... Осаму помнил. Тогда всё было проще. Тогда ему не приходилось разбираться в сложных чувствах и запутанных отношениях. Тогда самой большой его проблемой было то, что мороженое таяло слишком быстро. — Если ты настаиваешь, — Осаму пожал плечами. Помолчав немного, произнёс, — У меня появилась девушка. — Она с твоего института? — заинтересованно спросила Этсуко, и в её глазах зажглись искорки любопытства. — Да, мы вместе учимся. Накагава Миюки. — И какая она? Не хочешь нас познакомить? — Этсуко заправила прядь волос за ухо, выглядя одновременно заинтересованной и взволнованной. Для неё эта новость была настоящей радостью. — Она милая, весёлая и… обычная. Как и любой человек, — Осаму пожал плечами, — Рановато. Не то что Чуя. Чуя совсем не обычный. Мобильник завибрировал, избавляя Осаму от необходимости продолжать этот разговор. На экране высветилось сообщение. Коротышка (23:45) : ты знаешь, что я у тебя хочу узнать Осаму невольно улыбнулся. Хотя ему всё ещё очень сильно хотелось провалиться сквозь землю, когда он думал о последних событиях, но что-то тёплое разливалось в груди от этого простого сообщения. Накахара заботился о нём. По-настоящему заботился. Шпала (23:45) : я ведь так привыкну к таким проявлениям внимания Таблетки принял Пальцы зависли над экраном. Хотелось написать что-то ещё, что-то более личное, но Осаму не решился. Коротышка (23:46) : это плохо? Шпала (23:46) : кто знает — Извини, мам, — Осаму заблокировал телефон и отбросил в сторону, хотя больше всего ему хотелось продолжить эту переписку. — Девушка? — хитро сощурившись, спросила женщина. В уголках её глаз появились мелкие морщинки — следы множества улыбок, которые она дарила миру за свою жизнь. — Нет, Чуя, — ответил он и, заметив вопрос в глазах матери, пояснил, — Новенький наш. Я тебе говорил уже. Он приехал из Токио и ещё очень круто водит, участвует в гонках. Осаму сам не заметил, как его голос изменился, когда он произнёс имя Чуи — стал мягче, теплее. Этсуко, однако, заметила, но ничего не сказала, только улыбнулась шире. — Ах, точно, — Этсуко улыбнулась, положив руку на плечо сына, — Что-то важное? Может, отвлекаю? Осаму слегка повёл плечами, но не сбросил руку матери. Дождь за окном усилился, превратившись в настоящий ливень. Капли барабанили по крыше, создавая успокаивающий шум. — Да нет. Просто Накахара знает, про… моё состояние, так что, кажется, считает своим долгом напоминать мне о таблетках. — Вот как? Он хороший парень, видимо, — в её голосе слышалось облегчение. Кто-то ещё заботился о её сыне, когда она не могла быть рядом. — Немного надоедливый. Но разбирается в музыке и бывает неплохим собеседником, — и, немного помолчав, добавил, — иногда. Когда не выводит меня из себя. Когда не заставляет чувствовать то, чего я не должен чувствовать. — Вижу, вы сдружились, — Этсуко провела рукой по его волосам, как делала, когда он был маленьким. — Ага, сдружились — Осаму почти физически ощущал, как начинает отчего-то краснеть, его щёки горели, и он надеялся, что в полумраке комнаты это не так заметно, — Ты извини, но я, наверное, спать буду ложиться, — оповестил он, чтобы поскорее закончить диалог, который начинает смущать и возвращает опять к прежним мыслям. На самом деле он не был уверен, что сможет сейчас уснуть. — Ладно, спокойной ночи, — Этсуко поднялась с кровати, и, склонившись, оставила лёгкий поцелуй на лбу сына. От неё пахло лавандой и яблочным пирогом, который она, должно быть, пекла вечером. — Спокойной ночи, — парень улыбнулся краешкамм губ, чувствуя себя снова маленьким мальчиком. — И всё-таки, — уже не обращаясь к сыну, а размышляя в слух, произнесла женщина, — знакомая какая фамилия… Накахара, — она вышла, прикрывая за собой дверь. Дазай повалился на кровать, глядя в потолок. Странное чувство охватило его — смесь тревоги и предвкушения. Что-то должно было произойти, что-то важное. Он чувствовал это всем своим существом. За окном гроза набирала силу. Раскаты грома перекатывались над Йокогамой, освещая небо вспышками молний. Осаму следил за игрой света и тени на стенах своей комнаты, прислушиваясь к шуму дождя и удаляющимся шагам матери. И действительно, вопреки ожиданиям, скоро начал проваливаться в сон. Последняя мысль перед тем, как сознание окончательно затуманилось, была о Чуе. О его взгляде, о его голосе, о его губах...

***

На утро Осаму проснулся от будильника и чувствовал себя на удивление хорошо. Он даже не ощущал привычной усталости. Солнечные лучи проникали сквозь неплотно задёрнутые шторы, образуя золотистые дорожки на полу. После вчерашней грозы воздух был свежим и чистым. Где-то за окном щебетали птицы. Он потянулся, чувствуя, как хрустят суставы, и случайно нащупал рукой телефон, который валялся на кровати. Видимо, забыл ночью его убрать. И как только не уронил на пол, пока спал? Разблокировал. Как и ожидалось, у него уже было новое сообщение, хотя Осаму совершенно не слышал, когда оно пришло. Коротышка (5:45) : утра. Не забудь принять таблетки Осаму сначала закатил глаза, но затем улыбнулся и напечатал ответ: Шпала (6:01) : утречка. Не забуду Он сел на краю кровати, глядя на экран телефона. Не удержавшись, пролистал их вчерашнюю переписку. Они обсуждали какой-то фильм, который Чуя ему рекомендовал посмотреть. Никаких намёков на случившееся между ними. Ни слова о поцелуе. Будто этого и не было. Может, так даже лучше? Притвориться, что ничего не произошло, продолжать общаться как раньше? Но сможет ли Осаму делать вид, что всё по-прежнему, когда внутри него всё перевернулось? Парень потянулся, поднялся с постели, быстро влез в брюки и рубашку, немного повозившись с галстуком. С тумбы взял небольшую баночку, которая за последние дни начала заметно пустеть. Открутил крышку и достал одну таблетку, забросив себе в рот, и направился к выходу. На кухне уже суетилась Этсуко, готовя завтрак. Запах свежесваренного кофе и жареного тоста наполнял помещение. На столе уже стояла тарелка с нарезанными фруктами и миска с рисом. — Доброе утро, — поприветствовала она сына, не оборачиваясь, — Выспался? — Доброе, — Осаму сел за стол, наливая себе кофе, — Как ни странно, да. — Это хорошо, — она поставила перед ним тарелку с жареным яйцом и беконом, — Позавтракай нормально, а то опять убежишь голодный. Осаму хотел было сказать, что не голоден, но желудок предательски заурчал, выдавая его. Он взялся за палочки и принялся за еду. — Сегодня приедет твой отец, — сказала Этсуко, садясь напротив с чашкой чая, — Он сказал, что заедет к нам. Осаму кивнул, продолжая жевать. — И ещё, — продолжила Этсуко, поправляя прядь волос, — я вспомнила, почему фамилия твоего друга показалась мне знакомой. Накахара — это же та самая семья, которая владеет сетью отелей? Твой отец упоминал их, кажется, они сотрудничают. Не уверена точно. Осаму замер с палочками в воздухе. Он ничего не знал о семье Чуи, они никогда не обсуждали это. Накахара только говорил, что переехал из Токио по семейным обстоятельствам, но в подробности не вдавался. — Возможно, — ответил он, пожимая плечами, — Не знаю, мы не обсуждали его семью. Этсуко кивнула, не настаивая на продолжении разговора. Она допила свой чай и поднялась. — Мне пора на работу. Не опаздывай в институт. Она поцеловала сына в макушку и вышла из кухни. Через несколько минут хлопнула входная дверь. Осаму остался один. Он задумчиво помешивал ложкой остывший кофе, размышляя о словах матери. Если Чуя действительно из той семьи Накахара, о которой говорила Этсуко, то он, должно быть, очень богат. Почему же тогда он участвует в подпольных гонках? Зачем рисковать, когда у тебя есть всё? Вопросы множились в голове Осаму, но ответов на них не было. Он вздохнул, допил кофе и пошёл собираться в институт.

***

— Как же нудно, — протянул Осаму, вздыхая. Пара подходила к концу, но сидеть на ней уже было совсем невозможно. Лектор, пожилой мужчина с густыми седыми бровями, монотонно бубнил что-то, периодически стирая пот со лба большим клетчатым платком. Аудитория была полупустой — многие не выдержали испытания и сбежали после перерыва. Те, кто остался, либо откровенно спали, уткнувшись в сложенные на партах руки, либо бездумно листали ленты социальных сетей в своих телефонах, стараясь делать это незаметно. — Согласен, — отозвался Накахара, который устало втыкал в доску, стараясь слушать лекцию и вникать в неё, но с каждой минутой делать это становилось всё труднее. Их сенсей взял больничный, так что ему на замену прислали другого, целью которого, кажется, было измучить бедных студентов до ужаса нудной лекцией. Чуя сидел, выпрямив спину, и даже делал какие-то пометки в тетради, но по его напряжённому взгляду и слегка нахмуренным бровям было видно, что информация с трудом укладывается в голове. Вообще-то, Чуя был довольно усидчивым и слушал преподавателей всегда внимательно, даже самых скучных. Но у всех иногда бывают дни, когда не хочется слишком напрягать извилины. — Ещё немного и я усну, — пробормотал Дазай, веки его уже и правда смыкались, — Забудусь вечным сном. — Придурок, — фыркнул Накахара, легонько толкая его локтем, — Всё не так плохо. До конца всего-то, — он посмотрел время на мобильнике, — Десять минут. Осаму украдкой разглядывал профиль Чуи. Солнечный свет, проникающий через большие окна аудитории, золотил его волосы, придавая им медный оттенок. Длинные ресницы отбрасывали тени на скулы. Осаму поймал себя на мысли, что Накахара невероятно красив, и тут же мысленно одёрнул себя. Нельзя так думать о друге. — На скучной лекции — это целая вечность, — жалобно отозвался Дазай, отводя взгляд и делая вид, что сосредоточен на своих конспектах. Осаму тяжко вздохнул и опустил голову на парту, уже не слушая преподавателя. Он чуть повернулся вбок и краем глаза поглядывал на Накахару. Так, чтобы было незаметно. Чуя сидел, подперев подбородок рукой и забавно хмурился, пытаясь уловить суть рассказываемого. Но, видимо, ему это не особо удавалось. Наверняка прослушал большую часть. За окном пролетела стая голубей, отвлекая внимание Осаму. Он проследил за ними взглядом, пока они не скрылись за соседним зданием. Небо сегодня было удивительно чистым после вчерашней грозы — ярко-голубое, без единого облачка. Такое же голубое, как глаза Чуи... Осаму тряхнул головой, отгоняя непрошеные мысли. Нужно сосредоточиться на учёбе, а не думать о Накахаре.

***

Наконец-то подошло время перерыва. Почти все студенты встрепенулись, словно воскреснув из мёртвых, начали подниматься из-за парт, собираться группами. В аудитории сразу стало шумно: кто-то обсуждал планы на выходные, кто-то жаловался на количество заданий, а кто-то просто радовался возможности размять затёкшие конечности. — Не хочешь покурить? — спросил Осаму, тоже поднимаясь со своего места и потягиваясь. Футболка слегка задралась, обнажая полоску кожи на животе, и Осаму заметил, как Чуя быстро отвёл взгляд. — Пошли, — Чуя пожал плечами, собирая свои вещи. Вообще-то он мало курит, точнее, почти никогда. Но почему бы и нет? Тошиюки уже успел куда-то улизнуть вместе с Аяме, так что пошли вдвоём. По коридорам шли молча и эта тишина давила на Осаму, но заговаривать сейчас не хотелось. Он чувствовал странное напряжение между ними, невидимую нить, которая то натягивалась, то ослабевала. Мимо проходили другие студенты, некоторые здоровались с ними, некоторые просто кивали в знак приветствия. Осаму замечал, как многие девушки бросали заинтересованные взгляды на Чую. Это почему-то вызывало раздражение. Парни вышли из здания института и скрылись в безлюдном месте — небольшом закутке между главным корпусом и библиотекой, куда редко кто заглядывал. Здесь росло несколько деревьев, создававших приятную тень, и стояла старая, почерневшая от времени скамейка, на которую они и уселись. Накахара достал пачку сигарет и достал из неё одну. Прикурил, сложив ладони лодочкой, чтобы защитить пламя от лёгкого ветерка. Осаму последовал его примеру. Накахаре это шло. То есть, вредные привычки не особо-то красят людей, но… Дазай внимательно смотрит на зажатую между тонких изящных пальцев сигарету. Не отводит взгляда, когда Накахара свободной рукой поправляет рыжую прядь, падающую на лицо. Тяжело сглатывает, когда Чуя подносит сигарету к обветрившимся губам и делает глубокую затяжку. Дым поднимался вверх тонкой струйкой, растворяясь в воздухе. Они сидели так близко, что Осаму мог почувствовать тепло, исходящее от тела Чуи. Их колени почти соприкасались. — Знаешь, ты выглядишь как первоклашка с сигаретой, — весело выдаёт Дазай, пытаясь разрядить обстановку и отвлечься от странных мыслей. Накахара давится дымом. — Кретин, — произносит он, едва откашлявшись, и бросает на Осаму возмущённый взгляд. Его щёки слегка покраснели от кашля, делая его ещё более привлекательным. — Нет, ну правда, — продолжает Осаму, пока Чуя затягивается второй раз, — Ужасно выглядит, смотреть больно. — Ну так, а ты не смотри, — отвечает Накахара, выдыхая дым в лицо собеседнику, — Кто тебе виноват, что сам глаз не сводишь? Дазай хотел что-то ответить, какую-то колкость, но в итоге сам закашлялся от дыма. Ветер, внезапно сменивший направление, словно решил подыграть Чуе, загоняя сигаретный дым прямо в лицо Осаму. Место было относительно безлюдным — большинство предпочитало дымить у центрального входа, несмотря на запреты администрации. Но Дазай всегда избегал скоплений людей, а Чуя... что ж, Чуя, сам того не понимая, следовал за ним. — И вообще, сам бы поменьше курил, мумия, — с ноткой веселья ответил Чуя, радуясь, что карма пришла к этой многоэтажке так скоро, — Тебе вредно. Ветер трепал его рыжие волосы, собранные в небольшой хвост. Несколько прядей выбились и теперь обрамляли его лицо, придавая ему какой-то хулиганский, но при этом безумно привлекательный вид. На нём была черная водолазка, подчеркивающая стройную фигуру, и тёмно-синие джинсы. Вопреки строгому дресс-коду института, он умудрялся выглядеть одновременно и стильно, и вызывающе. Серебряное кольцо на среднем пальце блеснуло, когда Чуя снова поднёс сигарету к губам. — Вредно постоянно ЗОЖ соблюдать, ещё больше в петлю тянет, — отмахнулся парень, — И с чего ты взял, что я на тебя смотрю постоянно? Дазай произнёс это слишком быстро, слишком защищаясь, и тут же мысленно выругался. Последнее время он часто ловил себя на том, что наблюдает за Накахарой — за тем, как тот делает заметки на лекциях, сосредоточенно хмуря брови; как задумчиво вертит в руках карандаш, когда размышляет над сложным вопросом; как его глаза загораются азартом во время споров. Эти наблюдения начинали его беспокоить. Особенно учитывая, что Чуя, похоже, заметил его интерес. — Вообще, я пошутил, — пожал плечами. Хотя он и правда часто в последнее время ловил на себе взгляды Осаму, — Но судя по тому, как ты занервничал — попал прямо в цель, а? Уголки губ Чуи чуть приподнялись в самодовольной улыбке. Он не собирался отступать, ему нравилось наблюдать, как Дазай, обычно такой невозмутимый и ироничный, теряет свою безупречную маску самоконтроля. — Всегда знал, что от гномов одни неприятности, — недовольно проворчал Дазай, толком не понимая, чем вызвано недовольство: Чуей, которого нелёгкая принесла в Йокогаму или на себя за то, что так глупо себя выдаёт. Он откинулся на спинку скамейки, пытаясь вернуть себе равновесие — не физическое, а эмоциональное. Откуда вообще взялся этот Накахара? Ещё в начале семестра его не было, а потом он вдруг появился — перевёлся из какого-то токийского вуза — и с тех пор стал постоянной занозой в заднице Дазая. Раздражающей, непредсказуемой и, что хуже всего, непозволительно интересной. — От тебя, шпала, их не меньше. Чуя метко парировал, как делал это всегда. Дазаю пришлось признать — в словесных перепалках Накахара был достойным противником. Пожалуй, единственным, кто мог соответствовать его собственному острому языку. Это было... освежающе. Большинство людей либо обижались на его колкости, либо не понимали иронии. Чуя же всегда отвечал — быстро, остро, без обид, но с вызовом. — Возможно. — Не «возможно», а так и есть, — отозвался Накахара, слегка кивнув в подтверждение своих слов. Ветер усилился, заставляя их обоих слегка поёжиться. Небо затягивали тучи — похоже, собирался дождь. Вдали послышался раскат грома. Дазай почувствовал странное напряжение между ними — не то, которое обычно сопровождало их перепалки, а что-то иное, более глубокое и неоднозначное. — Ладно, — Осаму медленно выдохнул дым, — Мы оба проблемные, идёт? — Но ты сильнее, — Чуя слегка сощурился. В его голубых глазах было что-то неуловимое — то ли вызов, то ли признание. Дазай поймал себя на мысли, что мог бы смотреть в эти глаза часами, пытаясь разгадать, что скрывается за этой лазурной глубиной. Накахара был как головоломка, которую невозможно решить — и это неимоверно привлекало Осаму. Осаму фыркнул, но промолчал. Признавать правоту Чуи было бы слишком опасно. Не для его репутации — с ней он давно распрощался — а для него самого. Для тех стен, которые он так тщательно выстраивал вокруг себя годами. Чуя, казалось, видел сквозь них, и это пугало. — Какая там следующая пара? — Немного помолчав, спросил он, намеренно меняя тему. — Теория и практика перевода. Накахара принял эту смену направления разговора без возражений. Возможно, он тоже почувствовал, что они приближаются к чему-то, к чему ни один из них не был готов. — А хотелось бы уже свалить домой. Дазай посмотрел на часы — до конца занятий оставалось ещё два часа. Обычно это время тянулось бесконечно, но в последние недели, проведённые в спорах с Чуей, оно стало пролетать незаметно. — Пошли, — сделав тоже самое, вяло ответил Осаму. Накахара уже медленно направился ко входу в институт, оставив собеседника немного позади. Дазай немного помедлил, смотря ему вслед. Его взгляд задержался на широких плечах Чуи, на том, как уверенно тот двигался, как будто полностью осознавая свою силу и привлекательность. Несмотря на небольшой рост, в Накахаре чувствовалась какая-то внутренняя мощь, которая заставляла окружающих смотреть на него с уважением, а иногда и с опаской. Осаму сглотнул, ощущая странное тепло в груди. Это было не похоже на что-либо, что он испытывал раньше — ни к девушкам, с которыми встречался от скуки, ни к друзьям, если таковых вообще можно было найти в его окружении. Это было что-то новое, непонятное и от того пугающее. Дазай легко нагнал Чую, и они вместе вошли в здание института. Ладно, Осаму, может ты и правда на небольшой процент гей. Эта мысль пронеслась в его голове, заставив на мгновение замереть. Не то чтобы он никогда не думал об этом раньше. Были моменты — случайные взгляды, мимолётные прикосновения, странные сны, которые он старательно забывал по утрам. — Ты идёшь или там корни пустил? — голос Чуи вырвал его из размышлений. Накахара стоял в нескольких шагах впереди, нетерпеливо постукивая ногой по полу. Яркий свет из окон коридора создавал вокруг его фигуры что-то вроде ореола, подчёркивая огненно-рыжий цвет волос. — Иду, иду, — Дазай махнул рукой и последовал за ним. Впереди их ждала лекция по теории перевода, но Осаму уже знал, что не услышит ни слова из того, что будет говорить преподаватель. Его мысли будут заняты совсем другим — человеком, идущим рядом с ним, человеком, который непостижимым образом пробрался сквозь все его защитные механизмы. По дороге в аудиторию они проходили мимо доски объявлений, где висело приглашение на весенний фестиваль в кампусе. Чуя остановился, разглядывая яркий плакат. — Пойдёшь? — спросил он неожиданно, кивая на объявление. — На этот детский сад? — Дазай скептически изогнул бровь. — Вряд ли. — Да ладно тебе, — Чуя пожал плечами. — Там будет саке, музыка, фейерверки. Что ещё нужно для счастья? — Одного саке маловато для счастья. — А что бы тебя сделало счастливым, Дазай Осаму? — в голосе Чуи прозвучала неожиданная серьёзность. Осаму замер, не готовый к такому вопросу. Что могло сделать его счастливым? Он давно перестал задумываться об этом, принимая свою апатию как данность. — Не знаю, — честно ответил он. — А тебя? Чуя задумался, поджав губы. — Свобода, наверное. Делать то, что хочу, быть с тем, с кем хочу, не оглядываясь на чужие ожидания. В его словах чувствовалась какая-то глубокая тоска, как будто он говорил о чём-то недостижимом. Дазай вдруг понял, что почти ничего не знает о прошлом Накахары, о причинах его перевода в их институт, о его жизни за пределами учёбы. — И с кем ты хочешь быть? — слова вырвались прежде, чем Осаму успел подумать. Чуя посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, от которого у Дазая пересохло в горле. — С тем, кто поймёт, — наконец произнёс он тихо. — Идём, опоздаем. Он развернулся и быстрым шагом направился к аудитории, оставляя Дазая стоять с бьющимся где-то в горле сердцем и ощущением, что только что произошло что-то важное, что-то, что изменит их обоих.