Adrenaline

Осеннее утро выдалось на удивление ясным — небо сияло глубокой синевой, без единого облачка, а солнце мягко золотило опавшие листья, которые ковром устилали тротуары и парковые дорожки. Лёгкий ветерок иногда срывал ещё держащиеся листья с веток, и они, кружась в причудливом танце, медленно опускались на землю. Воздух был наполнен особой осенней свежестью — прохладный, но не холодный, с лёгким ароматом опавшей листвы и отдалённым запахом дыма. Чуя выехал из своей квартиры раньше обычного, тщательно закрыв дверь и проверив её дважды — привычка, от которой он никак не мог избавиться. Его автомобиль был недавно вымыт, и капли утренней росы блестели на чёрном капоте. Накахара улыбнулся, поправляя зеркало заднего вида — сегодня был особенный день. Осаму вчера закончил повесть, над которой работал, и они договорились отпраздновать это завтраком вместе перед занятиями. Воспоминание о вчерашнем телефонном разговоре заставило его улыбнуться ещё шире. Голос Дазая звучал так гордо и одновременно по-детски радостно, что Чуя не мог не заразиться его энтузиазмом. «Я всё-таки сделал это! Приезжай завтра утром, я приготовлю твои любимые блинчики с клубничным джемом. Обещаю не сжечь кухню… на этот раз», — Дазай смеялся, и этот смех был настолько заразительным, что Чуя не мог не рассмеяться вместе с ним, вспоминая их прошлую попытку совместной готовки, когда пожарная сигнализация сработала дважды за один вечер. Устроившись поудобнее за рулём, Накахара включил двигатель, наслаждаясь его ровным, мягким звуком. Утренний трафик был не слишком плотным — он выехал достаточно рано, чтобы избежать основного потока машин. Лучи восходящего солнца пробивались сквозь высокие здания, создавая на дороге причудливые тени и блики. Чуя включил радио, и салон наполнился мелодичной музыкой — одной из тех песен, которые они с Осаму часто слушали вместе. Накахара автоматически начал напевать под знакомый мотив, постукивая пальцами по рулю в такт. Жизнь казалась удивительно правильной, словно все кусочки пазла наконец встали на свои места. У него была работа, которая ему нравилась; учёба в университете шла успешно, и профессора не раз отмечали его работы; впереди было столько планов, столько возможностей… И был Осаму. Особенно Осаму. Всё то время, что они провели вместе — сначала как случайные знакомые, потом как друзья, и теперь как пара — каждый день только укреплял его уверенность в том, что они нашли друг друга не случайно. Они были такими разными — он сам импульсивный, вспыльчивый, а Дазай задумчивый, часто витающий в облаках. Но каким-то образом эти различия не разделяли их, а дополняли, создавая удивительное равновесие. Рутина, которой он когда-то так боялся, с Осаму превратилась в нечто уютное и тёплое — их собственный маленький мир, где было хорошо просто быть вместе. Светофор на перекрёстке загорелся зелёным, и Чуя плавно тронулся с места, выезжая на широкую улицу с двумя полосами движения в каждую сторону. Утренний свет заливал дорогу, делая её почти золотистой. Впереди виднелся поворот, после которого дорога шла между высокими зданиями, а затем был короткий участок, где дорога сужалась из-за ремонтных работ, которые велись уже вторую неделю. Накахара автоматически сбросил скорость, приближаясь к повороту, как делал всегда на этом участке дороги. Он уже представлял, как через пятнадцать минут будет парковаться возле дома Осаму, как, возможно, застанет Дазая всё ещё в процессе приготовления завтрака, с растрёпанными волосами и в том нелепом фартуке, который Чуя подарил ему на день рождения. Ослепительный блеск солнца на металле привлёк его внимание, и Накахара инстинктивно напрягся, его руки крепче сжали руль. Ещё до того, как он осознал опасность разумом, его тело уже реагировало на неё. Огромный грузовик вылетел из-за поворота на полной скорости, явно не справляясь с управлением. Массивные колёса визжали по асфальту, оставляя чёрные следы, когда водитель отчаянно пытался вернуть контроль над машиной. В какой-то момент прицеп занесло, и он пошёл юзом, полностью перекрывая встречные полосы. Время словно замедлилось, растягивая секунды в минуты. Чуя, опытный водитель, привыкший быстро реагировать, инстинктивно нажал на тормоз и резко вывернул руль, пытаясь уйти от столкновения. Его машина начала смещаться к обочине, шины скрипели по асфальту, но расстояние было слишком маленьким, а скорость грузовика — слишком высокой. В эти растянутые мгновения сознание Накахары работало с невероятной ясностью. Он видел каждую деталь — как солнечный свет отражается от хромированного бампера грузовика, как песчинки асфальта летят из-под его колёс, как испуганное лицо водителя за лобовым стеклом искажается в беззвучном крике. Где-то на краю сознания промелькнула мысль о том, что он не успеет, что избежать столкновения невозможно, но тело продолжало бороться, руки выворачивали руль, ища хоть малейшую возможность уйти от удара. Последним, что увидел Накахара перед тем, как мир взорвался оглушительным грохотом и болью, был ослепительный блеск солнца на хромированном бампере грузовика и испуганное лицо водителя за лобовым стеклом. Их взгляды встретились на долю секунды — два человека, соединённые странной, трагической связью случайности и судьбы. Затем всё поглотила темнота.

***

Осаму напевал, стоя у плиты и аккуратно переворачивая блинчики, которые уже приобрели идеальный золотистый цвет. Он был одет в свободные домашние брюки и любимую футболку. Фартук с надписью «Литературный гений за работой», подаренный Накахарой, был повязан вокруг талии. Волосы Дазая были слегка растрёпаны после душа, а босые ноги бесшумно двигались по кухонному полу в такт музыке, доносящейся из небольшой колонки на подоконнике. На столе уже стояли джем — клубничный, любимый Чуей, и апельсиновый, который предпочитал сам Осаму; жидкий мёд в стеклянной баночке; свежесваренный кофе в старой, но любимой кофеварке; и нарезанные фрукты — яблоки, бананы и киви, уложенные на тарелке в виде смешной рожицы. Дазай особенно гордился этим последним штрихом — Чуя всегда закатывал глаза на такие его «детские выходки», но Осаму замечал тёплую улыбку, которую Накахара пытался скрыть. Он проверил время на часах, висящих на стене — 8:17. Чуя должен был приехать с минуты на минуту. Обычно он был пунктуален до смешного, и если говорил, что будет в 8:30, то в 8:29 уже стоял у двери. Эта черта характера всегда забавляла Дазая, который сам относился ко времени гораздо более свободно. Осаму улыбнулся своим мыслям, снимая очередной блинчик со сковороды и добавляя его к стопке на тарелке. Вчера он наконец закончил повесть, над которой работал несколько недель, часто засиживаясь до глубокой ночи. Это была история о двух людях, которые, казалось, никогда не должны были встретиться, но судьба снова и снова сводила их вместе, пока они не поняли, что созданы друг для друга. Он не говорил об этом Чуе, но многие черты главных героев были вдохновлены ими самими — их различиями, их спорами, их способностью находить общий язык даже в самых сложных ситуациях. Чувство выполненного долга было приятным, согревающим, как тёплый чай в холодный день. А перспектива разделить это маленькое достижение с Чуей делала утро особенно радостным. Накахара всегда был его первым читателем, его самым искренним критиком и самым преданным поклонником. Телефон зазвонил, нарушая уютную тишину кухни, и Осаму, не глядя на экран, взял трубку, ожидая услышать голос Накахары, сообщающий, что он уже около дома или застрял в пробке, как это уже бывало пару раз. — Алло? — бодро произнёс он, переворачивая очередной блинчик и наблюдая, как тесто аппетитно шипит на сковороде. — Это Дазай Осаму? — спросил незнакомый женский голос, и что-то в этой профессиональной, слегка отстранённой интонации заставило его замереть. Холодок пробежал по спине, и внезапно кухня, только что такая тёплая и уютная, показалась чужой и неприветливой — Да, это я, — ответил он, автоматически выключая плиту и отставляя сковороду в сторону. Его пальцы, только что уверенно державшие лопатку, теперь слегка дрожали. — Меня зовут Ишикава Мидори, я врач отделения интенсивной терапии городской больницы Йокогамы, — продолжил голос, и с каждым словом холод всё сильнее сковывал сердце Осаму. Где-то в глубине души он уже знал, о ком пойдёт речь, ещё до того, как врач произнесла следующие слова. — Вы указаны контактным лицом для Накахары Чуи. Дазай почувствовал, как земля уходит из-под ног. Комната словно начала вращаться вокруг него, и он вынужден был опереться о кухонный стол, чтобы не упасть. Он механически потянулся выключить плиту, хотя уже сделал это секунду назад, его рука дрожала так сильно, что он едва не уронил телефон. — Что случилось? — хрипло спросил он, хотя глубоко внутри уже знал, что ничего хорошего услышать не сможет. — Накахара-сан попал в автомобильную аварию примерно час назад, — голос доктора Ишикавы был профессионально сдержанным, но Осаму уловил в нём нотки сочувствия. — Он доставлен к нам с серьёзными травмами и сейчас находится в операционной. Бригада наших лучших хирургов работает с ним. Осаму закрыл глаза, пытаясь справиться с внезапной слабостью в ногах. Комната продолжала кружиться, даже когда он не видел её, а в ушах стоял странный шум, словно море билось о берег где-то рядом. — Насколько… насколько всё серьёзно? — спросил он, едва узнавая собственный голос. Он звучал отстранённо, словно принадлежал кому-то другому. Последовала короткая пауза, и это молчание сказало ему больше, чем любые слова. Дазай крепче сжал телефон, костяшки его пальцев побелели. — Состояние критическое, — наконец произнесла врач, и эти слова, такие простые и в то же время такие страшные, словно камнем легли на его сердце. — У него тяжёлая черепно-мозговая травма, внутреннее кровотечение, множественные переломы. Сейчас наши хирурги делают всё возможное, но я должна предупредить вас — ситуация очень серьёзная. Вы можете приехать в больницу? — Да, — автоматически ответил Дазай, не задумываясь. — Я выезжаю немедленно. — Главный корпус. Спросите отделение интенсивной терапии на третьем этаже. Я буду ждать вас там. — Спасибо, — Осаму не был уверен, за что благодарит — за информацию? За то, что ему сообщили? За то, что Чуя ещё жив? — Я… я буду как можно скорее.

***

Он не помнил, как закончил разговор, как выключил все приборы на кухне, как надел куртку поверх домашней одежды, как нашёл ключи от машины. Всё происходило словно в тумане, его тело двигалось на автопилоте, в то время как разум отказывался принимать реальность. Только выйдя из дома и заперев дверь, Осаму вдруг осознал, что на нём всё ещё надет фартук. Он снял его механическими движениями и бросил в сумку. Лишь оказавшись на улице он почувствовал, как реальность произошедшего наконец обрушивается на него всей своей тяжестью. Чуя. Авария. Критическое состояние. Внутреннее кровотечение. Эти слова эхом звучали в его голове, и с каждым повторением становились всё более реальными, всё более страшными. Выйдя на парковку, Дазай направился к своей машине, но, оказавшись за рулём, понял, что его трясёт так сильно, что он не может вставить ключ в замок зажигания. Его пальцы словно не слушались, а перед глазами всё плыло от непролитых слёз. «Успокойся», — приказал он себе, делая глубокий вдох. — «Ты нужен ему. Ты должен быть сильным. Чуя нуждается в тебе сейчас больше, чем когда-либо». Дазай сделал несколько глубоких вдохов, заставляя себя сконцентрироваться на дыхании, на ощущении воздуха, входящего в лёгкие и выходящего из них. Постепенно дрожь в руках стала меньше, и он смог завести машину. Но прежде чем выехать с парковки, он достал телефон и набрал номер Коё. Она должна знать. Она имеет право знать немедленно, даже если сейчас находится в другом часовом поясе, на другом конце света. Телефон звонил, а Осаму смотрел на приборную панель, где маленькая подвеска в виде книги, подаренная Чуей, качалась от движения машины. Сердце сжалось от мысли, что, возможно, это был последний подарок от Накахары, который он когда-либо получит. — Привет, Осаму, — голос Коё, прозвучавший после четвёртого гудка, был радостным и немного удивлённым. — Как дела? Чуя сказал, что вы празднуете окончание твоей книги. Поздравляю, кстати! — Коё, — перебил он, и что-то в его голосе заставило её мгновенно замолчать. Напряжённая тишина повисла на линии, и Дазай знал, что она уже чувствует, что произошло что-то страшное. — Чуя попал в аварию. Он в городской больнице Йокогамы. Состояние критическое. Он произнёс эти слова быстро, почти на одном дыхании, словно хотел поскорее избавиться от них, словно, чем быстрее он их скажет, тем менее реальными они будут. Тишина на другом конце казалась бесконечной. Дазай мог представить, как Коё, всегда такая собранная и уверенная, сейчас замерла, пытаясь осознать услышанное, как кровь отлила от её лица, как её рука сжала телефон с такой силой, что побелели костяшки пальцев. — Я вылетаю первым же рейсом, — наконец сказала она, и её голос звучал совершенно иначе — собранно, решительно, словно она мгновенно переключилась в режим действия. В этот момент Осаму понял, почему она так успешна в своей работе — её способность мгновенно мобилизоваться в кризисной ситуации была поразительной. — Ты уже едешь туда? — Да, — ответил он, выезжая с парковки. — Держись, Осаму, — в её голосе прозвучала теплота, — Я буду так быстро, как только смогу. Позвони, если будут новости, хорошо? Любые. — Конечно, — пообещал он. — Будь осторожна. Разговор закончился, и Дазай наконец смог полностью сконцентрироваться на дороге. Город вокруг казался странно обыденным, слишком нормальным — люди шли по своим делам, водители вели машины, светофоры меняли цвета. Как будто мир не знал, что для Осаму он только что остановился, замер в ужасающей неопределённости. Пока он ехал, в голове пульсировала только одна мысль, превратившаяся в отчаянную молитву: «Пожалуйста, пусть он будет жив. Пожалуйста, пусть он будет жив. Пожалуйста…»

***

Больница встретила его стерильной чистотой и запахом антисептика, таким резким, что он заставил Дазая на мгновение задержать дыхание. Длинные коридоры с ярким светом, люди в белых халатах, спешащие по своим делам, приглушённые голоса из-за дверей палат — всё это создавало особую атмосферу места, где каждый день боролись со смертью и болью, одерживая победы и терпя поражения. Осаму подошёл к стойке регистрации, назвал имя Чуи и был направлен в отделение интенсивной терапии на третьем этаже. Лифт, казалось, двигался невыносимо медленно, и Дазай поймал себя на том, что считает секунды, как будто это могло как-то ускорить время. Выйдя на третьем этаже, он увидел указатель с надписью «Отделение интенсивной терапии» и стрелкой вправо. Следуя указаниям, он оказался в просторном холле с несколькими дверями и стойкой медсестры. Там его встретила та самая доктор Ишикава, с которой он говорил по телефону — невысокая женщина средних лет с коротко остриженными волосами, уставшими, но внимательными глазами за прямоугольными очками и сдержанной манерой держаться. — Дазай-сан? — спросила она, подходя к нему. — Я доктор Ишикава. Мы говорили по телефону. — Да, — Осаму пожал протянутую руку, отмечая сильное, уверенное рукопожатие. — Как он? — Операция всё ещё продолжается, — сказала врач, жестом приглашая его следовать за ней. — Его состояние остаётся критическим, но стабильным. Мы делаем всё возможное, но вам нужно быть готовым — травмы очень серьёзные. Они вошли в небольшую комнату ожидания с несколькими креслами, автоматом с кофе и старыми журналами на низком столике. Окно выходило на парковку и часть парка за ней, где яркие осенние листья контрастировали с серым асфальтом и белыми стенами больницы. — Что произошло? — спросил Дазай, опускаясь в кресло напротив доктора Ишикавы. — По словам свидетелей и предварительному отчёту полиции, грузовик с прицепом потерял управление на повороте и выехал на встречную полосу, — ответила она, профессионально сдержанно, но с явным сочувствием в голосе. — Накахара-сан, судя по всему, пытался избежать столкновения, и это отчасти ему удалось — удар пришёлся не в лоб, а по касательной, в боковую часть автомобиля. Если бы не его манёвр, последствия могли быть ещё серьёзнее. Она помолчала, позволяя Осаму осознать сказанное, прежде чем продолжить: — Его машина была сильно повреждена. Пришлось использовать специальное оборудование, чтобы извлечь его. Бригада скорой помощи прибыла на место в течение семи минут после вызова, и его немедленно доставили к нам. Осаму сглотнул, пытаясь не представлять эту сцену слишком ярко — искорёженный металл, звук сирен, парамедики, работающие с изломанным телом Чуи… Тошнота подступила к горлу, и он на мгновение закрыл глаза, заставляя себя дышать глубоко и размеренно. — Когда я смогу его увидеть? — спросил он, когда почувствовал, что снова может говорить. — Как только закончится операция и его состояние стабилизируется достаточно, чтобы перевести его в палату интенсивной терапии, — ответила доктор Ишикава. — Но должна вас предупредить, Дазай-сан, — её голос стал ещё мягче, — есть высокая вероятность, что он впадёт в кому. Мозг получил сильный удар, и это защитная реакция организма. Если это произойдёт, мы не можем предсказать, как долго это продлится. Дазай молча кивнул. Слово «кома» висело в воздухе, тяжёлое и пугающее. Он знал, что люди иногда проводят в таком состоянии недели, месяцы, а порой даже годы. Или никогда не возвращаются. — Я останусь здесь, если вы не возражаете, — сказал он наконец. — Хочу быть рядом, когда будут новости. — Конечно, — доктор Ишикава поднялась. — Если вам что-то понадобится, медсестры на посту всегда помогут. Я вернусь, как только будет что-то известно.

***

Комната ожидания была почти пустой, только в углу дремал пожилой мужчина, скрюченный в неудобном пластиковом кресле, и медсестра изредка пробегала мимо, шурша бумагами. Запах антисептика висел в воздухе, смешиваясь с ароматом кофе из автомата в коридоре. Стерильные белые стены давили на Осаму, заставляя его ощущать себя ещё меньше и беспомощнее. Он опустился в кресло, механически отмечая потёртости на подлокотниках и бледно-голубую обивку с едва заметными пятнами. Его взгляд упал на собственные руки. Они всё ещё дрожали — мелкой, неконтролируемой дрожью, которая, казалось, шла изнутри. Время превратилось в бесконечную пытку. Минуты тянулись, словно часы, растягиваясь в бесконечность. Огромные настенные часы напротив тикали так громко, что этот звук отдавался в висках болезненной пульсацией. Осаму не мог сидеть спокойно. Адреналин и страх гнали его вперёд, заставляли двигаться. Он то и дело вскакивал, ходил из угла в угол, считая шаги, пытаясь отвлечься от мыслей. Медсёстры, проходя мимо, бросали на него сочувственные взгляды, но ничего не говорили. Он ловил эти взгляды и видел в них то, чего боялся больше всего — жалость. Так смотрят на тех, кто вот-вот потеряет кого-то близкого. От этого становилось только хуже, и внутри разрасталась пустота, такая огромная, что, казалось, она вот-вот поглотит его целиком. Одна из медсестёр, молодая девушка с усталыми глазами, всё же подошла к нему около полудня: — Вам бы поесть что-нибудь, — тихо сказала она. — На первом этаже есть кафетерий. — Спасибо, — механически ответил Осаму, но даже мысль о еде вызывала тошноту. Как он мог думать о еде, когда Чуя… — Операция может продлиться ещё несколько часов, — мягко продолжила медсестра, словно читая его мысли. — Вам нужны силы, чтобы поддерживать его потом. В её словах была логика, которую Дазай признавал разумом, но не сердцем. Тем не менее, он благодарно кивнул. Медсестра ободряюще улыбнулась и вернулась к своим обязанностям, оставив его наедине с тикающими часами и собственным страхом.

***

Спустя вечность — на самом деле прошло чуть больше трёх часов, хотя каждая минута растягивалась в бесконечность — в комнату ожидания вошёл высокий мужчина в хирургическом костюме. Зелёная ткань на груди была запятнана тёмными пятнами, маска была спущена на подбородок, открывая осунувшееся лицо с глубокими морщинами усталости. Тёмные круги под глазами говорили о долгой, изнурительной работе. Осаму замер, боясь пошевелиться, боясь спугнуть этот момент истины, который мог либо вернуть ему надежду, либо разрушить его мир окончательно. — Родственники Накахары Чуи? — спросил хирург, оглядывая комнату. Осаму вскочил так резко, что в глазах на мгновение потемнело. Сердце колотилось где-то в горле, мешая говорить. — Я его партнёр, — выдавил он, с трудом узнавая собственный голос — хриплый, надломленный. — Как он? Пожалуйста, скажите мне правду. Хирург внимательно посмотрел на него, и что-то человеческое, тёплое мелькнуло в его усталых глазах. Он жестом предложил Осаму сесть, но тот остался стоять, не в силах выносить ни секунды неизвестности больше. — Мы стабилизировали его состояние, — начал врач, и Дазай почувствовал, как первая волна облегчения накрывает его, лишь чтобы тут же смениться новой тревогой. Осаму опустился в кресло, — Остановили внутреннее кровотечение, зафиксировали переломы. Были серьёзные повреждения селезёнки, нам пришлось оперировать экстренно. Сейчас наибольшую тревогу вызывает черепно-мозговая травма. Он помолчал, словно подбирая слова помягче: — Как мы и опасались, пациент впал в кому. Сейчас его переводят в реанимацию. — Он… — Дазай запнулся, не в силах произнести самое страшное слово. Комната начала кружиться перед глазами, и он тяжело опустился в кресло, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Он выживет? — Мы сделали всё возможное, — мягко сказал хирург, опускаясь на кресло напротив. Теперь их глаза были на одном уровне, и Осаму видел в них не только профессиональное сочувствие, но и человеческое понимание. — Наши нейрохирурги провели все необходимые процедуры, чтобы снизить внутричерепное давление. Пациент молод, здоров, у него сильный организм — это даёт нам основания для осторожного оптимизма. Он положил руку на плечо Дазая: — Но я должен быть с вами честен. Травмы очень серьёзные. Теперь многое зависит от него самого и от времени. Нам остаётся только ждать и наблюдать за динамикой в ближайшие 48-72 часа. Это будет критический период. — Могу я его увидеть? — голос Осаму звучал словно издалека, как будто говорил кто-то другой. — Я должен быть рядом с ним. Он… он не любит больницы. Ему не понравится, если он очнётся один. «Если очнётся», — эта мысль прозвучала в голове как приговор, и Дазай зажмурился, пытаясь отогнать её. — Недолго, — кивнул врач, и в его взгляде мелькнуло понимание. Он видел таких как Осаму каждый день — людей, чей мир внезапно оказался на грани разрушения, людей, цепляющихся за малейшую надежду. — Следуйте за мной. Я лично провожу вас. По пути в реанимацию хирург, представившийся доктором Като, продолжал говорить — о медицинских процедурах, о системе работы отделения, о расписании посещений. Осаму пытался сосредоточиться, понимая, что эта информация важна, но слова словно проходили сквозь него, не задерживаясь в сознании. Образ Чуи — бледного, неподвижного, подключённого к аппаратам — заполнял всё его мысли, вытесняя всё остальное.

***

Реанимационная палата была наполнена звуками медицинского оборудования — ритмичным писком кардиомонитора, шипением аппарата искусственной вентиляции лёгких, тихим гудением инфузионных насосов, подающих лекарства через тонкие трубки. Яркий флуоресцентный свет безжалостно освещал каждый дюйм пространства, не оставляя места теням и тайнам. Здесь всё было направлено на одну цель — поддержание жизни, балансирующей на грани. Но Осаму не слышал ничего из этого, когда увидел Чую. Весь мир сузился до одной точки, до одного человека, лежащего неподвижно под белыми больничными простынями. Накахара лежал неподвижно, его лицо было бледным до синевы, с жёлтыми синяками, расплывающимися под глазами и на скулах, частично скрытым кислородной маской. Огненно-рыжие волосы, которые Осаму так любил перебирать пальцами, были частично сбриты, а голова забинтована. Левая рука была в гипсе от плеча до кисти, правая, испещрённая синяками, лежала поверх одеяла. К ней тянулись трубки от нескольких прозрачных пакетов с растворами, подвешенных на стойке рядом с кроватью. Он выглядел таким маленьким, таким хрупким среди всего этого оборудования, поддерживающего его жизнь. Грудь едва заметно поднималась и опускалась в такт работе аппарата, и это было единственным признаком того, что Чуя всё ещё был жив. Дазай медленно подошёл к кровати, боясь поверить, что это действительно Чуя — всегда такой живой, энергичный, полный силы, никогда не сидящий на месте, постоянно движущийся, говорящий, смеющийся. Этот контраст был настолько разительным, что казался почти нереальным, как дурной сон, из которого вот-вот можно проснуться. Осторожно, словно боясь причинить ещё больше боли, он коснулся неповреждённой руки Накахары. Кожа была прохладной, но живой. Он бережно взял ладонь Чуи в свою, стараясь не задеть капельницы и датчики. — Чуя, — прошептал он, наклоняясь ближе. — Я здесь. Я с тобой. Он вглядывался в знакомые черты лица, ища хоть какой-то отклик, хоть намёк на то, что где-то глубоко внутри Чуя слышит его. Но веки оставались неподвижными, а губы, обычно готовые то к улыбке, то к язвительному замечанию, были безжизненно приоткрыты, обнажая краешек пластиковой трубки, уходящей в горло. — Тебе нужно проснуться, слышишь? — продолжал Осаму, поглаживая руку Накахары. — У нас столько планов. Помнишь, мы собирались в октябре поехать в горы? Ты так хотел увидеть клёны в осенних красках. И ещё этот ресторан, про который ты читал — с настоящей итальянской пиццей. Ты же обещал затащить меня туда. Ответом была лишь тишина и размеренный писк мониторов. Где-то за спиной Дазая тихо переговаривались медсёстры, проверяя показания аппаратуры, но он почти не замечал их присутствия, полностью сосредоточившись на Чуе. — Я не уйду, — прошептал он, прижимая ладонь Накахары к своей щеке. — Я буду здесь, когда ты проснёшься. Обещаю. — Вам придётся уйти, — мягко сказала медсестра через несколько минут, осторожно касаясь его плеча. — Врачам нужно провести дополнительные процедуры, и вам стоит отдохнуть. Мы позовём вас, если будут изменения. Осаму кивнул и медленно выпустил руку Чуи, бережно укладывая её на кровать. Он наклонился и, не обращая внимания на присутствие медперсонала, легко коснулся губами лба Накахары, стараясь избегать ран и повязок. — Я вернусь, — прошептал он. — Борись, хорошо? Борись за нас. Он медленно вышел из палаты, чувствуя себя совершенно опустошённым, словно часть его души осталась там, рядом с неподвижным телом Чуи. В коридоре он прислонился к стене и закрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями, заставить себя функционировать, хотя всё внутри кричало, требуя вернуться к Чуе, не оставлять его одного среди чужих людей и холодных аппаратов.

***

Осаму сполз по стене, сидя прямо на холодном полу коридора. Мимо проходили врачи и медсёстры, но никто не останавливался, словно понимая, что ему нужно это пространство, это время, чтобы принять произошедшее. Всё произошло так быстро, так неожиданно. Ещё утром он готовил завтрак, насвистывая любимую песню Чуи. Планировал их день, думал о будущем... А теперь будущее превратилось в туманную неизвестность, где единственной определённостью была эта стерильная больница и неподвижное тело человека, которого он любил больше всего на свете. «Это моя вина», — внезапная мысль пронзила сознание Дазая, заставляя его сжаться в комок на холодном полу. — «Я попросил его приехать. Если бы не я, он бы не оказался на той дороге в то время». Рациональная часть его сознания понимала абсурдность утверждения о своей вине. Но горе и шок не подчинялись логике. Чувство вины обрушилось на него с такой силой, что он едва мог дышать. Каждый вдох давался с трудом, словно огромная тяжесть лежала на груди, и воздух просто не мог пробиться внутрь. — Эй, вам помочь? — рядом с ним присел молодой врач в синем халате, с озабоченным выражением лица. — Вы плохо выглядите. — Всё нормально, — автоматически ответил Осаму, хотя ничего нормального в его мире уже не было. — Просто нужна минутка. — Вы родственник пациента из реанимации? — врач кивнул в сторону двери, из которой вышел Дазай. — Да, — просто ответил он, не уточняя характер их отношений. — Мне очень жаль, — врач протянул ему небольшой бумажный стаканчик с водой, которую достал из кулера неподалёку. — Выпейте. И может быть, вам стоит пообщаться с кем-то из родных? В такие моменты не стоит оставаться одному. Осаму кивнул, благодарно принимая воду. Врач был прав — нужно было действовать, заставить себя функционировать, несмотря на боль и страх. Ради Чуи, который нуждался в нём сейчас больше, чем когда-либо.

***

Осаму не знал, сколько времени простоял там, в коридоре, пытаясь собрать себя по кускам. Время потеряло значение. Минуты и часы смешались, расплываясь в одно бесконечное пространство боли и неопределённости. Наконец он заставил себя вернуться в комнату ожидания, к своей сумке и куртке, оставленным там. Он достал телефон и открыл список контактов. Надо было сделать столько звонков, сообщить столько людям... Но пальцы замерли над экраном. Как произнести эти слова вслух? Как сказать «Чуя попал в аварию, он в коме, и никто не знает, проснётся ли он»? Но он позвонил: родителям Чуи, некоторым его друзьям из университета, начальнику в кофейне, где Накахара подрабатывал по вечерам, начальнику на автодроме... Собственным родителям, которые сразу сказали, что приедут поддержать его. Каждый раз он слышал в трубке одни и те же реакции — недоверие, шок, предложения помощи. Он механически отвечал, благодарил, обещал держать в курсе. Внутри же была только пустота и страх, такой сильный, что он казался физически ощутимым, словно ещё один орган в теле, пульсирующий болью с каждым ударом сердца. После последнего звонка Осаму почувствовал, как навалилась усталость. Эмоциональное истощение было почти физически ощутимым. Он прилёг на неудобный диванчик в комнате ожидания, положив руку под голову вместо подушки, и неожиданно для себя провалился в тяжёлый, беспокойный сон, полный образов Чуи, крови и скрежета металла.

***

Ближе к вечеру, когда Осаму уже перестал замечать течение времени, сидя в полузабытьи у постели Чуи, куда его снова пустили на короткое время, в комнату ожидания буквально влетела Коё. Её обычно безупречный вид сменился растрёпанными волосами, выбивающимися из небрежного пучка, помятой одеждой, наспех накинутой курткой и покрасневшими от слёз глазами. В руках у неё был небольшой рюкзак — видимо, она собиралась наспех, а из аэропорта сразу же направилась в больницу. Увидев Дазая, она замерла на мгновение, а затем бросилась к нему, преодолевая расстояние между ними в несколько быстрых шагов. На её лице отразились все те эмоции, которые Осаму пережил за этот день — страх, отчаяние, недоверие, боль. — Как он? — только и спросила она, крепко сжимая его руки своими. Её пальцы были ледяными, а в глазах застыл такой же страх, какой он видел в зеркале. — В коме, — тихо ответил Осаму, удивляясь, как спокойно звучит его голос. — Состояние стабильное, но критическое. Доктор Ишикава — его лечащий врач — говорит, что ближайшие дни будут решающими. Коё закрыла глаза, глубоко вдыхая, словно собирая всю свою силу. Она всегда была сильной — «сильнее, чем я», как часто говорил Чуя. Сейчас Дазай видел, как эта сила пытается пробиться сквозь ужас и горе, как она заставляет себя быть собранной, когда всё внутри кричит. — Я хочу его видеть, — сказала она, открывая глаза. В них была решимость, которая напомнила Осаму о Чуе. Эти двое были так похожи, несмотря на внешние различия. Одна кровь, одна стойкость, одна неукротимая воля. Дазай кивнул и повёл её к медсестринскому посту, где они получили разрешение на короткое посещение. Он знал, что обычно в реанимацию пускают только ближайших родственников, и был благодарен персоналу за то, что ему, не связанному с Чуей официальными узами, позволяли быть рядом. У двери палаты Коё на мгновение замешкалась, словно боясь того, что увидит внутри. Её рука, лежавшая на дверной ручке, дрожала, и Осаму увидел, как она сжала губы, пытаясь сдержать эмоции. Он мягко сжал её плечо, безмолвно давая понять, что понимает, что он рядом. Она благодарно взглянула на него. Вместе они вошли в тихую комнату, наполненную мерным гудением аппаратуры. Коё сдавленно вскрикнула, увидев брата, и поднесла руку ко рту, словно пытаясь задержать рвущийся наружу крик. Её плечи задрожали, и она впервые на памяти Осаму выглядела маленькой и уязвимой. — Чуя, — прошептала она, медленно подходя к кровати. — Чуя, малыш... Она осторожно коснулась его лица, избегая трубок и повязок, и слёзы беззвучно потекли по её щекам. Дазай видел, как она борется с собой, пытается быть сильной для Чуи, но горе было слишком огромным, слишком свежим. — Ты что творишь, а? — тихо сказала она, поглаживая щёку брата. — Так нас напугать. Только попробуй не проснуться, слышишь? Я тебе этого никогда не прощу. Она говорила с Чуей так, словно он мог ответить, словно это был их обычный разговор, полный подначек и показной строгости, за которой скрывалась глубокая нежность. — Он сильный, — тихо сказал Осаму, стоя рядом. — Он справится. Коё кивнула, не отрывая глаз от бледного лица брата: — Конечно, справится. Он же Накахара Чуя. Он слишком упрям, чтобы сдаться, — её голос дрогнул. — Он никогда не сдаётся, даже когда стоило бы. Помню, он сломал руку в старшей школе. Три дня ходил с этим переломом, потому что не хотел пропускать тренировки. Мама чуть с ума не сошла, когда узнала. В её голосе была такая уверенность, что Дазай на мгновение поверил ей всем сердцем. Но затем реальность снова навалилась тяжёлым грузом — неподвижное тело на больничной кровати, трубки, поддерживающие жизнь, неопределённость каждой следующей минуты. И чудовищная мысль, которую Осаму боялся даже произнести про себя: что иногда упрямства и силы воли недостаточно. Что иногда люди просто не просыпаются, как бы сильно их ни любили, как бы сильно они сами ни хотели жить. Когда их время вышло, и медсестра мягко попросила их покинуть палату, Коё решительно вытерла слёзы: — Я остаюсь в Йокогаме. Насколько потребуется. — Ты можешь остановиться у меня, — предложил Осаму. — Спасибо, — она слабо улыбнулась. — Я возьму номер в отеле рядом с больницей. Хочу быть как можно ближе. Дазай понимающе кивнул: — Я тоже никуда не уйду, — сказал он. — Буду спать в комнате ожидания. Коё внимательно посмотрела на него, и впервые за всё время их встречи она увидела не только своё горе, но и его боль. Её взгляд смягчился, и она крепко обняла его, позволяя на мгновение разделить их общее горе, их общий страх.

***

Они вернулись в комнату ожидания, и Коё наконец задала вопрос, который, видимо, мучил её с самого начала: — Что произошло? Как это случилось? Осаму провёл рукой по лицу, чувствуя, как болит голова от напряжения. Ему не хотелось возвращаться мыслями к аварии, но Коё заслуживала знать правду. Он рассказал ей то немногое, что знал из слов врача и полицейского отчёта. О том, как грузовик с отказавшими тормозами вылетел на перекрёсток, как Чуя, видимо, пытался уйти от столкновения, но не успел. О том, как его автомобиль смяло, словно консервную банку, и как спасатели вырезали его из искорёженного металла. — Грузовик потерял управление на повороте, — говорил он, стараясь держать голос ровным. — Отказали тормоза. Он пытался избежать столкновения, но не смог. Чуя тоже пытался уйти от удара, свидетели говорят, что, если бы не его реакция, всё могло быть ещё хуже. Он почти успел увернуться. — Это… — Коё запнулась, подбирая слова, и Осаму видел, как она борется с эмоциями, пытаясь осмыслить произошедшее. — Это просто нелепо. Такая случайность. Такая несправедливость. Она сжала кулаки, и в её глазах мелькнул гнев — не на конкретного человека, а на мир, на судьбу, на саму жизнь, которая могла быть такой жестокой и непредсказуемой. — Проклятье, почему именно он? — прошептала она. — Почему Чуя? В этом вопросе был весь ужас случившегося — его бессмысленность, его случайность. Если бы Чуя выехал на минуту раньше или позже, если бы поехал другим маршрутом... Тысячи «если бы», которые могли изменить всё. — Я виноват, — внезапно сказал Дазай, наконец произнося вслух мысль, которая терзала его весь день, которая грызла его изнутри, не давая дышать. — Я попросил его приехать утром. Если бы не я... — Замолчи, — резко прервала его Коё, и в её голосе прозвучала такая сталь, что Осаму замер на полуслове. — Не смей даже думать так. Это несчастный случай, Осаму. Авария. Никто не виноват — ни ты, ни водитель грузовика, ни Чуя. Просто… ужасное стечение обстоятельств. Она крепко сжала его руку, заставляя посмотреть ей в глаза: — Сейчас не время для самобичевания. Чуя нуждается в нас. В нашей силе, в нашей вере в него. Мы должны быть сильными ради него. Дазай молча кивнул, чувствуя, как слёзы жгут глаза. Он знал, что Коё права, рационально понимал это. Но избавиться от чувства вины было не так просто. Оно впилось в него, как отравленный крючок, и каждое движение, каждая мысль только глубже загоняла его в плоть. — Я всё время думаю, — тихо сказал он, глядя в пол, не в силах встретить взгляд Коё, — что если бы поехал к нему сам, или если бы мы договорились встретиться позже... Он замолчал, не в силах продолжить. В голове крутились десятки сценариев, где Чуя был бы сейчас здоров и цел, где они сидели бы в квартире, планируя ужин, смеясь над какой-нибудь глупостью, просто наслаждаясь присутствием друг друга. — А я думаю, что если бы не уехала в Европу, то могла бы быть с ним в то утро, — ответила Коё с горечью в голосе. — И что? Это не поможет Чуе. Не поможет нам. Осаму, послушай меня. Она повернулась к нему, заставляя посмотреть ей в глаза: — Мой брат любит тебя больше всего на свете. Я никогда не видела его таким счастливым, как в последние месяцы. Они... они изменили его. Сделали его цельным, настоящим. Что бы ни случилось дальше, ты должен знать — ты лучшее, что было в его жизни. В её голосе не было ни тени сомнения, ни капли неискренности. И от этой уверенности что-то надломилось внутри Осаму. Все стены, которые он выстроил за день, чтобы держаться, чтобы функционировать, вдруг рухнули под тяжестью этих слов. Он закрыл лицо руками, и плечи его задрожали от беззвучных рыданий. Всё напряжение дня, весь страх и боль, все невысказанные слова и невыплаканные слёзы наконец прорвались наружу. Они рвались из груди с такой силой, что казалось, разорвут его изнутри. Коё молча обняла его, крепко прижимая к себе, позволяя выплакаться. Она гладила его по спине, как маленького ребёнка, и шептала что-то успокаивающее, что-то, что Осаму даже не мог разобрать сквозь шум в ушах. Но сам факт её присутствия, её понимания, её непоколебимой силы действовал лучше любых слов. Они сидели так долго, поддерживая друг друга в самый тёмный момент их жизней, объединённые любовью к человеку, который сейчас боролся за свою жизнь в нескольких метрах от них. Два самых близких Чуе человека, такие разные, но связанные теперь общим горем и общей надеждой.

***

Следующие дни слились для Осаму в бесконечную череду часов в больничных коридорах, коротких визитов в палату Чуи, разговоров с врачами и ожидания. Бесконечного, мучительного ожидания. Каждое утро начиналось одинаково — с вопроса «Есть изменения?» и с ответа «Состояние стабильное». Это слово — «стабильное» — стало для Дазая и благословением, и проклятием. С одной стороны, оно означало, что Чуе не стало хуже. С другой — что ему не стало лучше. Состояние Накахары оставалось стабильно тяжёлым. Внутричерепное давление постепенно снижалось, что давало врачам осторожную надежду, но сознание не возвращалось. Доктор Ишикава, миниатюрная женщина с усталыми глазами и успокаивающим голосом, ежедневно осматривала Чую, проверяла показания приборов, и говорила осторожно, избегая как излишнего оптимизма, так и явного пессимизма. — Нет ухудшений — это уже хорошо, — повторяла она, глядя на Дазая и Коё с профессиональным состраданием. — Организм молодой, сильный. Он борется. Она не добавляла, но Осаму понимал и без слов — иногда этой борьбы недостаточно. Иногда даже самые сильные проигрывают. На второй день к кровати Чуи привезли специальное оборудование для стимуляции мозговой активности. Доктор Ишикава объяснила, что это может помочь предотвратить атрофию мышц и стимулировать нейронные связи. — Мы делаем всё возможное, — сказала она. — Но многое сейчас зависит от самого Чуи. Эта фраза стала ещё одним рефреном тех дней. «Мы делаем всё возможное». Как будто этого было достаточно. Как будто это могло вернуть Чую. Родители Дазая приехали немного позже Коё. Этсуко молча обняла Осаму, и в этом объятии было больше поддержки, чем могли бы дать любые слова. Он почувствовал, как напряжение немного отпускает в материнских руках, словно она забирала часть его боли себе. Хироаки, высокий мужчина с седеющими висками, сейчас выглядел непривычно мягким, уязвимым. Он крепко пожал руку Коё, которую видел всего пару раз до этого, но к которой уже относился с глубоким уважением. — Мы здесь, чтобы помочь, — просто сказал он, и в этой простоте была сила, в которой так нуждались и Осаму, и Коё. — Чем угодно. Они не говорили много о Чуе, не расспрашивали о подробностях, не пытались утешить пустыми словами. Они просто были рядом — готовили еду, следили, чтобы Осаму и Коё отдыхали, взяли на себя общение с администрацией больницы и страховой компанией. Делали всё то, о чём сами Дазай и Коё сейчас не могли думать, полностью поглощённые своим беспокойством.

***

Они организовали своеобразное дежурство, чтобы кто-то всегда был в больнице, рядом с Чуей. Коё и Осаму проводили там большую часть времени, иногда засыпая прямо в креслах комнаты ожидания. Этсуко приносила им еду, заставляла хотя бы немного поспать, следила, чтобы они не забывали о собственных потребностях. — Вы не поможете ему, если сами свалитесь, — мягко, но настойчиво говорила она. — Чуе нужны ваши силы, а не ваше истощение. В ней была та же практичная забота, которую Осаму всегда замечал в Коё. Женщины, привыкшие заботиться о других, даже в самые трудные времена. На третий день Дазай заметил, что в палату Чуи приходит пожилая санитарка. Она проверяла капельницы, поправляла подушку, протирала лицо Накахары влажной тканью, разговаривая с ним тихо и спокойно, словно он мог её слышать. — Как вы сегодня, молодой человек? — спрашивала она, осторожно проводя тканью по его лбу. — День сегодня хороший, солнечный. Врачи говорят, что вы молодец, держитесь отлично. Осаму наблюдал за ней с порога, не решаясь войти и прервать эту одностороннюю беседу. В её действиях было столько заботы, столько достоинства, что у него сжималось сердце. Позже он узнал её имя — Сато-сан. Она работала в больнице уже сорок лет и, как сказала одна из медсестёр, была настоящей легендой отделения. «Она разговаривает со всеми пациентами в коме, — сказала медсестра. — Говорит, что они всё слышат, просто не могут ответить. И знаете что? Многие, кто потом приходит в себя, подтверждают, что помнят её голос». После этого Осаму и сам начал больше говорить с Чуей во время своих визитов. Он рассказывал о погоде, о новостях от друзей, читал вслух отрывки из книг, которые Накахара любил, или которые они собирались прочитать вместе. Коё тоже разговаривала с братом — обычно более строгим тоном, но за этой строгостью скрывалась такая нежность, что сердце Дазая сжималось от боли за них обоих. — Ты только глянь, что я нашла, — говорила она, показывая старую фотографию, где они с Чуей были детьми. — Помнишь этот день? Ты тогда упал с велосипеда и разбил коленку, но не заплакал. Сказал, что настоящие мужчины не плачут. А потом рыдал всю ночь, когда думал, что никто не видит, потому что тебе было больно. Ты всегда был таким — пытался казаться сильнее, чем чувствовал себя на самом деле. Она гладила его по руке, тщательно избегая капельниц: — Но сейчас тебе не нужно притворяться сильным, слышишь? Тебе просто нужно вернуться к нам. Как сможешь, когда будешь готов.

***

На третий день в больнице появились родители Чуи. Они приехали из Токио сразу, как смогли организовать поездку. Осаму видел их всего второй раз в жизни. Акира Накахара, высокий, статный мужчина, сейчас казался постаревшим и осунувшимся, словно авария Чуи забрала часть его сил. Глаза, обычно холодные и проницательные, были покрасневшими, а под ними залегли глубокие тени. Саюри, миниатюрная женщина с изящными чертами лица, напоминавшими Коё, выглядела просто опустошённой. Её глаза были красными от слёз, а руки, сжимавшие маленькую сумочку, дрожали. Первая встреча была напряжённой. Коё бросилась обнимать родителей, и все трое на мгновение застыли в тесном объятии, связанные общим горем. Осаму стоял чуть в стороне, не зная, как вести себя. Акира долго смотрел на Дазая, когда наконец заметил его присутствие. В его взгляде Осаму прочёл смесь эмоций — удивление, вопрос, даже что-то похожее на подозрение. Но затем он просто кивнул, не говоря ни слова, словно принимая право Дазая быть здесь. Это немое признание значило для Осаму больше, чем любые слова. Саюри подошла к нему и тихо поблагодарила за то, что он был рядом с Чуей. Они вместе вошли в тихую комнату, и Осаму впервые увидел, как суровый Акира Накахара плачет, глядя на своего сына. На лице этого обычно сдержанного мужчины отразилась такая боль, что Дазай почувствовал, как его собственное сердце сжимается. Что-то сломалось в этом гордом человеке, какая-то стена рухнула. Акира осторожно взял руку Чуи, словно боясь причинить боль, и тихо заговорил с ним — извиняясь, умоляя вернуться, обещая, что всё будет по-другому. — Сынок, — шептал он, не скрывая слёз, — прости меня. Прости за все наши ссоры, за моё упрямство, за то, что я не всегда понимал тебя. Только вернись к нам, и всё будет иначе, обещаю. Саюри плакала тихо, поглаживая сына по голове, осторожно касаясь лба между бинтами. Она напевала что-то — детскую песенку, которую, вероятно, пела ему в детстве. В тот момент Дазай понял, что, несмотря на все конфликты и разногласия, эти люди действительно любили своего сына. И эта любовь сейчас объединяла их всех, таких разных людей, собравшихся у больничной койки. После посещения палаты они сидели в кафетерии больницы, пытаясь переварить увиденное, пытаясь найти слова утешения друг для друга. — Как это произошло? — спросил Акира, глядя на Дазая. В его голосе не было обвинения, только усталость и боль. Осаму снова рассказал всё, что знал об аварии, стараясь держаться фактов, не позволяя эмоциям прорваться сквозь тщательно выстроенную стену самообладания. Когда он закончил, наступила тишина, нарушаемая только звоном посуды в кафетерии и приглушёнными разговорами за соседними столиками. — Он ехал к тебе, — медленно произнёс Акира, и Дазай напрягся, ожидая упрёка. Акира долго смотрел на него, а затем просто кивнул и отвернулся, слишком погружённый в собственное горе, чтобы вести этот сложный разговор дальше.

***

Вечером, когда родители Чуи уехали в отель, чтобы немного отдохнуть перед возвращением в больницу утром, Осаму остался наедине с Накахарой. Коё тоже ушла — впервые за эти дни — чтобы принять душ и переодеться в гостинице неподалёку. Дазай сидел рядом с кроватью, держа безвольную руку Чуи в своей. Он массировал её осторожно, как показала ему медсестра, чтобы улучшить кровообращение. Кожа Накахары была тёплой — обнадёживающе тёплой, — и Осаму цеплялся за это ощущение, за этот признак жизни. За окном темнело, и в палате стало совсем тихо, только мерно пищали приборы, отсчитывая удары сердца. Медсестры на ночной смене заглядывали реже, давая ему эти драгоценные минуты уединения с Чуей. В полутьме Осаму вглядывался в лицо Накахары, пытаясь найти в нём признаки Чуи, которого он знал и любил. Под синяками и бинтами, за трубками и датчиками он всё ещё видел тонкие черты, упрямый подбородок, чуть вздёрнутый нос, который Чуя всегда морщил, когда был чем-то недоволен. Он всё ещё был там, внутри этого сломанного тела, и эта мысль давала силы продолжать верить, продолжать надеяться. — Ты должен вернуться, — тихо сказал Осаму, поглаживая руку Чуи. — Ты нужен нам всем. Мне, Коё, даже твоим родителям. Видел бы ты, как твой отец плакал сегодня... Он любит тебя, Чуя. Все мы любим. Он помолчал, собираясь с мыслями. Говорить было одновременно легко и невыносимо трудно. Слова лились свободно, но каждое из них отдавалось болью, потому что Чуя не отвечал, не улыбался, не злился, не реагировал никак. — Я знаю, что ты слышишь меня, — прошептал он, наклоняясь ближе. — Где-то глубоко внутри ты слышишь. И я буду говорить с тобой каждый день, пока ты не вернёшься. Я никуда не уйду, обещаю. Дазай наклонился ещё ниже, почти касаясь губами уха Чуи: — Я люблю тебя, — прошептал он так тихо, что даже аппараты, казалось, не могли уловить эти слова. — Пожалуйста, борись. Пожалуйста, вернись ко мне. За окном окончательно стемнело, и ночь окутала больницу. В коридорах стало тише, только изредка слышались шаги медсестёр. Осаму так и остался сидеть у кровати, держа руку Чуи и глядя на его бледное лицо, освещённое лишь тусклым светом мониторов. Где-то в глубине души он знал, что впереди будут ещё долгие дни ожидания. Что вопреки голливудским фильмам, люди не просыпаются от комы мгновенно, услышав признание в любви. Что реальность гораздо более сурова и непредсказуема. Он не знал, что принесёт завтрашний день. Не знал, услышит ли когда-нибудь снова голос Накахары, увидит ли улыбку в его глазах, почувствует ли его тепло, его объятия, его поцелуи. Но одно Дазай знал наверняка — что бы ни случилось, он останется рядом. До самого конца. Потому что когда любишь кого-то так сильно, как он любил Чую, другого выбора просто нет.