Наш уютный тихий дом

Гарри собирался с силами ради одного-единственного простого действия — обыкновенного вдоха. Но, сколько бы не пытался, всё никак не мог заставить воздух проникать через нос и протолкнуть его в дыхательные пути; казалось, проталкивать было попросту нечего. Воздуха не хватало. Гарри находился в вакууме. И вакуум этот выглядел как ничто. В одно решающее мгновение чернота показалась ему смутно напоминающей ледяную воду, которая вопреки законам физики вела себя слишком своевольно и оказалась плотной. А ещё — бархатисто-мягкой. Гарри вдыхает её вместо отсутствующего кислорода, чувствуя приближение постепенно охватывающей тело асфиксии. Плотная ледяная тьма попадает в лёгкие, наполняет их, принимает их форму, распространяется внутри, через кровь проникая в каждую клеточку. Гарри растворяется в ней. Дыхание полностью исчезает, и даже сердце за ненадобностью прекратило биение. На грани чистого, какого-то животного ужаса наступает рефлекторное пробуждение. Тело снова ощущается как прежде, а холодный пот впитывается в ткань одеяла, скатывается по шее и маленькой капелькой скользит по виску. Гарри жадно хватает настоящий, правильный воздух приоткрытым ртом и резко принимает сидячее положение. Некоторое время перед глазами всё ещё пляшут чернильные кляксы вперемешку с резкими вкраплениями плывущей во все стороны реальности. Пальцы судорожно цепляются за собравшуюся беспорядочными складками простынь по бокам до побеления костяшек. Подобного страха Гарри не испытывал уже давно, ещё с тех самых пор, как уехал из дома Дурслей. Бояться вот так, когда всё, что от тебя остаётся — комок пульсирующего ужаса, доводилось на прежнем месте жительства редко, но всё же доводилось. Сегодня этот страх однозначно вышел на новый уровень: во сне показалось, что ничего, кроме смерти, уже не будет. Причем показалось весьма правдоподобно и реалистично. Гарри поспешно вытирает ладонями влагу с лица, уничтожая последние следы отголосков на редкость плотно засевшей в мыслях картинки с чернотой. Постепенно и ненавязчиво, охватывая виски и лоб, голову начинает тревожить пока что лёгкая, давящая боль. Ощутив на себе чужое внимание, Гарри оборачивается, уже примерно догадываясь, кого увидит. Всё-таки он ждал наступления именно этого дня целое лето, целенаправленно донимая вечерами напролёт уставшего на работе Тома неизменно одной и той же предсказуемо-одинаковой просьбой (фактически — требованием) взять отпуск. И никакой, даже самый ошеломляющий до глубины существа ужасный ночной кошмар не заставит Гарри позабыть о том, что сегодня все его усилия наконец увенчались успехом. Кажется, прошла ровно вечность с тех самых пор, как Том вот так дожидался его утреннего пробуждения, сидя в кресле у противоположной от кровати стены и удобно облокотившись на спинку с вальяжно раскинутыми на подлокотники руками. В этот раз он внимательно наблюдал за Гарри, чуть подавшись вперёд. В его тёмных, непонятного цвета глазах застыло любопытство, показавшееся несколько необычным — Гарри ведь наверняка ещё метался какое-то время прежде, чем окончательно проснуться. Неужели Том просто спокойно наблюдал за тем, как его мучительно ломает вместо того, чтобы подойти и разбудить? «Да нет, — мысленно Гарри отвешивает самому себе крепкий подзатыльник, — Том бы так не сделал». Замечая редко появляющуюся на его лице улыбку, Гарри с облегчением выдыхает и валится обратно на спину, расслабленно раскидывая руки в стороны. Как ни крути, а утро явно начиналось позитивными нотами, да и впереди целый день обещает быть интересным и богатым на впечатления. Преимущественно — положительные. — Доброе утро, — Том оставляет кресло, чтобы удобно устроиться на краю постели и подобрать с пола упавшего медведя, всё ещё неизменно обитающего на кровати Гарри, положив его на подушку, — Плохой сон? Дыхание восстанавливалось постепенно, преодолевая остаточные впечатления сильного испуга. Острое желание скрыться от воспоминаний о тьме, затопляющей лёгкие обжигающе-ледяной водой, вынуждает Гарри свернуться в клубок и трусливо, как-то даже по-детски, накрыть себя одеялом с головой. Шрам на лбу распалило до такой степени, что глаза заслезились — он утыкается пылающим от боли лицом в простыню и яростно трётся об неё в надежде избавиться от предательской влаги как можно скорее и желательно незаметнее. Не хватало ещё Тому заметить его пусть и случайные, но всё же слёзы, которые Гарри должен был удачно и полностью перерасти. — Ужонок? — Том хватается за одеяло и с силой тянет в сторону, — Хватит заниматься ерундой. Многие вещи, которые можно было позволять себе в отношении Тома пару лет назад, теперь выглядели пережитком детской сентиментальности или яркой, как вспышка сверхновой, всепоглощающей благодарности. Незатухающие отголоски которой Гарри ощущает до сих пор и, наверное, будет ощущать на протяжении всей жизни, потому что эта самая феерическая благодарность благополучно отложилась где-то на уровне подсознания чем-то само-собой разумеющимся. Гарри с трудом отучился плакать на его глазах в моменты прощания перед длительным расставанием. Перестал при первой же возможности цепляться за рукава его чёрных, длинных мантий и сжимать ладони, когда волнительно или страшно. Приходить по ночам в чужую спальню с медведем в охапке, жалобно пробуждать тихим «можно я посплю здесь?» и забираться к нему под одеяло, со смесью облегчения и умиротворения чувствуя спиной обволакивающее тепло мерно вздымающейся и опадающей груди. Том, к слову, никогда не запрещал ему спать рядом, однако Гарри, в целом сообразив с определённого момента, что его безнаказанные вторжения в чужую постель по ночам должны бы вполне логично прекратиться, просто перестал потакать своим «хотелкам», начиная справляться с волнением и страхами самостоятельно. От некоторых вещей всё ещё предстояло отучиться: он до сих пор заваливает Тома массой просьб на самый разнообразный манер, но всегда с одинаковым подтекстом — проводить вместе как можно больше времени; или иногда наведывается в его кабинет, пока самого хозяина нет дома, и незатейливо сидеть в его кресле, рассматривая книги на столе рядом с аккуратно, даже педантично, рассортированными стопками документов с работы. И, наоборот, от некоторых вещей следовало бы отучиться самому Тому, который до сих пор иногда навещает его перед сном и неизменно тянется поправить одеяло, обязательно желая спокойной ночи. Воспоминания накатывают плотными волнами, окутывая мысли рябью мелькающих потускневших со временем картинок. Гарри, поддавшись порыву, подвигается поближе к Тому, высовывает руки из-под одеяла и обхватывает его за пояс. Укладывает голову на колени. — А это уже что-то новенькое, — Том застывает, заинтересованно хмыкнув. Боль в голове понемногу сошла на нет, и Гарри, почему-то желая удивить ещё больше, буквально выпрыгивает из-под одеяла, набрасывается на явно обескураженного Тома, не выдержав и громко рассмеявшись. От удивления он уже не может выдержать веса Гарри и валится спиной на кровать, машинально вцепившись в него и крепко прижимая к себе. Проходит ещё минут десять прежде, чем они полностью прекращают дурачливо бороться и громко смеяться. Постель оказалась полностью развороченной, подушки лежали на полу вместе с половиной одеяла, а на голове у Тома теперь царил такой же неуправляемый хаос, что и у Гарри. Громкий смех Тома — одна из самых правильных, пусть и далеко не типичных, вещей, которые только могут быть. — А теперь всё так же, как и раньше? — Гарри переворачивается на живот и комфортно устраивается на чужой пояснице. Находящееся под ним тело источало жар и восстанавливало сбившееся в шутливой схватке дыхание. Было бы гораздо хуже без поддержки в меноре прохлады на протяжении всего лета. — Ну, почти, — Том усмехается, как-то слишком подозрительно и довольно, прежде чем Гарри отчётливо слышит шлепок и вздрагивает, ощущая лёгкое покалывание на коже обнажённого бедра. Это, вообще-то, тоже что-то новенькое, — Раньше ты был полегче. Гарри оборачивается, прищурившись: — А что, у тебя с этим какие-то проблемы? — и мстительно ёрзает, получая внутреннее удовлетворение. Правда, следом тут же выхватывает ещё один шлепок, только теперь уже прицельно, по ягодицам, — Эй! А тебе не кажется, что тринадцатилетнего подростка по заднице шлёпать уже поздновато? — Не кажется, — улыбка исчезает с его лица, однако в глазах всё ещё поблескивают искорки веселья. — Том, а тебя когда-нибудь наказывали? Повисает вопросительная тишина. Гарри, сообразив, что без маленького разъясняющего вступления диалога не получится, вносит уточнение: — В Хогвартсе, я имел ввиду, — чтобы свободно видеть его лицо, приходится нехотя оставить в покое чужую поясницу и окопаться уже под боком, облокачиваясь на локти и поддерживая голову ладонями. — Нет. — А как же вы с Мародёрами?.. — Иногда мы, конечно, совершали глупости, но вся прелесть именно в том, чтобы не попасться. От удачно провёрнутого дела охватывало чувство безнаказанности. — То есть, ты просто не попадался? — сами по себе губы Гарри растягиваются в ехидной усмешке. Вспомнились те самые гневные письма, в которых Том с потрохами выдал Северуса с его любовью к жалобам на «чудачества» своего всё чаще «непутёвого» подопечного. Том узнавал от него о некоторых провалившихся делах, которые в идеале должны были оставаться «теневыми», однако что-то шло не так и они с треском проваливались как тайные, потому что были замечены Северусом. И даже если об этом не знал вообще никто, кроме разве что самого Гарри, персональный сталкер в лице слизеринского Ужаса Подземелий каким-то непостижимым образом умудрялся оказываться в подходящее время в подходящем месте. Вероятно, откровенно задолбавшемуся Северусу за весь последний год учёбы просто надоело его выгораживать перед Томом и самому глаза закрывать. Гарри же в оправдание может сказать лишь то, что основательно поумнел и теперь попадается гораздо реже. Только Тому, как оказалось, этого было недостаточно: — Мы вели себя осмотрительно. Думаю, я не был бы старостой, если бы не осторожность. Но это, дорогой Гарри, совсем не означает, что я одобряю твою глупую самодеятельность, даже если ты никому не попадаешься. — Но я же не влипаю в неприятности! Я всегда осторожен! — Ты рискуешь своей безопасностью. За мной в твоё время не следили. — Ты сам Северуса приставил. — Ты знаешь — я не о нём говорю, — Том ерошит его и без того лохматую шевелюру. — В школе… — Гарри терпит это пару секунд прежде, чем начать уворачиваться от руки, задержавшейся на его голове немного дольше обыкновенного, — Как директор к тебе относился? — Негативно. Кажется, я уже говорил об этом. — Да, я помню. Но, знаешь, у тебя не было в его присутствии желания сбежать? — Нет, конечно. Что за нелепица. Мерлин, единственное желание, которое появляется при виде директора Хогвартса — это избавиться от него. А в чём дело? — на лице Тома проступает хмурое непонимание. — Он вызывал меня к себе несколько раз. Гарри чувствует левым боком, как мышцы Тома напрягаются. В глазах, смотревших всего каких-то пару мгновений назад со спокойным интересом, застывает незнакомая, непонятная эмоция. От этого по спине бегут мурашки и внезапно хочется отодвинуться. — Ты не рассказывал мне об этом, — Гарри слишком хорошо выучил все до последнего оттенки голоса Тома и теперь уверен практически на сто процентов — раньше ему не доводилось улавливать в нём нотки настолько настоящей, незамутнённой злобы. Буквально заставляя себя расслабиться, Том уже спокойнее и мягче, обманчиво вкрадчиво, словно опасаясь напугать, интересуется: — Что он говорил тебе? Гарри, естественно, остаётся на месте. Не хватало ещё бояться его, того самого Тома, хорошего, заботливого взрослого, практически старшего брата (почему-то именно на эту роль он подходил гармоничнее остальных) и совсем не страшного. Даже во время споров или серьёзных ссор. — Хотел узнать. — О чём? — Об учёбе, друзьях. В целом — о жизни, наверное? Да я и не особо рассказывал. Нет уверенности в том, что он настолько плох, но… — Гарри пронимает крупная дрожь — отголоски тех самых неприятных, непонятных ощущений. Полностью тело успокаивается только после того, как тёплая, жёсткая рука Тома крепко сжимает его ладонь, готовую вот-вот стыдливо нырнуть под одеяло. — Расскажи мне. — От него не по себе. Не знаю, — теперь каждый раз при виде Дамблдора в Гарри просыпается смутная тревога, а в голове зажигается ярко алым «уйти, убежать, и как можно дальше». — Тебя никто не посмеет и пальцем тронуть. — Да он и не пытался. Ну, не важно, — Гарри благодарно сжимает его длинные, привычно прохладные пальцы в ответ, пользуясь подвернувшейся возможностью подержатся за руку. Очередная детская привычка, от которой он, казалось бы, давно избавился, но желание само по себе никуда не пропало, — Может, у меня паранойя. — Тогда бы я точно узнал об этом первым, — Том усмехается, — О, посмотри, кто пришёл. До сих пор не могу привыкнуть к его размерам. Киви внезапно обрушивается на кровать всем своим немаленьким весом со взрослого льва, от чего толстый мягкий матрас пружинит, легко подкидывая их всех. Гарри, улучшив момент, устраивается поперёк груди потерявшего бдительность Тома, и сообразительный, поумневший нунду понятливо перекидывается через его бёдра, вместе со своим хозяином практически намертво придавливая к постели. Том лениво отбрыкивался какое-то время, но быстро смирился и хмуро посмотрел на довольно улыбающегося Гарри: — Есть гораздо более гуманные способы лишить человека жизни. Если хотел моей смерти, мог бы просто воспользоваться Авадой, а не душить меня тушей этого чупакабры, — он обессиленно раскидывает руки в стороны, — и своей в том числе. Гарри смеётся, расслабленно болтая согнутыми в коленях ногами: — Ты не умрёшь. По крайней мере — не сразу. — О, вот, значит, как? Собираешься меня помучить? — Если совместный завтрак для тебя — пытка, то да. Ты угадал. — Тогда я весь твой, ужонок.

***

Найденный в запретной секции библиотеки Хогвартса томик сказок Барда Бидля оказался, что действительно удивительно, одной из самых старинных, вообще непонятно каким образом уцелевших книг из всех, которые когда-либо попадались Гарри (а ведь ему чего только не попадалось, на самом-то деле). Пролистав и неоднократно осмотрев её от обложки до самого последнего листочка, он открыл для себя кое-что любопытное — сами страницы, жёлтые, местами порванные или протёртые, выглядели едва заметно старше потрёпанной и выцветшей обложки. Древние охранные чары продержались неизвестно сколько лет и сохранили само содержание, но верхнюю часть, скорее всего, заменили. И далеко не факт, что оставили при этом прежние название с автором — с детской книжкой известных «Сказок Барда Бидля» находка Гарри хоть и имела в целом некие сходные черты, однако во многом, по большей части, именно отличалась. Причём так отличалась, что, казалось, сами сказки, которые теперь взрослые волшебники пересказывают своим детям перед сном, очень сильно упростили. Буквально вырвали с корнем всю суть. Точную дату появления записей установить он так и не смог, хоть на явно обновлённой обложке и было чётко выведено практически стёршимся золотистым «Йоркшир, пятнадцатого века». Руны даже для самих себя, и без того невероятно старинных, выглядели по-настоящему древними, медленно, трудно складываясь в слова и более-менее понятные осмысленные предложения. Гарри приходилось далеко не однажды наведываться в запретную секцию за самыми старыми полуразвалившимися рунными словарями, а некоторые искать и дома, упрямо перекапывая всю библиотеку менора. Даже у Гермионы возникали трудности, если он всё-таки решался спросить её совета (при этом лицо у подруги становилось удивлённым: видимо, она просто не знала, что может чего-то не понимать в рунической интерпретации). Но больше поражала не старость бумаги и древность рун, а содержание. Точнее — множество подробностей в истории, которую Гарри, казалось бы, выучить успел от и до. В книге была всего одна сказка, длинная и меньше всего напоминающая именно сказку в своём обыкновенном варианте. Скорее — историческую справку или часть биографии, с фамилиями, датами и жизненными подробностями. Поломав голову, Гарри выяснил, что на самом деле история в оригинале называется «Дары Смерти», и что фамилия тех самых небезызвестных братьев — Певерелл. Что они действительно жили когда-то на самом деле и повстречали совершенно случайно Госпожу, получив от неё три дара, но так и не сумев сохранить ни их, ни себя. За исключением единственного из братьев, самого младшего, Игнотуса. И что та самая Госпожа, благодаря которой акромантулы не тронули Гарри, на самом деле — сама Смерть. Гарри усиленно соображал на тему собственной принадлежности ко всей этой истории, однако в голову не приходило ничего путного. Далеко не каждый день тебе удаётся докопаться до чего-то подобного. Верить странной книге с доподлинно неизвестными автором и названием или нет — определить было, как ни крути, довольно-таки тяжело. Вдруг всё вычитанное окажется выдумкой? Очередным художественным произведением? Правдоподобным, подробным, но всё же? Не смотря на немалое количество свалившейся на голову информации (Гарри потратил на весь этот перевод долгие несколько месяцев), концовка, самые последние страницы, оказались вне досягаемости. В книге оставались вздыбленные клочки неаккуратно вырванного пергамента, что могло означать лишь одно — её далеко не просто так оставили пылиться в самом тёмном отделе запретной секции. Всё самое основное не тронуто, но страниц не было. Гарри понимал, что это явно неспроста. Но так же он понимал необходимость узнать обо всём до самого конца, полностью, хотя и не нашёл в школе других книг на эту тему. Последняя надежда возлагалась на библиотеку в меноре, однако не ту, что всегда доступна, а ту, что, предположительно, находится под землёй. За запечатанной дверью под выгравированной в камне надписью. Оставалось разобраться, как её открыть, и попробовать поискать уже там, где наверняка имеется настоящий кладезь ценных сведений о Смерти. Семья Тома специализируется на тёмных искусствах поколение за поколением: в подземельях обязательно найдётся всё, что так необходимо Гарри. Раньше он бы без колебаний рассказал обо всём Тому, но теперь желание докопаться до истины самостоятельно, осторожно подбирая ключик за ключиком, перевешивало чувство вины и пока что лёгкое ощущение некоторой неправильности. Том, узнав о его маленьком расследовании, может наперёд просчитать и его «коварный» план по вскрытию тайной двери и наверняка укрепит охранные заклинания на всех входах подземелья. Кроме того, у него своих проблем всегда хватает, он и без того усиленно заботится о Гарри, постоянно контролирует и ощутимо беспокоится. Если узнает про вылазки в запретную секцию и встречу Арагогом — всыпет по первое число, ужесточит контроль и превратит своими же благими намерениями заботу в навязчивую слежку с миллионами запретов. Гарри не готов к последствиям. Но сейчас, именно в это время, ему совершенно не хочется размышлять о «Дарах Смерти». Крона большого высокого дерева с толстым стволом, под которым он отдыхал, приятно облокотившись на спинку чуть покачивающейся подвесной скамьи, тихо шуршала мерно перемешивающимися тёмными силуэтами листьев. Солнце окончательно утонуло за чертой горизонта, оставляя за собой несколько тонких оранжево-фиолетовых полос на нижней линии плотных кучевых облаков. Медленно, один за другим, вспыхивали подвешенные на ветках других деревьев магические фонарики, погружая сад на заднем дворе менора в приятный таинственный полумрак. Ровно пять лет назад, практически минута в минуту, Гарри начал новую жизнь в этом доме, в этом мире, вместе с Томом и надеждой на хорошее, спокойное будущее. Где-то за спиной редко мелькала беззвучно рассекающая небо молния, и воздух постепенно наполнялся хорошо узнаваемым запахом озона — буквально в любой момент могла начаться гроза, но гости, собравшиеся гулять на улице до глубокой ночи, этого, казалось, не замечали. Длинный резной стол в центре выложенной серой плиткой просторной округлой площадки всё так же оставался заставленным праздничными вкусностями с уже наполовину съеденным тортом, из которого по-прежнему торчали символично нетронутые обыкновенные свечи «1» и «3». Сначала гости традиционно поужинали все вместе: стол легко вместил оба семейства Уизли с Малфоями, а так же Гермиону и припозднившегося, но всё равно пришедшего по настоянию Гарри Северуса. После ужина каждый нашёл себе наиболее интересного собеседника, и гости с естественной лёгкостью распределились по компаниям. Гарри, наговорившись как следует с Роном, Гермионой и Драко, решил оставить их ненадолго, отдохнуть от весёлого шума и привести с непривычки разбегающиеся мысли в порядок. В голове творился приятный бедлам из обрывков чужих поздравлений и ярких впечатлений. Праздновать свой собственный день рождения в кругу стольких небезразличных людей Гарри безусловно нравилось, но и обескураживало в некоторой степени. Идея принадлежала, что странно, Тому, и Гарри безоговорочно согласился, но ему самому бы ничего подобного уж точно в голову не пришло. С непривычки он легко выдохся — оказывается, длительное общение со столькими людьми одновременно бывает утомительным, даже если всё это — в твою же честь. Впрочем, слишком долго находиться в одиночестве имениннику не положено по определению: он покидает любимую лавочку, чтобы вернуться в гомонящий круг людей, успевших стать для него за всё это время если и не близкими (всё-таки, единственным по-настоящему близким человеком Гарри считал только Тома), то просто хорошими знакомыми и друзьями. В небе, где-то высоко над головой, с громким смехом на мётлах проносятся рыжеволосые близнецы, неожиданно затеявшие догонялки и ведущие себя максимально привычно — то есть навязываясь всем подряд своими детскими и глупыми, но иногда вполне забавными выходками. Эта неугомонная парочка умудрилась под шумок стащить со стола бутылку огневиски, предназначенную исключительно для взрослой части гостей, и теперь, значительно повысив градус, с наслаждением вытворяла всякую ерунду. Прямо на глазах Гарри Фред на ходу спрыгивает с метлы и несётся мимо стола, скрываясь где-то с другой стороны сада за плотным насаждением культурного кустарника. Джордж, повторяя то же самое, с воинственными выкриками мчится следом, инициативно размахивая какой-то веткой и наваливается на него сзади, резко сбивая с ног. Близнецы укатываются в высокую траву и на этом полностью пропадают из виду. Гарри, флегматично пожав плечами, возвращается за стол. Уизли всегда казались ему воистину удивительными людьми. Хорошо и уместно на празднике чувствовала себя даже Гермиона, далеко не сразу согласившаяся приехать, но Гарри, вопреки её демонстративному недовольству, неотступно добивался своего, повторяя сутками напролёт одно и то же: «Ингредиенты из личного шкафа Снейпа». В конце-концов неприступный слизеринский Серый Кардинал соблазнилась открывающимися перспективами и приняла приглашение. Гарри же просто хотелось, чтобы она тоже была рядом, вместе с Роном и Драко, ведь Гермиона так часто, много и за просто так помогала им всем. Да и было у него самого с подругой что-то внутренне схожее (Гарри, честно говоря, хотелось бы верить, что это эфемерное и неуловимое — не фирменное желание Гермионы экспериментировать с опасными заклинаниями и любопытства ради испытывать зелья на случайно попадающихся под руку одногруппниках). Возможно, они просто поделили дух экспериментаторства и стойкое недоверие к плохо знакомым людям. В общем, она не скучала. Удивительно, но в Джинни, с которой Гермиона проговорила практически весь вечер, пристроившись на соседнем стуле за столом, она обнаружила внимательного слушателя, в конечном итоге чуть ли не заглядывающего в рот с немым благоговением. Они не пересекались в прошлом учебном году, но сегодня общались так, словно нашли друг-друга. Словно встретились после долгих лет разлуки и теперь усиленно навёрстывали упущенное. Гарри опускается на свободное место рядом с Северусом, имеющим вид неприступного, сурового утёса в океане всеобщего веселья и громких увлечённых разговоров. Глаза то и дело сами по себе смотрели в сторону Тома, о чём-то тихо переговаривающимся с Люциусом. Не было слышно вообще ничего даже с невербально наложенным заклинанием усиления слуха: судя по всему, кто-то из них предусмотрительно установил полог неслышимости. Гарри раздосадованно поморщился. — Держи, — Северус неожиданно всовывает ему прямо в руки небольшой флакончик с рубиново-алой, чуть ли не светящейся густой субстанцией, — В подарок. Гарри, не смея оторвать восхищённого взгляда от воистину драгоценного подарка, не смог удержать счастливой улыбки: — Спасибо! Но, Сев, ты меня балуешь, — трудно не узнать эту редкую, бесценную жидкость. Кровь саламандры. Предвкушение быстро сменяется восторгом и наоборот — уж он-то обязательно найдёт ей достойное применение. Северус кивает, не изменяя своей привычке постоянно хмуриться: — Только Лорду ни слова. — Естественно. Мог бы не напоминать. — Кстати, Гарри, как ты использовал тот флакон сыворотки правды? Вопрос оказался неожиданным. Веритасерум надёжно хранился в одной из ниш с нижней стороны его кровати в меноре на самый крайний случай. К тому же, любой человек, хлебнувший сыворотки, сразу уже заподозрит в себе изменения, а Гарри не привык рисковать. Северус, так и не получив ответа, молча обратил внимание на Тома, проследив очередной косой взгляд в его сторону со стороны примолкнувшего Гарри. — Он что, всегда такой? — Какой «такой»? — брови на лице зельевара вопросительно приподнимаются. «Фальшивый», — свободно проносится в голове ответом на чужое недоумение, однако вслух вырывается безразличное «Да так», и Гарри поспешно отмахивается от этой темы, как от назойливого насекомого. Хотя, на самом-то деле, только сейчас, имея редкую возможность наблюдать за Томом в кругу других, Гарри начинает невольно подмечать одну необъяснимую вещь. Он улыбается, смеётся, ведёт себя максимально вежливо. Том всегда, неизменно, безукоризненно обаятелен и красноречив, остроумен и обходителен. Только вот непонятно, почему душа осторожно посылает в голову тихие едва различимые сигналы неправильности. Какого-то скрытого подвоха. Потому что эта красивая, умеренно доброжелательная улыбка кажется совсем чужой. Глаза остаются холодными, а в их глубине мерещится нечто тяжёлое, застывшее и тёмное. Всё это выглядит так, словно Гарри только сейчас начинает действительно соображать, а Том свои настоящие чувства оставляет где-то недосягаемо глубоко внутри. С другой стороны, может быть, ему просто показалось. Или фантазия разыгралась. Ведь когда они только вдвоём, этих противоречивых ощущений не появляется. — А где Рон? — Гарри оборачивается, высматривая неугомонного подвижного гриффиндорца. Думать о грустном не хотелось от слова совсем. — Полагаю, пытается подлить моему крестнику какую-нибудь дрянь в стакан с соком. — М, понятно. Тогда где Драко? Всё ещё надеется незаметно скормить Рону пирожное со слабительным? — Нет, уже скормил. Ждёт теперь, пока подействует. Взгляд выхватывает фигуру конвульсивно согнувшегося пополам Рона. Он судорожно хватается за живот и пулей несётся в сторону менора мимо валяющихся в траве близнецов, а позади, гордо приосанившись, ухмылялся Драко. Рукопашные сражения воинствующая парочка благополучно «переросла», и в ход пошло членовредительсто посерьёзнее. Через проклятия, яды и подставных лиц (Рон частенько заимствовал всякие сомнительные штуки у падких на приколы старших братьев). Было не ясно, радоваться прогрессу в их отношениях или плакать — с одной стороны, друзья значительно поумнели и стали изобретательнее, но с другой… По прежнему вели себя как два капризных мальчишки из детского сада. Северус продолжал сохранять задумчивое молчание, и Гарри вновь обернулся в сторону Тома, зачем-то окидывая взглядом с головы до ног его хорошо сложенную статную фигуру. Задерживаясь на расправленных широких плечах, удивительно правильной линии выпрямленной спины, чётко очерченных челюсти и скулах. Посмотрев на него под иным углом так, как если бы видел впервые, Гарри невольно сравнивал Тома со многими другими знакомыми взрослыми и открывал для себя, что у него по-настоящему аристократическое лицо с бледноватой чистой кожей. Никого хоть немного похожего на Тома по впечатлению встретить Гарри ещё не доводилось. Даже если брать в расчёт многих вполне популярных старшекурсников из Хогвартса. Ему всегда казалось, что привлекательными можно называть, к примеру, Драко или Седрика, ведь за ними постоянно кто-нибудь из девчонок увивается. Но Том просто другой. Не такой, как все. Повышенное внимание не остаётся незамеченным для объекта этого самого внимания: Том, оставив Люциуса на болтающих без умолку Молли с Нарциссой, занимает соседнее место. Серьёзный и напряжённый, но теперь уж точно похожий на себя обыкновенного, он молча запускает руку в шевелюру дёрнувшегося от неожиданности Гарри. Встрёпывает и без того непослушные вихры, удивляя неожиданной чуть грубоватой лаской. Спина машинально напряглась, вытягивая тело своего хозяина чуть ли не в струнку. Северус, невольно оказываясь в роли случайного свидетеля странной сцены, застывает на месте с чистейшим изумлением на лице. Гарри демонстративно покашливает, и рука, до этого уже начавшая осторожно, но немного нервно перебирать пряди, замирает и поспешно отстраняется. Северус, тихо пробормотав нечто вроде «отойду-ка я ненадолго», впервые покинул пригретое за время ужина место. — Ты в порядке? — с Томом сегодня явно происходило что-то не то. — Конечно. Какие-то сомнения? — Гарри, дорогой! — на место Северуса тут же подсела улыбающаяся Молли, распространяя вокруг себя атмосферу домашнего тепла, уюта и праздника. Том взглянул на неё косо и равнодушно отвернулся. Гарри недоверчиво хмыкает: «Как же, в порядке, ври больше», — Ты так подрос с момента нашей первой встречи! Вытянулся, повзрослел. Правда же, Том? — Правда. — Я всё ещё расту, — Гарри прекращает попытку загипнотизировать отгородившегося Тома и гордо приосанивается, — Так что это — не предел. — Само собой, дорогой. Перси в твоём возрасте был поменьше тебя, а потом как вымахал, — Молли взмахивает рукой, — Дети растут быстро, но так незаметно. А потом тебе только удивляться остаётся: и когда только успевают? Услышав громкий зов успевшей заскучать Нарциссы, Молли поспешно вскакивает со стула и уходит, а Том провожает её чуть ли не убийственным взглядом. Да что с ним такое? — Гарри, — он глубоко вздыхает и зачем-то засовывает руку в карман брюк. Жест показался настолько неловким и обыденным, что улыбка сама расплылась на лице — от этого волнующегося, находящегося явно не в своей тарелке Тома в груди что-то мягко затрепетало, — Я хотел отдать его тебе ещё утром, но ты весь день отвлекался на другие дела, так что я не сумел подобрать момент. Казалось, волнение Тома достигало своего апогея, а Гарри от облегчения хотелось рассмеяться. Вот почему весь день он выглядел таким напряжённым! — С днём рождения, — он протягивает увеличившуюся на ладони небольшую деревянную шкатулку, покрытую сложным узором из аккуратно вырезанных рун, и Гарри сразу уже раскрывает её, разглядывая подарок во все глаза. На день рождения он теперь всегда получает что-нибудь невероятно ценное, и от этого до сих пор неловко. Потому что не заслуживает настолько дорогих подарков. Шкатулка служила магическим сейфом аккуратно разложенному на специальной подставке ожерелью с тонкой серебряной цепочкой, плоскому маленькому серебряному овалу с рисунком — Гарри уже много раз видел его и легко узнал семейный герб Гонтов. Пальцы нежно огладили искусно выполненную гравировку. — Спасибо, — прозвучало восторженно и немного смущённо. — Оно принадлежало моей семье на протяжении многих поколений, — Том осторожно подхватывает цепочку за концы, поднимается на ноги и встаёт за спиной, мягко застёгивая подарок на шее несмеющего шелохнуться Гарри, у которого совершенно точно раскраснелось всё лицо. И уши. Было в этом жесте что-то неловкое, — Последним человеком, носившим его, была моя мать. Оно защитит тебя от неудач, поможет восполнить опустошённый резерв нашей магией. — Я буду хранить его. — Тут, скорее, наоборот. Это оно должно сохранить тебя. Но как скажешь, ужонок. Где-то высоко над головой устрашающе громыхнуло. Уже через пару минут гости переместились в дом, а домовики деловито перенесли праздничную еду в гостиную. Начался ливень.