Тигр и Дракон

— Чего кислый такой? — поинтересовался Шэрхан, двигая пешку. Император уже третью партию подряд проигрывал. Был рассеян, вздыхал и морщился. — Императрица кровь портит. Шэрхан усмехнулся: — И зачем тебе столько баб, если с одной справиться не можешь? Съев Шэрханову пешку, император посмотрел предупреждающе: — Не испытывай меня, Тигр. — Прости, забылся, — сказал Шэрхан, пряча улыбку. — Просто никак в толк не возьму, как ты с ними уживаешься. Мой отец проклинал день, в который на матери женился. Говорил, лучше бы асура в мужья взял, чем эту демоницу. После каждой ссоры на саблю свою грозился упасть. И это от одной-то. — Почему одной? — У нас так. Одну выбираешь. На всю жизнь. Император поднял глаза от доски: — Но как же… а если ребенок не получается? — Значит, мразь ты в прошлой жизни был, вот и расхлебывай, что кому нагадил. — Шэрхан сделал ход. — Но видишь ли, пусть и ругались отец с матерью, пусть обещали друг другу яд в чай подлить, а в минуту беды или опасности только друг другу и доверяли. Мать в каждую битву с отцом ходила, а отец, когда покушение было, на плечах ее раненую через пустыню пронес. Кому из своих жен так веришь? — Никому, — сказал император. — Я вообще никому не верю. Он задумчиво двинул коня. Не об игре явно мысли были, ибо глупый был ход, бессмысленный. Шэрхан съел коня и три возможных мата насчитал. — Может, так оно и лучше. У родителей ничем хорошим это не закончилось. Когда отца убили, мать от трона отказалась, в горы в храм ушла, и больше я ее не видел. Три года уже. А там и братья один за другим полегли. По-геройски, конечно, подвиги во имя Джагоррата совершая, да какая разница? Помолчали. Только фигуры по доске цокали. Император взял ладью, но так и не придумав, что с ней делать, крутил в руках. — Ты прости, что я… простым конкубином тебя сделал, хоть ты и принц. Схема пополнения императорского гарема еще в древних текстах предписана. Когда с твоим братом переговоры велись, остальные места… уже заняты были. Иначе быть бы тебе старшим конкубином. — Аж старшим? — хмыкнул Шэрхан. — Гордо. Ну да ничего, я подожду, пока Клякса… гм, Тян Сай водкой рисовой упьется или бамбуковыми колотушками себе глаз проткнет. А там, глядишь, и Лиу Дзянь какая-нибудь с качелей навернется, и стану я твоей старшей женой. Говорил Шэрхан со смехом, но император не улыбнулся. — Не станешь. Мужчине выше старшего конкубина не подняться. — Он посмотрел, вроде как с извинением: — В древних текстах… Шэрхан рукой махнул: — Да знаю, знаю я. «Так положено». Ходить-то будешь? Император поглядел на доску, будто и забыл про нее. Поставил ладью, на дверь с тоской посмотрел. Что-то подсказывало, это их последняя партия на сегодня, так что Шэрхан с ходом не торопился. Мат все равно уже в кармане был. — Так чего императрица-то воду мутит? — Праздник почитания предков хочет с размахом праздновать, в три раза больше денег потратить. Чтобы все деревья в садах бумажными листьями да цветами украсили, в озерах воду согрели, поверх снега ковры пуховые разложили. Из Ксен-Цы она уже, видите ли, танцовщиц каких-то с веерами заказала, а из Путан-Гхи — кошек огнедышащих. И старших жен подговорила, все уши прожужжали. Будто у меня других дел нет. Император провел по лицу ладонью. Прикрыл глаза, темными кругами очерченные. Казалось бы, состарить должны были проступившие морщины усталости, а нет, только моложе сделали. Человечнее. Шэрхан улыбнулся подружелюбнее. По плечу императорскому похлопал: — Зато спишь каждый день с новой. У нас бы нашлись мужики, что за такое все богатство отдали бы. Глянул император исподлобья. Ноздри длинного тонкого носа встрепенулись. — А ты? Что за вопрос? — А я что? Я… на девиц не претендую. Удивление блеснуло в раскосых глазах. — Совсем никогда с женщиной не был? — Ну почему? Кто ж в молодости себя знает… Поначалу пробовал. А потом… — А потом? — А потом понял, где сердце лежит. Расстроился. Что детей не будет, что жениться не смогу. — А потом? — А потом решил, к черту все эти так положено. Ежели встречу мужика нормального, то женюсь, хоть я трижды принц. — А потом? Да сколько ж можно. У Шэрхана аж лоб вспотел от неотрывного внимания черных глаз. Без ножей душу расковыривали. Так что ответил он с ядом: — А потом асуры зашевелились, и Пракашка до порошка твоего жадный сделался. И все мои планы о женитьбе по ту сторону портала остались. Все, доволен? Закончен допрос? Оказалось, нет. Император все так же глазами буравил. — А теперь? Вот пристал-то. — А теперь императрицу твою встретил и понял — ну ее, свадьбу. Лучше всю жизнь бобылем, чем с коброй ревнивой постель делить. Не разозлился император, только по шрамам полузажившим на щеке взглядом прошелся. — Познакомился, значит. Ну хоть жив остался. — Едва в клетку с тиграми не угодил. Император поджал губы, словно тоже оценив изобретательность казни. Шэрхан потер щеку: — Как же тебя на такой злющей угораздило жениться? Император сплел пальцы и на колени положил. Длинные и сильные это были пальцы. Сжимали бы хорошо. — Обязанность императрицы — управлять двором. Мне некогда за каждым евнухом, конкубиной и служкой следить. Дворец большой, четыре тысячи человек. Управлять такой армией дело нелегкое — не каждая женщина справится. Императрица держит всех в порядке и строгости, за это я ей благодарен. — В порядке? В строгости? — возмутился Шэрхан. — Да губит она твоих девиц. В смертном страхе держит. Режет, бьет, на деревья сажает. Что ими управлять? Какая их провинность может быть? Что они тебя слишком сильно ублажают? Каждая из них только об этом и мечтает. — Ошибаешься, — сказал император. — Каждая из них мечтает стать императрицей. А препятствие, что стоит на пути, можно и убрать. Мою императрицу пытались три раза отравить, два раза взорвать порошком и один раз задушить подушкой. А нашего первого ребенка утопили в колодце. Говорил об этом ровно, холодно. Шах и мат теплее объявлял. Привык? К предательству, ненависти, смерти близких? Интриг и ругани и при джагорратском дворе хватало, но смерть каждого брата все еще свежим шрамом на сердце кровила. А тут… ребенок… — Бедренец, — только и мог ошалело выдохнуть Шэрхан. Император прищурился: — Такого слова у вас не знаю. Что значит? — Трава такая для приправы — острущая. Но слово значит, что все так худо, что другого и не подберешь. — И то правда, — согласился император. И повторил мягко: — Бе-дре-нес. Улыбнулся Шэрхан на произношение ласковое. — Все спросить хотел, откуда так мхини хорошо знаешь? Император пожал плечами: — Языки люблю. Несколько книжек у ваших купцов выторговал. Читал, разобрать алфавит пытался. Даже Вэя заставил выучить, чтобы разговор тренировать. — Добавил с сожалением: — Вот только настоящего джагорратца под рукой не было, так что говор есть. — Красивый у тебя говор, мне нравится, — сказал Шэрхан, а потом вдруг почувствовал, что щеки потеплели. Чего, спрашивается, брякнул? Опустил глаза — давненько они фигурами не двигали. Чей ход-то? Закончить бы уже поскорее да разойтись, а тут император, как назло, снова остановился, фигурку резную в руках теребя. — Не голодаешь больше? — Нет, лучше теперь. Спасибо. Два хода до мата осталось-то. Ставь уже коня своего куда хочешь. Не поможет. Не поставил. Деревяшкой по ладони постучал. Шэрхановы глаза так и прилипли к пальцам. Томно в груди становилось, когда на них смотрел. Да что уж там, и губы тонкие нравились, и росчерк глаз черных, и скулы точеные. Весь он что твой ферзь резной, грубый, из линий четких. Поставь на доску — и не отличишь. — В остальном как осваиваешься? Шэрхан дернул плечами: — Осваиваюсь. — Драконам, говорят, усердно молишься. Говорят, значит. Докладывают. — Молюсь. Каждое утро и вечер по три часа отстаивал Шэрхан на коленях перед статуей змеиной в общей толпе. Пока соседи молитвы бубнили, успевал помедитировать, третий глаз попробовать открыть и каждую мышцу отдельным усилием потренировать. Вот ведь, смеялся в детстве над искусством ментальных тренировок — кому понадобится без настоящего напряжения силу качать, когда вот тебе меч, вот лук, вот партнеры по тренировке — а смотри-ка, пригодилось. За месяц не потерял формы. Император наконец поставил коня: — Говорят, собачек конкубиновых на стражников научил гавкать. И это донесли. Шэрхан двинул ферзя вперед. — Да разленились, будто подушки мохнатые лежат весь день. А собаки все же, хоть и мелочь. Пусть девиц твоих защищают, уже какая-никакая польза. Император пристально посмотрел: — Скучаешь? Заскребло что-то в горле. Зацарапало. Шэрхан отвел глаза. — В четырех стенах не привык сидеть. Император поразглядывал доску. Покрутил в руках своего ферзя. — На коне ездишь? Засиделся я. Давненько на охоте не бывал. Шэрхан кивнул: — Верхом проехаться не прочь. Животных, правда, ради забавы не убиваю. Поглядел император словно с удивлением. — Не такой ты, каким я себе представлял, Тигр. — Он поставил на доску ферзя: — Шах и мат. Шэрхан аж рот раскрыл. Уставился на фигуры. И вправду… Как же это он пропустил? Вот ведь, зубы заговорил, падла. — Ну ты и… Поднял глаза и увидел улыбку. Хитрую, как демон знает что. И сам улыбнулся. — Еще партию? — спросил император, все еще зубы показывая. — Давай, — сказал Шэрхан и отодвинул подальше горшок с углями. И так жарко было. *** А на следующий день кто-то донес до старикашки Вэя, что Шэрхан по ночам своему богу молится. А тот, о платье запинаясь, побежал с докладом к императрице. Шэрхан ни о чем таком не знал, посему к очередному собранию у дочери дракона готовился спокойно. Оделся понаряднее, закутался в ярко-синюю робу с птицами длинноногими, под грудью зеленой лентой подпоясался. Подумав, напялил и бусы. Все как положено, чтобы и кобра клыков не подточила. Знал бы, чем день закончится, голым бы пошел.