Точка отсчета

— Костик! Солнышко! Как же я рада тебя видеть! У Костика такое лицо, будто ему в рот засунули лимон и заставляют медленно его пережевывать. — Марув, — угрожающе произносит он, выпутываясь из задушительных объятий своей сестрицы. — Константин, — Марув, кажется, вообще не смущает то, что брат не рад ее видеть. Она всегда на своей волне, чем невероятно бесит Костю. Точнее, не Костю, а… — Мое имя — Мэловин. Это имя дала мне система, им меня называла наша мать, с ним я родился и с ним я умру. А паспортное «Константин» создано лишь потому, что по дебильным законам этого ненормального мира у каждого киборга должно быть человеческое имя. И если ты называешься Анной Корсун, это не значит, что я позволю называть меня Константином Бочаровым. «Пафоса-то сколько, дорогой братишка» — Анна не произносит это вслух лишь потому, что Костя тогда точно ее выгонит. Он находится на грани, и не захлопнул дверь перед лицом сестры лишь потому, что гнев — одно из проявлений человеческой слабости. Костя «Мэловин» Бочаров — киборг в шестом поколении, и цель всей его жизни — слиться с Высшим Разумом. Такая цель, вообще-то, должна быть у всех киборгов, но Марув предпочла человечность балансу, и Мэловин искренне ее за это презирает. Видеть сестру не хочется, и все же Костя пропускает Анну в гостиничный номер. Пусть сидит в кресле, закинув ногу на ногу, пусть действует ему на нервы — ее присутствие здесь и сейчас не имеет никакого значения. Мэловину дали задание, и особой энергии киборгов, которой с ним расплатятся, хватит, чтобы наконец-то стать частью ВээРа. — А ты все гоняешься за своим Алексеевым, да? — спрашивает Марув. Костя замирает всего на долю секунды, прежде чем раздраженно выпалить: — Не твое дело. — Не мое, согласно, — кивает Марув. — И все же мне интересно: почему ты гоняешься за ним уже третий год? Тебе ведь не так много энергии осталось накопить. Мог бы за это время кучу заданий выполнить, слился бы давно со своим ВээРом, но ты продолжаешь преследовать Алексеева. Не будь Костя Костей, Анна решила бы, что он в этого Никиту втрескался по уши. Это был бы прекрасный вариант: мозги брата в кой-то веки занимало бы что-то нормальное, а сомнительные идеалы предков отошли бы на второй план. Но ни свое имя, ни человеческое начало Константин не признает, стремясь к идеальному образу Мэловина. Эх, Мэловин, Мэловин, ты же сам говорил, что твоя главная цель — слиться с ВээРом. Почему ты не отказался от затянувшегося дела, зная, что пары более коротких заданий хватит для ее достижения? «Ты пытаешься отказаться от человечности, — думает Марув, — но именно она заставляет тебя гоняться за Алексеевым». Амбициями Кости можно сносить горы, и то, что какой-то сопляк столько времени ускользает у него из-под носа, уязвляет его самолюбие. Он не успокоится, пока не поймает Алексеева, а Марув, уставшая от этой игры в кошки-мышки, втихаря ему поможет.

***

Говорят, что сотню лет назад добираться из России в Швецию было проще. Земля тогда была обителью людей, и они летали на самолетах по всему миру, но в двадцать втором веке это невозможно. Мирные страны, защищаясь от воздушных атак Германского треугольника, создают в воздухе магические помехи, и самый быстрый транспорт до Стокгольма — поезд. После трех суток в пути и двенадцати лет в другой стране Монс возвращается на свою Родину. Прекрасный-прекрасный Стокгольм — столица Швеции и едва ли не всего мира, идеальное место для жизни, в которое съезжаются люди и маги со всего света… Если он такой замечательный, почему Монсу в нем так хреново? Почему даже после долгих лет в России его продолжает трясти от роскошных улиц родного города? «Свалю отсюда сразу после встречи с Петрой, — думает Зелмерлев, спускаясь в привокзальное метро. — И больше никогда сюда не вернусь». — Почему ты не оставишь меня в покое? Монс знает, что ждать ответа бесполезно. Трупы не разговаривают, и души, походу, тоже, иначе бы покойный Ян Зелмерлев, являющийся к нему во снах, произнес хотя бы слово. Их отношения с дядей не выходили за рамки нейтральных. Не отвратительные, как с большей частью родственников, но и особого трепета Ян не вызывал. Люди, оставшиеся в Стокгольме, стали чужими задолго до того, как он сбежал в Россию, и Монс искренне не понимает, почему дядя является ему, а не своей жене, сестре или дочери от первого брака. — Нравится меня мучить, да? — однажды Зелмерлев не выдерживает и взрывается праведным гневом. — Столько лет тебе, как и всем моим родственничкам, было плевать, где я и что со мной, а теперь, померев, ты терроризируешь меня во сне. Хочешь, чтобы я вернулся домой? Зачем? Объясни же, черт тебя побери! Ян Зелмерлев молчит. В руках у него карта мира, где красным цветом обведен Стокгольм.

***

Мало кто знает, что Клеменс Ханниган — любитель почитать доисторические книжки. «Гарри Поттер» авторства Джоан Роулинг — его любимейшая серия книг, и, узрев на очередном собрании умников золотую троицу Молдовы, он не сдерживает ироничные подколы. — Крэбб и Гойл похорошели, похудели, — говорит Клеменс. Эйнар никогда не был так рад тому, что на всех официальных встречах его лицо скрывает маска — никто не видит шальной улыбки, грозящей перерасти в оглушительный ржач. Известные на весь мир наемники Sunstroke project, три года назад поступившие на службу к губернатору Молдовы Дану Балану — личности довольно колоритные. Их лидер в народе известен как «Драко, мать его, Малфой!», а его помощники — Эпик сакс гай и Эпик виолин бой — ходят с ним везде, как настоящие Крэбб и Гойл. Вообще-то на очередное собрание умников, оно же встреча Хранителей Кулонов, должен был приехать сам Балан. У Молдовы, как и у Беларуси, нет своих Хранителей, но эти страны активно помогают в войне с германцами, а значит, их представители должны присутствовать. Но Дан сослался на важнейшие дела (как подозревает Маттиас, ему просто лень участвовать в скучных разговорах ни о чем) и отправил своих подчиненных. Тины Кароль, как ни странно, тоже не наблюдается (об этом не говорят, но все знают, что они с Баланом парочка, и даже ходят слухи, что где-то в украинской деревне живет их совместный сын Ромчик), зато наблюдается она. Невероятная, сногсшибательная Джамала Чейс Крым, глядящая на окружающих так, будто каждый из них нагадил ей под дверь. Лишь при виде Хатари она тушуется и отводит взгляд, но оно и понятно: Эйнар, Маттиас и Клеменс — ребята суровые, но не настолько непорядочные, чтобы гадить Джамале под дверь. Угрюмую Чейс Крым не очень-то жалуют, и Маттиас, наверное, единственный, кому она нравится больше солнечной Кароль. Ее стоит уважать хотя бы за то, что два года назад, когда Хранителя Украины прикончили сателлиты, Джамала честно признала: это был их косяк. Не тем людям доверились, вот и результат. Кароль это тоже понимала, но пыталась (и пытается до сих пор) выставить их бедными и несчастными. Как же так, Андрей погиб, киборг-наемник чудом вернул им его Кулон, но тот — о, ужас! — повредился во время взрыва и не признает потенциальных Хранителей… — Да с чего они вообще решили, что Андрей погиб? — ух, как у Клеменса подгорало вечером, когда собрание закончилось, а Хатари ждали в гостиничном номере ужин. — Они видели его труп? Нет! — Необязательно видеть труп, чтобы убедиться в смерти человека, — возразил ему тогда Эйнар. — Стефанссон, — прорычал Ханниган, подходя к нему вплотную. — Не знаю, как ты, а я помню этого парня. Мимика, жесты, взгляды — эти, казалось бы, мелочи могут рассказать о человеке столько, сколько не выразить словами. — К чему ты клонишь? — К тому, что этот Хайат не из тех, кто отчаянно любит жизнь и не пожертвует собой ради высшего блага. Он та-а-ак реагировал на Тину, когда та выступала с военно-патриотическими речами… Удивляюсь, как он вообще Хранителем стал. Нет, Кароль точно темнит — в Швейцарии что-то случилось, но что именно — она или умалчивает, или сама не знает. — Но ты же не можешь знать наверняка… Маттиас следит за спором друзей, не зная, сказать им или нет. Подумав, он все же решает сказать. — Украинский Хранитель жив, — произносит он. В следующий миг две пары удивленных глаз устремляются на него. — Это тебе… Дар подсказал? — спрашивает Эйнар. Маттиас кивает. С тех пор, как он стал Четвертым Хатари, доставшийся от прадеда дар, долгие годы себя не проявлявший, измучил его в конец. Харальдсону не снились вещие сны и не приходили видения, просто в какие-то дни приходило понимание, что он знает. Знает, что известного французского политика сегодня вечером застрелят в прямом эфире. Знает, что сателлиты нападут на Румылгарию и вернутся домой с очередной партией подопытных. Знает, что Андрей Хайат жив. Просто знает, но рассказывать об этом не собирается никому. — Хранитель Северного союза. Бенджамин Ингроссо, скромно стоящий в уголке, едва не подпрыгивает, когда к нему со спины подкрадывается Харальдссон. Это в интернете он — звезда инстаграма, влюбленная в еду и подкалывающая однокурсников, с которыми снимает квартиру, а на собрании Хранителей Ингроссо обычно прикидывается немым. Да и что, собственно, ему говорить? Хранитель Кулона — лишь статус и возможность спасти когда-нибудь мир от падения в бездну. На сборищах умников за них говорят министры, правители и прочие важные шишки: за Хайата говорила Тина Кароль, за Лазарева говорит Киркоров, за Ингроссо — Йоханна Мария Янссон. Лишь Хатари да Костов, который Румылгарии и правитель, и Хранитель, и разве что не на дуде игрец, все делают сами и открыто выражают свое мнение. — Добрый день, — говорит Бенджамин. — Вы что-то хотели? Стоящий поодаль Клеменс тихо ржет, уткнувшись в плечо Эйнара, чтобы это не было так заметно. Йоханна с Ульрикке постарались на славу; их подопечный — икона этикета, а деловой костюмчик сидит на нем как с иголочки. Маттиасу такой Бенджамин не нравится. Маттиас любит искренность, поэтому «Жроссо из инсты» вызывает гораздо больше симпатии, чем этот лживый образ. — Хотел спросить у тебя, Ингроссо, зачем твои мадамы опять нас всех собрали. Ты что-нибудь знаешь об этом? — Если вам так интересно, может, спросите у них сами? Бенджамин скрывает это, как может, но Харальдссона он побаивается, как, впрочем, и все здесь присутствующие. О Хатари ходит много противоречивых слухов, и нельзя сказать, что все они лживые. — Я спросил бы, — отвечает Маттиас, — если бы Йоханна Мария Янссон не шаталась черт знает где со своей норвежской подругой. — Не думал, что скажу это, но я согласен с Харальдссоном, — Хранитель Румылгарии Кристиан Костов внезапно поддерживает его. — Почему Янссон устраивает внеплановое собрание, требует приехать как можно скорее, а сама опаздывает на целых полчаса? Не знаю, как у других, а у меня своих дел хватает. Балканы опять атакуют границы Румылгарии, но вместо того, чтобы бороться за свою Родину, я торчу на сборище придурков. Последние два слова звучат слишком громко, и все внимание присутствующих устремляется на невозмутимого Костова. — Кем вы нас назвали, молодой человек? — чеканит испанский президент Родриго Канто. — Сборищем придурков, — говорит Кристиан. — А вы что, считаете иначе? «Да будет срач» — думает Маттиас, ощущая зарождающееся к Костову уважение. Хоть у кого-то из этой стремной компании хватило смелости назвать вещи своими именами. — Йоханна с Ульрикке никогда не опаздывают просто так, — заступается за своих наставниц, а заодно и пытается предотвратить срач Ингроссо. — Если их все еще нет, значит, что-то случилось! На языке у Харальдссона вертится колкость, готовая сорваться прямо сейчас, но внезапно его дыхание перехватывает, а зрачки расширяются в ужасе. «Если их все еще нет, значит, что-то случилось!» Канто наезжает на Костова, Костов отвечает ему взаимностью, в перепалку между ними ввязывается все больше людей, а Маттиас оттаскивает Эйнара и Клеменса в укромный уголок. — Эй! — возмущается Ханниган. — Матти, какого черта?! Это же эпик-срач всех времен и народов, я обязан досмотреть его до конца! — Клеменс, тише, — шикает на него Эйнар. — Разве ты не видишь, что у него приступ?! На самом деле Клеменс никогда не видел кузена в момент приступа. Зато Эйнару пару раз доводилось, и он слишком хорошо знает, что едва заметные изменения в выражении лица его друга — признак того, что дар опять себя проявил. — Маттиас, — спрашивает Стефанссон, кладя руку ему на плечо. — Что ты почувствовал? Харальдссон не успевает ответить. С грохотом распахивается дверь, и запыхавшаяся Ульрикке Брандстроп кричит: — Йоханну пытались убить!

***

Когда-то на этой улице находился рынок. Здесь можно было купить дорогое, но очень вкусное мороженое с инжиром и киви, кинуть монетку в фонтан и послушать бродячих музыкантов, но в 2120 году от этого остались лишь воспоминания. Рынок закрыли, близлежащие пятиэтажки снесли, понастроили жилых комплексов на хренолион этажей и напрочь уничтожили ламповую атмосферу, пришедшую откуда-то из двухтысячных. Монс те годы знает лишь по историческому чтиву, которого в его домашней библиотеке полным полно, но почему-то он уверен: такими были улицы в те времена, когда на апокалипсис даже намека не было. Лишь бар, расположившийся между двумя небоскребами, напоминает о том, каким это место когда-то было. Раньше он назывался «Героем», и почти все его посетители были людьми. Каждый день после школы Монс приходил сюда, обедал и делал уроки, слушая хорошую музыку. Сейчас бар называется «Ростовским», но атмосфера здесь остается прежней. — Почему «Ростовский»? — спрашивает Зелмерлев у барменши. — Вы не местный, да? — понимает та. — Нет в Стокгольме того человека, который не знал бы историю бара Дауэ! «Что еще за Дауэ такой?» — хмурится Монс. Имя кажется ему знакомым, но он не может вспомнить, где его слышал. — Когда-то у этого бара был другой хозяин, но шесть лет назад его купил Дауэ Боб Постюма, — рассказывает барменша. Судя по бейджику, прикрепленному к желтой кофточке, ее зовут Зена, — и из скучной забегаловки превратил этот бар в один из лучших в городе. Устроил мини-гостиницу на втором этаже, обновил меню и нанял новых музыкантов, среди которых была невероятная Эллетра. Она пела песни на итальянском, одна из которых называлась «Musica resto scompare». Все бы ничего, но большинство наших посетителей — русские, которые услышали в припеве песни «Музыка в ростовском баре» и превратили это в мем, которым так проникся Дауэ, что поменял название бара. Можете зайти в группу «Сарай Стокгольма», там до сих пор постят шуточки на эту тему. — Занятная история, — улыбается Монс. — Что у вас в меню? Мне бы чего-нибудь рыбного… Зена набирает его заказ на компьютере, и все, что остается Зелмерлеву — это ждать. У него есть минимум полчаса, пока повара готовят ему обед, и, оказавшись наконец-то в месте с нормальным интернетом, он не теряет времени даром. Новостей о смерти Яна Зелмерлева не так уж много. Дядя Монса был ученым, но не настолько выдающимся, чтобы о его смерти горевал весь мир, и для всех этих писак он не более, чем очередной самоубийца, каких в Стокгольме куча. Монс слишком хорошо знает, с каким презрением Ян относился к суицидникам, и не верит, что его дядя покончил с собой. — Зена, я в заднице, — звучит совсем рядом. Зена тяжело вздыхает, прежде чем спросить: — В какую стремную историю ты опять вляпался, Нотте? Монс замирает с телефоном в руке. Второй раз за последние полчаса он испытывает дежавю. Сначала Дауэ, теперь этот Нотте… Зелмерлев поворачивается к загадочному Нотте, чтобы убедиться — он не знает этого человека. Так какого черта его имя кажется знакомым? — Где у вас уборная? — Монс обращается к Зене. — По коридору налево, — отвечает она, на мгновение оторвавшись от разговора с Нотте. Монс пулей бросается в сортир, но не потому, что ему срочно туда надо, а потому, что это место кажется сейчас самым защищенным. Он не знает, что происходит, но одно очевидно точно: убираться из этого города нужно как можно скорее. И пофиг, что на дорогу ушло три дня — лучше уехать в Россию без ответов, но чувствовать себя в безопасности, чем влипнуть в Стокгольме черт знает во что! «Думай головой, а не эмоциями, Зелмерлев, — Монсу становится легче лишь тогда, когда он запирается в самой дальней кабинке. — Ты приехал в Стокгольм, потому что во снах тебя зовет туда твой повесившийся дядя. Так это или не так, ты не знаешь — возможно, его убили, но обставили все так, будто он покончил с собой. Ты слышишь имена людей, которых никогда не знал, но почему-то они кажутся знакомыми, а в присутствии некого Нотте у тебя случилась паническая атака. Тут что-то не так, это точно, но ты должен во всем разобраться!». А еще ты просто человек без сверхспособностей, которому нечего противопоставить магическим существам. А еще ты историк-архивист, который кроме как копаться в древних бумагах, собирая по крупицам частички истории, ничего не умеет. А еще тебе тридцать три, и в идеале ты хотел бы встретить смерть лет через тридцать, спокойно уснув в рабочем кресле и больше не проснувшись. Стоит ли рисковать собой, если нихрена не понимаешь? — Я тебе сейчас устрою, скотобаза! Грохот открывшейся двери и последовавшее за ним рычание Нотте заставляет Монса испуганно сжаться. Сначала кажется, что тот пришел за ним, но вскоре выясняется, что эпичный французский мат предназначен другому человеку, которого он притащил в туалет с собой. — Ты хоть понимаешь, что говоришь?! — приоткрыв дверь так, чтобы его не было видно, Монс видит Нотте, который стоит к нему спиной и прижимает к стенке какого-то потрепанного парня. — Из-за тебя у меня могут быть проблемы! — Прошу прощения, не знал, — оправдывается парень, судя по голосу, не раскаивающийся вообще. — Не знал он! Не знал, черт побери! — рычит Нотте. — Откуда ты вылез такой незнающий?! — Оттуда, откуда должен, — огрызается парень. Судя по ауре, царившей в атмосфере, Нотте еле сдерживается, чтобы его не пришибить. — Как тебя зовут? — Никита. — Дорогой Никита, ты вообще знаешь, кто такой Ян Зелмерлев? У Монса все внутри холодеет, когда он слышит имя покойного дяди. Значит, теории оказались правдивы. С Яном точно было что-то не так, и, кажется, он тесно связан с этим Нотте. Но как именно? — Не знаю, — честно признается Никита. — Моя способность называется «Путь к истине»: если я ставлю себе цель, она подсказывает мне, что нужно сделать для ее достижения. Способность вела меня к Зелмерлеву, но в тот день, когда я прибыл в Стокгольм, он повесился. А сейчас она ведет меня к вам. — И какая же у тебя цель? — Победить зомби-вирус. С минуту Нотте ошарашенно молчит, а затем спрашивает: — При чем тут вообще я? Я не могу победить зомби-вирус, я им никогда не интересовался даже! — Не факт, что его победите вы. Но вывести на кого-то или на что-то, что мне поможет, можете. — Ага, щас, — ворчит Нотте. — Слушай, парень, я не знаю, что произошло с твоей способностью, но она явно лоханулась. Даже Ян Зелмерлев никогда не занимался зомби-вирусом, а я тем более. — И чем же он тогда занимался? — угрожающе произносит Никита. — Кто такой этот Ян Зелмерлев, и почему вы так боитесь одного его упоминания? «Действительно, почему?» — думает Монс, затаив дыхание. — Тебе лучше не знать, — серьезно отвечает Нотте. — Я видел его лишь раз, но то, чем он тайно занимался… Нет, дорогуша, даже не спрашивай. И не упоминай лишний раз его имя, если не хочешь, чтобы криминальный мир Стокгольма открыл на тебя охоту. Нотте уходит, вскоре после него — Никита, а Монс так и не находит в себе сил выйти из кабинки. Боги всемогущие, во что ты ввязался, дядя?