Мастер

Маска Мастера. Сколько раз я видел лицо Езуи без неё. Но никогда не видел его без неё в Городе. И мы никогда не сворачивали на Параде Мастеров с синхронизованного для всех маршрута, проложенного по кварталам Замком. Сегодня мы нарушаем это безотлагательное правило. Безотлагательно и осознанно. Город жил своей жизнью, пока мы шли по каменным улицам вдоль таких же каменных домов с заглушенными занавесками окнами. Или пустыми оконными проёмами в пыли. Последнее означало, что один из Мирян давно покинул нас. По воле Замка. По собственной не покинул бы никто. Пал жертвой в бою, в котором победил я. Я дотронулся пальцами без привычной замши перчаток к подоконнику на первом этаже. На автомате смахнул пыль с металлической конструкции. — Ты знаешь, что такое пыль? Ты помнишь, Сакамото? — задержался перед окном и Езуя. Тоже провел пальцем по пыли. Посмотрел на подушечку пальца. Когда-то я знал. Когда-то я помнил. — Нет. — Пыль — это микроны. Пыль — это рассеивающиеся каждую секунду частички оболочки входящих. Как ты думаешь, почему Замок допустил ее присутствие здесь? — Почему, Езуя? — Когда ты ответишь себе на этот вопрос, ты поймёшь, зачем здесь оказался. Езуя подул на подушечку пальца. С неё взлетело то, что я привык называть снегом. Но теперь видел, что это похоже на в десятки раз уменьшенных в размере мотыльков. Они закружились и устремились световым столбом вверх. В окне вспыхнул свет. Ровный, не привычно электрически дерганный. Не такой, как в других зашторенных окнах. Свет был теплым. — Что ты только что сделал, Езуя? — Воскресил слепок Мирянина. Теперь у него есть право выбора Меры, — улыбнулся Езуя. — Посмотри еще раз на подоконник, Мастер. Я стер пальцем пыль. Но под дней как в насмешку проступила зеленоватая патина. Сняв один слой, я наткнулся на новый.  — Пойдем дальше, — мягко дотронулся Езуя до моего плеча. Город вспыхивал пред нами неоновыми гирляндами говорливых улиц вдали. Оживлялся выхваченными квадратами неба над площадями с многочисленными ресторанами. Играл оранжевыми красками вечернего людного рынка на Торговой площади. Там пили Сансару и ели устриц, сидя за барными стойками. Город включал мягкий зовущий свет фонарей по мере нашего приближения. Заботливо прятал выделяющиеся темным лужи по мере удаления. Вода здесь ни к чему. Все знают, что в городе не растут деревья. Чахлые засыхающие кусты в крошечных палисадниках не в счет. Город раскрывал перед нами один за другим переулки. Такие крутые, что разворачивали нас почти на девяносто градусов. Звал и заманивал в свое вечернее чрево. Я чувствовал, что, несмотря на спертый воздух и смрад помоев, дышу полной грудью. Чего давно уже не было в Замке. Мимо по улицам города деловито сновали Миряне, занятые повседневными заботами. Даже не зная, кто мы, они, ощущая исходящую энергетику, инстинктивно уступали дорогу и отшатывались от нас, одетых как все. Хотя разве может Мастер, даже снявший Маску, быть как все. Даже если он надел самые безликие вещи. Одежду мне дал Езуя. Протянул серо-болотную гимнастерку без всяких знаков отличия и брюки в тон к ней. Потом — шнурованные ботинки на плоском ходу без привычной тяжести квадратных каблуков. Не отшатывались только Монахи. Мне показалась, что одна сутана шла как на привязи за нами. Мы сделали поворот. Еще один. Свернули в переулок. Наконец-то сутана потерялась из виду. Я решил, что просто воображение. Пузатый хозяин трактира, где мы остановились промочить горло, подобрался только увидев нас. Скользнул украденным взглядом по нашим прямым спина и затылкам. Отослал официантов, было кинувшихся к нам. Сам разложил трясущимися руками меню на деревянном широком столе, за который мы уселись друг напротив друга. Смахнул тревожно тряпкой несуществующую грязь с отполированной локтями поверхности. — Господа… Мечники что-то хотят? — уставился он в пол. — Да, — негромко бросил Езуя. — Принеси нам выпивки. Лучшей. И закуси к ней. За соседним столом мгновенно притихла пьяная разбитная компания, сыпавшая до этого скабрёзными шутками. И ещё одна за ней. — Это ещё что за молодчики к нам пожаловали? — неуверенно поднялся из-за одного стола нетрезвый подросток, едва переступивший порог согласия. И указал рукой на нас. Взрослый Мирянин мгновенно вскочил из-за стола. Размахнулся, влепил короткий крепкий тумак под ребра мальчишке. Тот согнулся почти пополам. — Извините, мы уже уходим. На выход из таверны быстро потянулся кто-то ещё. — Ты ещё здесь? — снова тихо спросил у хозяина Езуя, выуживая из кармана бумажник. Достал крупную купюру. — Ах, да. Деньги. Это за тех, кто уйдёт. И за наших гостей, которые скоро подойдут. — Что за гости? Кого ты ждёшь? — поднял я глаза на Езую, когда хозяин ушёл. — Езуя, ты часто здесь бываешь? — Нет, не очень, — покачал он головой. — Скоро ты все сам увидишь. Пыль на твоем пальце. Ты чувствуешь ее до сих пор? *** Маленькие, белые мошки пыли. Самое мертвое и самое честное из творений. Имир, из которого рождены Замок и одновременно Мельница. Имир, чья вырезка мышц так вкусна в праздничной выпечке Мирян — совсем не великан. Всего лишь один из Мастеров — да. Космическое божество — нет. Я смотрю на Мастера рядом с собой. Он неуверенно, неловко натягивает блевотного цвета кофту. Его жилистые ноги варварски скрывают бесформенные брюки. Его пятки становятся тихими, лишенные массивных каблуков. Такими тихими, как у кошки. Растерянность на лице сменяется сосредоточенностью. Сосредоточенность — Маской. Найди я для Сакамото тряпье распоследнего пыльного Мирянина — и оно бы стало униформой. Такова суть Маски Мастера. Сначала ты через силу надеваешь ее, давясь осколками воспоминаний о прежней жизни, а потом она пользуется твоим телом в любое удобное для себя время. Обычно — это всегда так. Серый свитер и пыльные штаны садятся на меня так же нелепо, как овечья шкура на тело волка. Пыль взлетает с кожи, в окне просыпается дыхание жизни. — Ты же знаешь, что Сансара не вернет тебе Жизнь? Голос не Сакамото, а Мадам. Я вспоминаю наш последний разговор с последней из них. В котором я не считал нужным давать ответы. Она их знает. Я их знаю. Но заботливый вопрос душит похлеще специализированного ремня. Не люблю оставаться с ними — ни с одной из них — наедине. Падшие женщины, алой парчой и алыми губами отвлекающие собеседника от морщинистой кожи души. Кожа на их лице всегда идеальна. Они всегда слишком гордые и слишком самонадеянные. — Ты же знаешь, что Хидэки не вернет тебе Жизнь? Замок может не знать. Он безличен. Женщина — настоящая, достойная надеть Маску Мадам — всегда узнает, почувствует. Но она будет подражать Замку, чтобы надавить больнее каблуком мнимой власти над Мастерами. Она пролезла в Сон на площади, чтобы мне это высказать. — Ты же знаешь, что Замок не вернет тебе… — Замолчи! Приказываю ей исчезнуть из памяти. Образ хмурится, но послушно рассыпается пылью. Последней исчезает хрупкая кисть с россыпью перстней. Намек? Угроза? Смотрю на Сакамото. Он не слышал. Он не видел. Хорошо. Значит, я еще не теряю рассудок. В любом случае, можно списать все на похмелье после Сна. Замок не вернет мне меня. Как не вернул мне отца. Как не верну я ни одному из прихожан, ни Мирянину, ни Мельнику. Ни сыну Мельника. Прости, мой Хидэки. Все, что я могу — только фиглярским взмахом воскресить слепок. — Почему ты трахаешь меня всегда нежно? Почему ты не делаешь так, как делают это в Замке? Как много голосов в моей голове. И какой же из них настоящий?