Мастер

Что мы будем пить семь дней подряд, Что мы будем пить, ведь жажда так велика. Что мы будем пить семь дней подряд, Что мы будем пить, ведь жажда так велика. http://song5.ru

— Так, кого мы ждем, Езуя? — произношу с нажимом, глядя на такого же, но задумавшегося и полностью погрузившегося в себя Мастера. Мирянам на это всегда смотреть страшно. Но они почти никогда не видят такого. А мы видим лишь изредка. Потому — нам еще страшнее. Легче птицы прямая прядь Езуи крылом падает на глаза. Он отводит ее, продолжая мозолить одну и ту же точку на поверхности деревянного стола. Что такого случилось и когда, что брат смотрит не на Замок, не на Город, а внутрь себя? Глиняный кувшин с крепкой выпивкой появляется с тихим стуком о стол. С подноса хозяин трактира, также не глядя на нас, быстро и неловко выставляет металлические кубки с крупными красными камнями по центру. Они напоминают вмороженную в металл кровь. Все другие посетители пьют — пили — из обычных бокалов. Один кубок опрокидывается в неловких трясущихся руках. Катится по деревянной поверхности. Змеей спрыгивает на пол. Исчезает с дребезжащим звоном под соседним опустевшим столом. В темном окне мелькает и снова испаряется сутана. Капюшон наполовину скрывает лицо, на секунду плотно прижавшееся к стеклу. Но нижнюю часть лица я где-то уже видел. Вот поэтому мы тоже носим обычно в городе Маски, закрывающие верхнюю часть. Чтобы нас никто не узнал. Снова показалось? Но почему Монах не хочет, чтоб его узнали? От лязга челюстей кубка-змеи о пол Езуя поднимает глаза. — Простите …господа Мечники. Я не хотел, — вздрагивает волной дородного тела хозяин трактира. — Я принес самое крепкое, что было. Самодельную Сарогу. Но, пожалуйста…не перебирайте со спиртным. Тон трактирщика, жалобный. Почти просящий. — Ты еще здесь? — бросает Езуя. — Я же уже дал тебе деньги. Убирайся. — Но я должен принести господам…новый кубок. — Господам … Мечникам? — приподнимает бровь Езуя. — Ты кое-что забыл, трактирщик. Мечники часто пьют Сарогу из одного кубка …после битвы. — Как скажите, господа Мечники, — сгибается в низкий поклон разжиревшую талию трактирщик и устремляется от нас, на ходу бросая. — Холодные закуски сейчас принесу. — Не надо. Позже, — усмехается Езуя в вспотевшую спину Мирянина. — Потом погреешь всем нормальной еды. Пот крупными градинами уже проступил на холщовой рубахе владельца трактира. Также мокры и подмышки, в которые впиваются своей теснотой рукава. Езуя берет в руки кувшин, смотрит на мутную жидкость внутри, с отвращением принюхивается. Решительно наливает ее в кубок. Отпивает первым, морщась и вытирая тыльной стороной ладони губы, протягивает мне. Шарится по несуществующему поясу в поиске положенных и привычных по форме перчаток. Снова морщится. -Дрянь. Дело — дрянь. — Что ты сказал, Езуя? Глотаю из кубка. Желудок обжигает мгновенно провалившейся в него жидкостью. — Я сказал, ты когда-нибудь пробовал самодельную Сарогу? Она намного крепче Сансары. Тяжёлые двери в трактир снова распахиваются. На пороге появляется фигура. Лицо вошедшего также спрятано под одеянием с зеленым капюшоном. Неужели кто-то из Мирян рискнул сунуть нос к нам? Или это тот Монах, решившийся показать истинную не.личину? Нет, они всегда носят только черное. Но в темноте зеленый вполне сходит за него. От порыва ветра, ворвавшегося с входящим, наверху раскачивается люстра: деревянный закопченный круг, подвешенный за цепи к крюкам в потолке. В центре спицы колеса. Но их всего четыре и они больше напоминают косой крест, который мы иногда используем в Замке. По краям люстры установлены во вбитых металлических чашах свечи. Это они освещают трактир, дальние углы которого заботливо сожраны темнотой. Она щадит лишь блики латуни на посуде над камином, ещё одним источником света. Но огонь в нем ненастоящий, бутафорский, в отличие от быстро меркнувших свечей. Он изгибается в темной пасти камина искусственными синими язычками пламени. Замок не выносит настоящий открытый огонь. Он крадет электрическую холодность помещений. Меняются очертания, они плывут и становят мягкими, теряя медицинскую стерильность граней. Вот почему костры разрешены только в походах только Мечникам. И Могильшикам. Работу последних не видит никто. Бордовые факелы, закованные кольца, прибитые к стенам в самом Замке — другое дело. Этот огонь легко тут же погасить. Над камином уходит кладкой вверх вытяжная труба. Она прошивает трактир насквозь. Чтобы Замок мог заглянуть в нее, и убедиться, что его не обманывают. Рядом навалены пустые деревянные бочки, они тоже скреплены креплены обручами. И только одна развалилась, высвободившись из оков. Фигура робко снимает капюшон с головы. — Вот и ответ на твой вопрос, Сакамото. Я слышал его, — улыбается Езуя. — А тебя никто не видел, мой мальчик? — Нет, мой Езу. Никто. Так долго без тебя… Хидэки позволяет себе назвать одного из лучших мастеров… Езу. Даже я бы не смог так произнести это имя. Так. Они говорят друг другу — «мой». И если «Езу» — это еще проступок. То «мой» — это уже преступление, свидетелем которого я стану. — Хозяин, еще Сароги! — стукает кувшином по столу Езуя. Глухой звук тут же жадно глотает деревянное полотно.– Не очень –то ты заботишься о своих гостях. Трактирщик снова боком вплывает в помещение, не глядя на Хидэки, сына Мельника. Его, севшего рядом с Мастером напротив меня, Езуя обнимает за плечи. — Выпей с нами, мой мальчик. Хидэки подчиняется приказу. Бледные щеки мальчишки начинают розоветь. — Поднимемся наверх, Езу? Езуя прихватывает на треть опустошенный первый кувшин. Согласно кивает. — Второй оставляю тебе, Сакамото. Но оставь нам чуть-чуть, когда мы вернемся. Они поднимаются по широкой добротной лестнице трактира на второй этаж. Исчезают за закрытыми дверями. Наливаю себе еще Сароги. Замок ненавидит ее так же, как настоящий огонь. Вонючая жидкость уничтожает стеклянную четкость предметов. Она не позволяет сделать себя идеальным и подбирается к самому холодку «не я», растапливая его горячей волной. Поэтому она и запрещена для Мастеров. Сны травы На втором этаже трактира я долго смотрю на широкую кровать с деревянными перилами в изголовье и в ногах. Хозяин заведения хорошо знает свое дело. Приглашая сначала выпить, а потом подняться наверх. Только в этот раз это не он пригласил. Это я потребовал ключи, усмехаясь в стекший на подбородок и мгновенно обрюзгший жир щек. Я долго смотрю на окно под полом. Вижу только его верхнюю часть, как будто срезанную перекрытием. Я долго смотрю, как Хидэки неловко стягивает с себя одежду и ложится на шкуру, закрывая глаза, призывно ставя стопы на перила и раздвигая ноги. Ну, почему он всегда хочет того, чего я не в состоянии дать именно ему? Мой Хидэки всегда приносит с собой влажный воздух Мельницы, бурление реки подгоняет ток крови по телу, кожу щекочет мягкая трава. Но однажды она станет стальной. И с радостью придушит меня, как отступника. А пока только беспомощно тянется намечающимися острыми металлическими пиками вверх. Прорастает ими сквозь мою кожу. — Почему ты не хочешь даже попробовать? — шепчет горячо Хидэки, когда я сажусь на шкуру рядом и рисую пальцем узоры на внутренне стороне бедра сына мельника. Его налившийся кровью член уже лежит на животе, готовый к тому, чтобы его придавил своей тяжестью мой живот. Мои пальцы осторожно проскальзывают в тело Хидэки. Он выдыхает, запрокидывая голову. Хватает меня за руку, заставляя двигаться внутри себя жестче. Еще жестче. Заламываю ему рукой запястья за головой. Синяков не будет. Не в случае моего Хидэки. Продолжаю трахать его пальцами нежно, стараясь попадать точно в самый эпицентр желания. Мне нравится так для начала доставлять Хидэки. В ответ мне достанется приглушенный, ставшим мягким блеск глаз. Жаркие стоны и брань. Слюда слюны, стекающей из уголка рта. Проступившая на члене естественная смазка. Затем Хидэки умрет в моих руках. Но ненадолго. Еще …чуть-чуть. Потом будут считанные секунды. Обычно не больше четырех. И живот сына Мельника покроется дорожками серо-жемчужной спермы, которые я слижу одна за другой языком. Чтобы желание Хидэки воскресло с новой силой. Подобно фениксу, выходящему из каждого своего костра все более сильным. И наш костер тоже нельзя потушить. Лишь задобрить огонь на время. — Просто я люблю тебя. Это все, — ложусь сверху на моего мальчика. Хидэки отворачивается, но не мешает двигаться между стройных ног. Плавно — под шорох жерновов, стремительно — обгоняя ветер, неистово — в такт реке. Не мешает оставлять крохотные метки ласк — обреченные на скорое исчезновение созвездия покусываний и сжатий. Он стонет тихо, каждый раз так, будто сам не ожидал от себя таких звуков. — Врешь. Если бы любил, не страшился бы вести себя как Мастер. Ты боишься, что если увидишь меня таким же, как всех, исчезнет иллюзия, будто я для тебя особенный? Его проницательная откровенность цепляет как первый раз. Он ведь единственный, кого я не убил. Не убил — и позволил этим в будущем убивать себя. Простой закон, срабатывающий одинаково с Мирянами и Мастерами. Такой Удобный закон для Могильщиков. — Ты же бог, Езу, создатель, — Хидэки хмурится, пока я переворачиваю его на живот, припадаю губами к худым лопаткам. — Ты не должен бегать тайком к Мельнице, чтобы увидеть меня! Ты не должен приходить в таверню, чтобы трахать меня. Придумай другие правила! Если я и создатель, то только таких жалких миров, как это. И заложник собственных правил. Но я не сказал этого своему мальчику. Я поцеловал его загривок, крепко сжал волосы на затылке — этот жест действует одинаково на прихожан и на Хидэки — все будет. Потом встал. Поцеловал моего мальчик в висок. На автомате оделся. Присел около окна и распахнул, чтобы выветрить запах нашей давно общей с Хидэки спермы. Фантом исчезает, оставляя меня распятым на карте улиц. Сознание легко теряется в усталых складках вечернего города, я вдыхаю запахи жизни прохожих Мирян, наполняю вены текучей ртутью их гомона. В груди расцветает так легко забываемое тепло, отдается поднятием уголков губ. Спускаюсь вниз. Вместо того, чтобы разделить ночь с любимым — о, как ты ошибаешься, Хидэки, считая мою влюбленность такой пугливой — я усаживаю за стол Сакамото. Я должен успеть до того, как Дупельгангер сожрет и эту душу, последнюю из выживших в механизме Замка, который я взрастил.