Птицы

«слова могут быть острее обоюдоострого меча. они ранят глубоко и оставляют истекать кровью.» francine rivers, the last sin eater

Я распахнула глаза, ощущая металлический привкус крови в содранном от крика горле. Секунд десять я осознавала, где нахожусь, прежде чем понять — я дома, я в порядке. Никаких птиц. Никакой крови. Дышала я загнанно, будто бежала от кого-то, сердце колотилось где-то в горле, тошнота накатывала, словно волны.  — Рей?! Рей, ты в порядке? — донеслось встревоженное из спальни. Тщетно пытаясь согреться, я укуталась в плед и села на диване. Затем поднялась и, чуть пошатываясь и отчаянно зевая, дошла до спальни и оперлась о косяк.  — Я тебя разбудила? Извини. Свет одинокого фонаря из окна выборочно выхватывал черты его лица — прямой нос, острые скулы.  — Да ничего, я проспал всего час или два, потом не смог уснуть, — голос Джона был задумчивым. — И часто ты так будишь весь дом своим криком?  — Почти каждую ночь, — я дошла до письменного стола и, немного пошарив под ним, нащупала то, что искала — горлышко бутылки. Плюхнулась на стул, поудобнее закуталась в плед и отхлебнула вина.  — Ты не будешь больше ложиться? — спросил он.  — Не очень хочется, — я покрутилась на стуле. — Просто страшно, что снова проснусь от кошмара. Обычно такого не случается, когда я с кем-то сплю, но сегодня слишком напряженный день, чтобы это не проявилось. Сам понимаешь, нечасто у меня появляются парни через окно. Кстати, а почему окно?  — Я слез с крыши, — просто ответил он, пожав плечами.  — А ногу тебе прострелили до или после того, как ты слез?  — Где-то за полчаса. Я сделала еще один глоток. Вино приятно обожгло горло.  — Будешь? — я протянула ему бутылку.  — Я не пью, — отказался Джон.  — Да что ты за парень — не пьешь, не куришь? — искренне возмутилась я. — Наверняка ты какой-нибудь серийный убийца. Я не могла сказать точно из-за темноты, но мне показалось, что после моих слов он напрягся — у него нервно дернулся угол рта, а чуткие длинные пальцы двинулись куда-то за подушку.  — С чего такие выводы? — он улыбнулся так открыто, что я окончательно убедилась в своей поехавшей психике. Ну хорош, Рей, ты уже в каждом человеке видишь что-то подозрительное.  — Если у парня нет открытых недостатков, значит, есть скрытые — и они гораздо страшнее алкоголизма и курения, — хмыкнула я.  — Ну, пожалуй, ты права — я ненавижу пёсиков, — он снова чуть улыбнулся, из чего я сделала вывод, что это все-таки шутка.  — Какой ужас. Именно этого человека я пустила в свою постель, — я картинно подняла брови.  — Кстати, прости за это — я фактически заставил тебя спать на диване под тонким пледом, а сам бессовестно улегся на твое место, — он закусил губу.  — Забей, — я махнула рукой и снова сделала глоток. — Я не так часто ей пользуюсь. Кроватью, в смысле. Мы сидели в тишине. Я допивала вино и смотрела, как на город опускается рассвет. Небо постепенно светлело, звезды исчезали, только тонкая ниточка месяца одиноко висела посередине. Я дрожала. Последние несколько месяцев меня преследовал вечный озноб. Я почти привыкла к нему.  — Ложись, — слово прозвучало настолько неуместно в этой тишине, что я подумала — ослышалась.  — Куда? — нахмурилась я.  — Со мной, — в его глазах не было смущения или намека. Его лицо было совершенно спокойно. — Ты плохо спишь, когда спишь одна, а я еще и твою кровать занял. Ложись со мной. Хотя бы выспишься. Я раздумывала над его словами. Резон лечь на нормальную кровать, конечно, был — но мне впервые за долгое время было… стыдно? Страшно? Волнительно? В своей голове я приводила тысячи аргументов — я его совсем не знаю, он может убить меня, это парень, с какими я обычно не сплю, но на каждую причину «не делать» находилось тысячи причин, которые орали «делай». Я постоянно пускаю незнакомцев к себе в постель, он не убил меня, пока я спала на диване, это парень, да — но он и не предлагает переспать, я просто усну рядом. Но именно то, что мы будем просто спать смущало и пугало меня. Никто со мной никогда не ночевал. Я просто не позволяла — любой, с кем я спала, уезжал сразу же на вызванном мною такси. Ни одной лишней минуты. Никакой близости.  — Я покурю? — спросила я вместо ответа.  — Тебе не нужно спрашивать у меня разрешения, — рассмеялся он.  — И то верно. Я вернулась с пачкой сигарет и с досадой поняла, что завтра придется идти за новой. Чиркнув зажигалкой, я глубоко затянулась под его взглядом.  — Не смотри на меня так, — попросила я, глядя на бледный рассвет.  — Как? — я впервые заметила, насколько его голос глубокий и спокойный.  — Будто я — чертово произведение искусства, — я попыталась скрыть смущение кашлем.  — Я уверен, многие смотрели так на тебя, — на его тонких губах блуждала полуулыбка.  — Но не так, как ты, — я обернулась и посмотрела на него в упор. — Ты смотришь так, как будто бы я заслуживаю этого. Наступила тишина. Я ее так четко ощущала потому, что не осталось ничего, кроме его взгляда. Его глаза были такими спокойными. В нем не было суетливости, смущения или неловкости. Когда я была готова от стыда сгореть, он был совершенно уверен в себе и воспринимал мое смущение и волнение как нечто проходящее, как будто я — ребенок, а он умудренный опытом взрослый. Его глаза — весенний лед. Такие же прозрачные.  — Ты никогда ни с кем не встречалась? Вопрос застал меня врасплох, и я закашлялась сигаретным дымом.  — С чего ты, мать твою, это вообще решил?  — Ты волнуешься. Я не могу понять, почему. Мне кажется, если у тебя каждую ночь новый партнер, то серьезных отношений не было вовсе, если тебя смущают настолько невинные вещи, как чужой взгляд или сон в одной кровати. Я дала себе время, чтобы обдумать ответ. Он не настаивал — молча смотрел на то, как я курю и ждал.  — Это не совсем верно, — я закусила губу, пытаясь справится со словами, бушевавшими у меня в голове. — У меня были отношения. Одни. Я замолчала.  — Он тебе изменил? — спросил он после минутного молчания. Я резко обернулась.  — Она. Это была она. И замолчала. Потому что говорить было нечего. Мне было слишком больно вспоминать об этом.  — Прости, но я… Не хочу об этом говорить. Мне просто не очень хочется все это снова переживать, — я выбросила окурок и закрыла окно.  — Потому что эмоции все еще причиняют тебе боль, — он кивнул, и в его глазах я увидела понимание. — Потому что, закрываясь от друзей и подруг, закрывая себя в этой квартире, ты пыталась забыть то, что до сих пор осталось в тебе. И ты не понимаешь, прошло ведь так много времени, а боль не уходит, и от этого только хуже. Ты не можешь находиться с людьми, потому что они веселятся, они могут жить дальше, а у тебя не получается. Я не отвечала. Перед моими глазами стояли ее руки. Ее губы. Ее глаза. А ее лицо ускользало. Я помнила все мельчайшие детали, а ее лицо не могла вспомнить. Прошло уже больше трех лет. Почему я не могу ее забыть?  — Чувства, — он произнес это слово медленно, будто пробуя на вкус. — Тебе кажется, что если ты закроешь это в своей голове на замок и спрячешь в дальний угол, то тебе станет легче. То ты сможешь жить дальше. Но так не будет.  — Почему? — слишком резко спросила я, не в силах смотреть на Джона.  — Потому что ты не принимаешь это, — он сказал это будто само собой разумеющееся. — Потому что ты пытаешься убежать от себя, а это так не работает, ты же умная девочка и понимаешь это.  — Да пошел ты, — я на мгновение прикрыла глаза. — Я не буду рассказывать о том, что хоронила в себе четыре года, какому-то непонятному парню.  — Хорошо, — согласился он легко. Я снова подхватила бутылку и залпом допила вино. Теперь оно горчило на языке.  — Двинься, — я попыталась скрыть то, насколько мне тяжело, глупой наглостью. Если Джон и удивился, то не подал виду. Он чуть подвинулся на широкой кровати, его лицо исказила гримаса.  — Очень больно?  — Терпимо. Держу пари, он врал, но я не стала заострять на этом внимание. На самом деле, я оттягивала, как могла, момент, когда придется лечь. Сначала подошла к шкафу, уставилась на ряды одежды, потом обернулась на Джона.  — Не смотри. Мне надо одеться, я обычно сплю в одних трусах. Он покорно отвернулся. Я натянула на дрожащее тело пеньюар, шелк легко скользнул по коже.  — Можешь повернуться. Сказала и тут же пожалела. Его взгляд пугал меня. Волновал. Он был слишком спокойным. Как будто бы я уже принадлежу ему. Я просто легла на край кровати, сжалась в комок и укрылась пледом.  — Да не так же, дурочка, — он засмеялся низко и негромко. — Иди сюда. Он подвинул к себе мою подушку, левой рукой чуть приобнял меня за плечи. Я помедлила секунду, а потом положила голову на его плечо, ощущая сухой ровный жар от его тела, и мое тело тут же исступленно заныло, требуя, чтобы я коснулась источника тепла.  — Доброй ночи, — сказала я тихо, скорее, по привычке, нежели осмысленно.  — Доброй ночи, — ответил он, и мне почудилось удивление в его голосе. Я прижалась к нему чуть теснее, как в детстве прижималась к маме, поджала под себя край одеяла. Последним, что я запомнила — были его руки, перебиравшие мои спутанные волосы.

***

Когда я проснулась, Джона не было в кровати. Я испуганно оглядела комнату. По моим меркам, человек с простреленной насквозь ногой не может двигаться в принципе, не то что ходить. Я услышала, как льется вода на кухне. Как и предполагалось, Джон и правда был там. Пол был чистый, на плите что-то готовилось. Я прислонилась к косяку, наблюдая за тем, как парень, даже хромая, удивительно грациозно передвигается по моей небольшой кухне между плитой, раковиной и столом. Одежда моего бывшего была ему большевата, поэтому я любовалась, как спадающие с него штаны время от времени открывают его задницу. Кожа у него была белая-белая даже по сравнению со мной, а уж на меня загар ложился отвратительно.  — Я не думала, что ты так быстро сможешь встать на ноги, — сказала я и увидела, как он вздрогнул.  — А ты тихая, — он обернулся с улыбкой, перекинув полотенце через плечо, и меня вдруг прошило осознанием, насколько домашней выглядит эта картина. — Я сварил кофе. И надеюсь, ты любишь пиццу, потому что это единственное, что я нашел в твоем холодильнике, и разогрел.  — Я обычно заказываю еду, — хмыкнула я и села на стул. — Мне лень готовить.  — Ты не готовишь, ни с кем не встречаешься, у тебя нет друзей, а еще ты не общаешься с семьей, — я наблюдала, как он ловко разливает кофе по моим сколотым чашкам. Пальцы у него были узловатые и длинные, чуткие, нервные, как у музыканта. — Чем же ты занимаешься? Тебе молоко налить?  — Неа, без молока и сахара. Ну-у, я работаю, — он поставил передо мной чашку крепкого кофе, от запаха которого у меня даже голова закружилась. — Я читаю, смотрю сериалы, пишу…  — А кем работаешь? — спросил он, присаживаясь напротив.  — Бариста в кофейне недалеко, — я отхлебнула кофе и зажмурилась. Как человек, разбирающийся в кофе, я не могла не признать, что кофе и правда вышел потрясающим. — Черт побери, это великолепно. Я умею варить кофе только на кофемашине, в турке получается какая-то отвратительная бурда с привкусом корицы. Он удивленно поднял брови.  — Извини меня за любопытство, но как на зарплату бариста ты позволила себе эту огромную квартиру? Да еще и на последнем этаже.  — У моего отца денег хоть жопой жуй, — неохотно призналась я. — Он купил мне эту квартиру. К тому же, у меня есть деньги, которые оставила мать после смерти. Ими я и плачу за все. Там достаточно мне на пару жизней вперед.  — А зачем тогда ты работаешь? — спросил он, помешивая кофе.  — А что у меня останется, если не будет работы? — спросила я в ответ, прямо взглянув ему в глаза. Он пожал плечами.  — Наверное, не стоит спрашивать, кем ты работаешь?  — А как мы с твоей работы перешли на мою? — он отпил кофе, и я невольно залюбовалась, как в его светлых волосах играло солнце.  — Я просто поддерживаю разговор.  — Нет, ты меняешь тему, причем довольно неуклюже, — улыбнулся он. — Я работаю журналистом в одной газете, так что твое предположение неверно. Мой ход. Так что там с твоей бывшей девушкой? Я мгновенно напряглась.  — Зачем тебе это? — спросила напрямую и почувствовала, как мои руки сжались против воли.  — Я хочу помочь, — ответил он просто.  — Мне не нужна помощь, — покачала я головой с горьким смешком. Я залпом допила кофе, почти не почувствовав вкуса и встала.  — Мне нужно дойти до магазина, у меня кончились сигареты, — сказала я невзначай, почти физически ощутив, как он напрягся.  — Через сколько ты будешь? — спросил Джон, мягко забирая мою чашку, которую я поставила на край стола и при любом неосторожном движении могла ее разбить.  — Через час где-то. Я закрылась в комнате, чтобы переодеться, хотя и подозревала, что Джон вряд ли заглянет в любом случае. Платье, колготки, каблуки, заколоть волосы — на это ежедневное дерьмище мне потребовалось полчаса, и это не считая макияжа. Пока я воевала со своим лицом, приводя его в порядок и уговаривая его не выглядеть как задница, Джон, очевидно, закончил дела на кухне, потому что постучал.  — Все в порядке?  — Да, я сейчас выйду, — откликнулась я. Мне стало погано, после того, как я глянула на себя в зеркало. Я боялась себе признаться, но мне хотелось, чтобы Джон увидел меня красивой, а не как вчера — придурочная девушка с маской на лице, грязными волосами и в растянутой пижаме.  — Я ушла, — заглянув в зал, я обнаружила Джонатана рядом с книжными полками. — Можешь телек посмотреть, но у меня только один новостной канал, если что — все остальные я заблокировала.  — Буду знать, — он посмотрел на меня совершенно спокойно, но улыбнулся. — Ты выглядишь взрослее.  — Мне двадцать три, придурок, — хмыкнула я и покружилась перед ним. — И ты даже не скажешь, что я потрясающе выгляжу?  — О таком вслух не говорят, — я еще раз заметила, какой у него был лучистый и открытый взгляд. — Ты же пялилась на мою задницу, но не сказала мне, насколько она хороша.  — Ах ты гребанная скотина, все-таки заметил, — я засмеялась. — Красота твоей задницы очевидна, а моя появляется только когда я напьюсь или накрашусь.  — Мне ты больше нравишься в пижаме, — он сказал это так просто, что у меня заколотилось сердце.  — Знаешь, чем поразить женщину, — улыбнулась я. — Ладно, все, я ушла, не разгроми мою квартиру. Я закрыла дверь на ключ и вышла из подъезда. Пока я шла по улице, в голове было слишком много мыслей, но это радовало меня. У меня наконец-то было время подумать обо всем, что случилось вчера. По сути, о Джоне я не знала ничего. Даже его имя, я уверена, было выдуманным. Но почему-то этот парень внушал доверие — он был таким спокойным, таким надежным, что у меня не было ни шанса этому противостоять. Больше того — зная свою отвратительно влюбчивую натуру, я прекрасно осознавала, что должно произойти. От него надо было избавиться. Потому что все закончится тем, что он разобьет мне сердце. Я видела его взгляд. Его улыбку. Я ж не совсем дура, я все прекрасно понимала. Но он смотрел на меня так… Как будто я была кем-то особенным, и я в очередной раз вспоминала, почему я не хочу видеть людей в своей жизни. Я была слишком привязчивой. Я смогла в себе это подавить, я смогла отгородить себя от тех, кто нес в себе потенциальную опасность, кто слишком мне нравился, но Джон был таким добрым, что у меня не хватало сил одернуть его и оттолкнуть. Я еще раз взглянула на бледные шрамы, которые не скрывали даже длинные рукава платья. Нет. Я не могу больше. С меня достаточно боли. Я не справлюсь с ней теперь. Еще раз — не смогу. Еще раз — не выдержу. И шагну из окна, потому что Джон тоже уйдет, как уходят все. Он оставит меня так же, как она оставила, как все оставляли, и я не справлюсь с этой болью. Все, что я теперь могу — держать его на расстоянии, а при первой возможности — заставить его уйти. Мысль эта была здравой, но посетила меня только после того, как я осознала, что покупаю Джону брюки, футболки с длинными рукавами и пару ботинок. «Твою мать», — выругалась я про себя, но мило улыбнулась продавщице и забрала покупки. Телефон ощутимо зазвенел в моем кармане, но мне не нужно было смотреть на дисплей, чтобы понять — звонит отец. Поэтому я проигнорировала звонок с чистой совестью, прежде чем зайти в продуктовый. Мой город был знаком мне вдоль и поперек, и я поймала себя на мысли, что мне хочется показать его Джону. Почему-то я была уверена, что он не отсюда — его британский акцент, его аура будто бы говорили, что на самом деле он побывал во многих странах и городах, но ни один ему не стал родным. Я чувствовала, что от Джона веет опасностью. Да, он был надежным, да, он был светлым и открытым, но я привыкла доверять своей интуиции — у него полно скелетов в шкафу, и он видел то, что я никогда не увижу. Впрочем, пока он не наставляет на меня дуло пистолета — я даже не могу представить это — мне плевать. Все равно он скоро уйдет. Моя задача — не привязаться к нему. Около подъезда я увидела его. О, нет, не Джона — хотя лучше бы это был он. Около подъезда стоял мой отец. Он хорошо выглядел — темно-синий костюм, безупречно подстриженная небрежная щетина, уложенные волосы.  — Ну здравствуй, Рей, — он улыбнулся выверенно, так, как улыбался своим партнерам по бизнесу.  — Здравствуй, отец, — я посмотрела на него в упор, но он не отошёл от двери подъезда. — Пропусти меня.  — Я хочу поговорить, — его тон был таким властным, что мне пришлось напомнить себе, что я уже не шестнадцатилетняя дурочка, которая боялась и ненавидела отца. Я взрослый человек. У меня своя жизнь, свой доход, и он больше ничего мне не может сделать.  — А я — нет, — я попыталась пройти мимо него, но он с силой схватил меня за руку.  — Отвали, мне больно! — вскрикнула я, но он не отпустил.  — Я хочу, чтобы ты вернулась, — заявил он, сильнее сжав пальцы на моем предплечье, отчего я поморщилась — было действительно очень больно, хватка у него оставалась крепкой. — Ты не берешь деньги со счета, ты выкупила квартиру, ты оборвала все связи со мной — я же твой отец и твоя семья, ты не имеешь права так поступать!  — Тебе напомнить, на что ты не имел прав и что сделал?! — мой голос срывался, я чувствовала, что слезы вот-вот потекут. — Ты всю жизнь мне говорил, что я ничего без тебя не добьюсь, всю жизнь твердил, что я без тебя никто и ничто — но вот она я, и я счастлива!  — Да, обсуживаешь хипстеров и бездельников в кофейне, пописываешь свои романы в стол, я в курсе твоих достижений, — голос отца был пронизан презрением. — В свои двадцать три ты никем не стала, а я мог бы надавить на нужные точки, и ты хотя бы работу нормальную получила!  — Мне ничего от тебя не надо! — чеканно проговаривая каждое слово, я вцепилась в его ладонь, пытаясь отодрать пальцы от своей руки, но он все равно был сильнее, и меня прошило то же ощущение беспомощности и страха, которые преследовали меня все детство. — Отпусти меня! Я тебя ненавижу, ты сломал мне жизнь, сломал все, что выстраивала мама, а сейчас ты снова хочешь влезть в мою жизнь?! Нет, я не впущу тебя больше! Ты последний подонок, папа, в тебе нет ничего святого или хотя бы чего-то порядочного, я презираю тебя за твою глупость и злость, за то, что ты не смог спасти маму, за то, что ты не смог спасти нашу семью, а потом и меня!  — Это из-за тебя она умерла! — прорычал он мне в лицо, и был до того страшен в этот момент, что я едва сдержала крик. — Это ты ее довела! Ты и твои истерики!  — Мне было плохо, у меня была глубокая депрессия, а ты даже к психологу не смог меня сводить! У меня было три попытки самоубийства, а тебя рядом не было! Я была в ужасе, папа, а ты только избивал меня, когда я плакала!.. С ужасом я почувствовала, что начинаю рыдать, что не могу вырвать руку, и на меня накатил жуткий страх, паника, с которой я, как и прежде, не могла справиться.  — Выпусти меня! — прорыдала я отчаянно, чувствуя, как колени подкашиваются, ощущая, насколько беспомощной и жалкой я сейчас являюсь. — Уйди из моей жизни и больше никогда не появляйся! В этот момент дверь подъезда распахнулась, ударив отца по спине. Я увидела, что кто-то вылетел из подъезда, но смогла отследить глазами только молниеносное движение, и отец отпустил мою руку, схватившись за свое лицо. Через мгновение другие пальцы вцепились в мое запястье и меня затащили в подъезд. Я не помню, как мы доехали до моего этажа — ничего не помню. Помню лишь, как я переступила порог квартиры и буквально упала на пол, содрогаясь от рыданий, обхватив себя руками за плечи. Помню встревоженные прозрачные глаза напротив — Джон что-то спрашивал, но я не слышала, что, и только отвечала на незаданные вопросы, качаясь из стороны в сторону: «все хорошо, все хорошо, все хорошо…» Но ничего не было хорошо. Ничего. Потому что я чувствовала себя никчемной и маленькой, я чувствовала себя ребенком, который ничего не может изменить, я чувствовала боль ударов на своем теле, слышала голос отца — и ничего не могла сделать. А потом я осознала, что я не одна. Чужие сильные руки — но не руки отца, которые делали только больнее, только хуже, от которых несло страхом — бережные, чуткие, со сбитыми костяшками пальцев руки обвили меня за плечи. Джон покачивал меня в своих руках, баюкал, целовал в растрепанную макушку, а потом и вовсе поднял на руки и перенес на диван. Я прижалась к его груди и слушала биение его сердца, и от этого мне было так спокойно и так легко, что рыдания сами собой утихли, а боль в груди притупилась, и ее вдруг стало легче нести, и мне показалось — только на миг! — что он разделил со мной эту боль, что он все понял и принял без слов, и теперь я не одна — нас двое, и теперь все будет проще. Я почувствовала, как Джон коснулся губами моих волос, и в этом не было ничего противного или сексуального — он просто держал меня в своих руках, а я впервые за много дней почувствовала, что могу жить дальше. Прижимаясь к его груди, улыбаясь сквозь слезы, я вдруг поняла, что у меня не получится держать его на расстоянии. И не испытала никаких сожалений по этому поводу.