Птицы

» и какое в это время чувство, когда любимый человек на тебя любуется: это такая радость, о какой и понятия нельзя иметь. » николай гаврилович чернышевский, что делать?

 — Ну и кто этот очень дружелюбный мужчина, которому теперь, очевидно, я сломал нос? — Джон возился с продуктами на кухне, пока я отыскивала аптечку, чтобы, во-первых, сменить повязку на его ноге, во-вторых, выпить таблетки.  — Мой отец, — мне не хотелось распространяться по этому поводу, хотя я понимала, что Джон имеет право знать. Секундное молчание.  — И? — он повернулся ко мне, опершись спиной о стол и скрестив руки на груди.  — Я с ним не общаюсь, а его такой расклад не устраивает, — пожала я плечами.  — Рей, не заставляй меня вытягивать из тебя по крупицам информацию, рассказывай уже, — он посмотрел на меня так укоризненно, что мне и правда стало на мгновение стыдно. Я помедлила, вытащила из аптечки упаковку таблеток и высыпала сразу три. Задумчиво проглотила и запила ледяной водой, от которой сводило зубы.  — Он… Не самый приятный человек, — я присела на стул и поджала под себя ноги. — Ну, как бы… Он мудак. Вот прям подонок из подонков. И мне не нравилось, что мой отец — вот такой. После того, как умерла мама, я собрала вещи и ушла. И больше стараюсь с ним не общаться, хотя, как видишь, не всегда получается. Джон задумчиво пожевал губу, его пальцы машинально чуть постукивали по столешнице. Я вдруг обратила внимание, как близко его рука была к моей. Если я чуть сдвинула бы ладонь, то коснулась бы его. Мне бросился в глаза яркий контраст — его руки были узкими и длинными, удивительно красивой формы, белые и обветренные, но в них угадывалась сила, а мои — крохотные, нескладные, слишком мягкие, слишком короткопалые. «Руки писателя», — шутила Энни и перецеловывала мои пальцы все до одного.  — Семья никогда не бывает безупречна, — наконец выдрал он меня из воспоминаний. — Другой вопрос, семья ли они?  — Нет, и никогда не были, — на этот вопрос я ответила без колебаний и пауз. Я сама задавала его себе не раз, так что Джон не застал меня врасплох. — Давай поговорим о чем-нибудь другом, а? Если честно, я не очень хочу перемывать кости моему отцу, тем более, все уже давно перемыто. Он рассмеялся — его смех шел откуда-то из груди, а еще, несмотря на то, что голос у него был чистым и глубоким, смех всегда был чуть хрипловатым, будто бы схваченный морозом.  — О чем могут говорить два человека, которые друг друга не знают? — он посмотрел на меня, и в его глазах все еще танцевали смешинки. — Я знаю, что ты работаешь, ни с кем не общаешься, у тебя были всего одни отношения в жизни, а еще ты оборвала все связи с отцом. Но я ничего не знаю о том, чего ты хочешь. О чем мечтаешь. У тебя есть цель в жизни? Вопрос удивил меня и заставил задуматься. Я никогда не размышляла о смысле жизни или целях. Для меня все было просто — я жила ради новых помад, ради кофе по утрам, ради новой серии любимого сериала. Ради тумана над своим городом, ради сигарет, которые мне нравилось курить, ради глотка вина, ради секса, ради смеха и слез. Я жила моментом и мне это нравилось.  — Наверное, цель такая же, как и у остальных, — я придвинула к себе корзинку с печеньем и стащила одно. — Я хочу быть счастливой.  — А что для тебя счастье?  — Момент, — откликнулась я. — Только один момент, когда ты не забываешь о прошлом и не думаешь о будущем. И в эту секунду ты счастлив. Это просто. Он склонил голову так, что я не могла увидеть его глаз.  — Я тебе завидую, — проговорил он так тихо, что я едва расслышала.  — Почему? — я улыбнулась, уверенная, что он шутит.  — Наверное, тебе очень просто жить на свете, — он снова посмотрел на меня, и в его глазах я впервые увидела какую-то горечь. У меня перехватило дыхание и пришлось чуть-чуть помолчать, чтобы голос звучал ровно.  — Ох, Джон, — я сморгнула слезы с ресниц и посмотрела на него с улыбкой. — Тебе только кажется.

***

Дни потекли своим чередом. Хотела бы я сказать, что ничего не изменилось, но поменялось все. Теперь я спешила домой с работы. Теперь меня всегда, как бы поздно я не возвращалась, ждала еда в холодильнике с милыми смайликом, небрежно нацарапанным на первой попавшейся бумажке. Я со смехом говорила Джону, что чувствую себя вечно занятым мужем, а Джон — моя жена-домохозяйка. Он только смеялся в ответ и говорил, что это меньшее, чем он может отплатить в ответ на мою доброту. Я купила ему дешевый мобильник, чтобы созваниваться, и теперь искренне боялась, когда он не отвечал. В моем телефоне было забито всего пять номеров, и он стал моим номером шесть — самым важным, потому что остальные были либо теми, кто не отвечал, либо теми, кто не нужен. Все было просто и одновременно очень сложно, и я боялась, что привыкну к этому счастью, и не смогу пережить момент, когда Джону придется уйти. Но самое забавное, что Джон сам, кажется, боялся того, что происходит между нами. Его улыбка, когда я возвращалась домой, становилась шире и счастливее, он был таким добрым, таким родным, что у меня щемило в груди. Порой я специально устраивалась на кухне с ноутбуком, где он что-нибудь готовил, чтобы просто посмотреть на него. Когда он увлекался чем-то, он совершенно забывал об окружающем мире, и я серьезно готова была любоваться им все время. Он, черт подери его совсем, был красивым. И дело было даже не в красоте, а в его обаянии, его движениях, в уголках его губ, в морщинках около глаз, в чем-то крохотном и незаметном, из-за чего я не могла отвести глаз. Стройный, высокий, с грациозными движениями и изяществом танцора — твою мать, Рей, пора признать, что это самый лучший мужик, который был у тебя дома. Прошло почти две недели с того момента, как он оказался в моей квартире. Я искренне ждала какого-нибудь шага от него, хотя бы намека на то, что он видит во мне девушку, но ничего не было. Он все также трепал меня по волосам, порой мы засыпали вместе, но просыпалась я неизменно одна. За две недели я истосковалась по чужому теплу, чужим прикосновениям. Я бы хотела, чтобы Джон касался меня, хотела, чтобы он бережно целовал мои губы, но, кажется, его это не интересовало. И я смирилась. Я симпатичная дама, найдется другой мужик. После работы, складывая фартук и переодеваясь, я весело болтала с Джин и Хлоей, попутно размышляя, что купить по дороге и сильно ли Джон расстроится, что я не поужинаю сегодня.  — А ты слышала, что скоро Джейкоб продает кофейню? — Джин завязала рыжие густые волосы в пышный хвост и принялась застегивать туфли.  — Зачем? — нахмурилась я.  — Ну, у него финансовые проблемы, и наша кофейня скоро отойдет к его партнеру Дэвиду.  — Хоть убей, не вспомню, — я влезла в узкое черное платье, в котором ходила только в клубы. — Как выглядит?  — Темные волосы, зеленые глаза, небольшой рост, чуть пухленький, — ответила за подругу Хлоя, помогая Джин застегнуть молнию на блузке. — Не красавчик, короче.  — Ой, можно подумать, Джейкоб супер-красавчик, — я распустила волосы и немного взбила их у зеркала, после чего достала темно-вишневую помаду и подкрасила полные губы. Несколько секунд за спиной я слышала сосредоточенное пыхтение — скорее всего, это Хлоя пыталась запихнуть свой пышный бюст в обтягивающий топик.  — А не знаешь, правда то, что Энни замуж выходит? — спросила Джин, и я обернулась так резко, что заболела шея.  — Чего? — спросила слишком требовательно.  — Ну, ходят слухи, что у нее свадьба через неделю, — Хлоя растерянно покосилась на подругу, и я сообразила, что я пугаю их своей реакцией — все несколько лет, что я проработала здесь, они ни разу не видели меня злой или расстроенной. Откуда им знать, что творилось у меня в душе?  — Я просто удивилась, не думала, что она раньше всех замуж выскочит, — хмыкнула я, пытаясь скрыть растерянность и боль. Энни… выходит замуж? Моя Энни. Моя хрустальная девочка теперь будет умной замужней женщиной, будет растить детишек, целовать в щеку какого-то безликого мужчину. Энни выходит замуж..?  — Кстати, мы тут заметили, — Джин хитро посмотрела на меня из-под накладных ресниц. — Ты прямо сияешь в последнее время. Колись, кто-то появился? Я рассмеялась и, наклонившись, надела туфли.  — Знаешь, все пока слишком сложно, — ответила честно. — Вроде бы я ему нравлюсь, но у него столько секретов от меня… Характеры разные. Будем много мучаться, так что лучше нам не сходиться.  — Но я надеюсь, это не помешает тебе съездить с нами в клуб сегодня? — встревожилась Хлоя.  — О нет, клуб — это святое.  — Да уж, пожалуйста, не стань одной из тех дур, кто отдает все свое время парню.  — Нет, девочки, ни один мужик в моей жизни не лишит меня выпивки сегодня, — расхохоталась я и вызвала такси. Пока мы ждали машину, я вышла на улицу. Было прохладно, мне пришлось накинуть куртку. Я закурила. Дым растворялся в прозрачном морозном воздухе. Телефон был холодным. И гудки в трубке тоже. Гудки-гудки-гудки.  — Да, я слушаю, — голос Джона вдруг показался мне таким родным, будто я слушала я его много лет подряд, и я удивилась сама себе — почему я еду в клуб с ненужными, неинтересными людьми, если в тихий вечер с Джоном мне будет теплее и легче?  — Это Рей. Я сегодня буду поздно, прости, — сказала я и выдохнула струю дыма.  — Ладно, а во сколько тебя ждать?  — Не жди вообще, — мне потребовалось много выдержки, чтобы решиться сказать следующую фразу. Я набрала в грудь воздуха. — Джон, я, наверное, буду не одна. Наступает молчание. Я слышу, как он прерывисто выдыхает в трубку.  — Да, конечно. Прости, я уйду куда-нибудь, чтобы не мешать вам, — его голос, как и раньше, спокойный и ровный, отчего на душе становится совсем паршиво. Неужели ему и правда так наплевать? К черту. К черту его, к черту Энни с ее мужем, к черту каждого здесь — и Джона в первую очередь, Джона, который ворвался в мою жизнь и перевернул все в ней с ног на голову.  — Ты можешь не уходить, просто побудешь в спальне, мы вполне справимся и на диване, — хмыкаю я. — О, такси приехало, мы побежали.  — Возвращайся не очень поздно. Не кури много. И не стой на холоде без куртки, — его слова заставляют меня остановиться. Его странная опустошенность в голосе.  — Джон, я…  — Пока, Рей. Через мгновение я уже слушаю все те же холодные короткие гудки. В тишине я докуриваю сигарету до фильтра, жду, пока выбегут девочки и сажусь вместе с ними в такси — они сзади, я на переднем сиденье. Таксист попадается неразговорчивый, поэтому все, что я слышу — взрывы хохота от Джин и Хлои и невнятное бульканье радио. «…Серийный убийца Уилл Морган так и не пойман, будьте осторожнее в темное время суток. Особые приметы…»  — А можно радио выключить или переключить с новостей? — прошу я, легонько коснувшись руки водителя.  — Конечно, — откликается и щелкает чем-то на панели. В воздухе играет песня. Я прислоняюсь головой к ледяному стеклу. Неужели Джону настолько наплевать на меня? Он видит во мне… благодетельницу, спасшую ему жизнь? Друга? Младшую, мать его, сестру? Кто я для тебя, Джон? Зачем ты все еще со мной? Ты будешь одним из тех, кто потопчется по осколкам моего сердца?

Бунтарка, бунтарка, зови меня бунтаркой, бунтаркой. Я иду по доске, и в моих глазах нет ни единой слезы.

Почему я обманываюсь каждый раз? Неужели я все понимала неправильно и каждый раз, глядя на его улыбку, ловя его взгляд, касаясь его пальцев, чувствуя его прикосновение на своей шее, я все переиначивала в своей голове, обо всем думала иначе, видела то, чего нет на самом деле? В голове быстро, словно молния, мелькает мысль, что это проклятие. Это то, что я заслужила. Заслужила боль, заслужила смерть — медленную смерть от одиночества и любви к тем, кому я никогда не буду нужна. Жизнь за жизнь. Смерть за смерть.

Я не спущусь к тебе смущённой невестой. Под водой я буду точить свой нож. Не испытывай меня, дьявол, дьявол. Ты не сможешь купить меня, дьявол, дьявол. Ты не сделаешь из меня дуру, о нет. *

Я вдруг осознала, что мне даже в Джоне чего-то… не хватает? Он слишком хороший, слишком добрый, он будто бы состоит из спокойствия и нежности, а я — резкость и боль. Я не заслуживаю его. Не заслуживаю своей тоской и горечью. Не заслуживаю отцом, матерью, чья смерть на моей совести останется навсегда, не заслуживаю своей грязной любовью к Энни. Джон слишком светлый, чтобы пятнать его собой.  — Приехали, — объявляет таксист. Мы выходим из машины, нас без проблем пропускает охранник. Один шот текилы, второй шот, третий шот. Девочки смеются, улюлюкают, визжат, я не делаю пауз между шотами, я просто пью, закусывая солью. Я выхожу танцевать. Танцпол забит, но вокруг меня образовывается свободное пространство. Я чувствую взгляды на своем теле, которое изгибается в такт музыке само, клянусь, я ничего не делаю. Руки и ноги двигаются сами, кажется, дай мне пилон — я станцую стриптиз не хуже профессиональных танцовщиц. Когда я пьяна, мне не нужно ничего делать, все происходит само, и я практически ощущаю восхищенные и завистливые взгляды, и мне так наплевать, в голове образовывается блаженный вакуум, там звенят только слова песни. На раз, два, три — я не чувствую своего тела. Танцуй, пока у тебя есть силы. Танцуй, когда тебе больно. Танцуй, пока ты пьяна и можешь не думать о будущем. Пока ты можешь не думать о боли, которая каждый день рядом. Которая мешает тебе улыбаться. Которая мешает тебе целовать других, потому что твоя любовь пополам с тоской и горечью прочно обосновалась в твоем сердце. Танцуй, детка. Танцуй, потому что им на тебя наплевать. Я упускаю момент, когда какой-то парень начинает танцевать рядом со мной. Я чувствую его руки на своих бедрах, его поцелуи на своей шее. Я могу притвориться, что это поцелуи Джона и его руки. Могу представить, что это он шепчет мне в ухо: «детка, ты такая красивая». О, да. Я знаю, малыш. Я знаю, что я красивая. Я знаю, что я желанна. Только не для того, кто мне нужен. Но на сегодня сойдешь и ты.  — Поедем ко мне? — шепчу я ему в губы.  — Да, милая, — он податливый, мягкий, в нем нет того неразрушимого спокойствия, которое есть в Джоне, той основательности океана, который не расплещут ветра и бури, того океана, который волнами накатывает в его глазах. Мы начинаем целоваться в машине под какую-то отвратительную попсу о любви, и я ловлю его губы, чтобы почувствовать хоть какое-то тепло, хоть какую-нибудь нежность, которую мне недодали, которую я сейчас так жажду, почти требую, кусая его губы до крови. Не могу выкинуть из головы мысль, что Джон был бы другим — он целовал бы меня трепетно, нежно, боясь причинить боль, изучая меня, доводя до исступления жаркими, осторожными поцелуями. Этот, другой — кажется, его зовут Сэм, — прикусывает кожу на моей шее, наверняка оставляя следы, он до боли сжимает мои запястья, но сейчас мне нужна эта боль, чтобы почувствовать, что я еще жива, чтобы почувствовать, что мне наплевать на свадьбу Энни, чтобы почувствовать, что касания Джона мне не нужны.  — Трахни меня, — шепчу я, когда он прижимает меня к ледяной стене подъезда.  — Прямо здесь? — ухмыляется он, и я смеюсь в его влажные от моих поцелуев губы.  — Нет, нам осталось пройти всего пятнадцать этажей. Я не помню, как мы доходим до моей квартиры. Ничего не помню. Помню его мокрые, глубокие поцелуи, помню его руки на моих бедрах. Я захлопываю дверь в квартиру, чувствую, как он проворными пальцами пробирается под мое платье, гладит и раздразнивает меня через трусики. Я внизу влажная и горячая, он чувствует это, когда прижимается в поцелуе к моей шее. Давай же, мальчик, мне так нужно чужое тепло. Мы валимся на диван, он ведет пальцами по моей груди, сжимает соски, ласкает их языком, прикусывает, играет с ними губами, и мне это нравится настолько, что я изгибаюсь под его поцелуями, когда он ведет губами вниз по животу, потом ниже, стягивает зубами трусики чёрного цвета, прижимается губами к клитору, целует там, внизу, играет языком, заставляет меня изгибаться и стонать. Меня заводит тот факт, что все это слышит Джон, что он слышит мои стоны и крики, когда Сэм входит в меня, меня это подстегивает, ну давай же, давай, жестче, глубже, давай, сильнее, мне же так это нужно, так я меньше чувствую свое одиночество, давай, я сожму ноги и мышцы, чтобы тебе было теснее, а мне больнее, давай, трахай сильнее, мне же так плохо, что даже ты подойдешь, давай, боже, сильнее… Я издаю громкий, высокий стон, практически ощущая, как вздрагивает Джон в соседней комнате, но, скорее всего, мне это чудится, ведь ему же наплевать на меня, так же, как и Энни наплевать на меня, она ведь сейчас готовится к свадьбе, тонкая, нежная и прекрасная, будто состоящая из света и тепла, это я резкая, я темная, я злая и изруганная, а Джон и Энни заслуживают большего, чем я. И я практически кричу, и мне тяжело и больно, но эта боль причиняет мне удовольствие, потому что я заслужила. Я выгоняю Сэма из своей квартиры сразу же, как кончаю, потому не хочу его видеть здесь. Я больше никого не хочу видеть. Я вспоминаю, почему я добровольно обрекла себя на одиночество — плакать в одиночестве не стыдно. Рыдать, поджав под себя холодные лодыжки, не страшно. Стирать слезы вперемешку с макияжем — нормально. Джон так и не выходит из спальни, а я засыпаю на холодном диване в темноте. Впервые за много дней — одна.