Птицы

« точка зрения меняется в зависимости от того, откуда смотреть. » neil gaiman, fragile things: short fictions and wonders

Мне было искренне страшно заходить на кухню. Впервые за много дней там царила тишина, такая мертвая, будто бы я снова одна. Будто бы и не было никакого Джона, будто бы я все это выдумала, и от этого становилось так жутко, что захотелось кричать. Его не было и на кухне. Я обошла квартиру несколько раз, пока не поняла — его здесь нет. Он ушел. Кровать была аккуратно заправлена, еда убрана в холодильник. Никакой бумажки со смайликом. Никаких следов того, что Джон Смит и правда был. В панике я позвонила на его номер, но мне никто не ответил. Ледяные, равнодушные гудки раз за разом извещали меня о том, что «абонент не отвечает, оставьте свое сообщение после сигнала». Меня терзали стыд и страх. Если Джон ушел из-за того, что я вчера натворила, то это только моя вина. То это моя ошибка, за которую теперь мне придется расплачиваться. Я вспомнила вчерашний вечер и спрятала лицо в ладонях. Я чувствовала, как сердце сбивается с ритма, потому что Джона больше не было около меня. Куда он мог уйти со своей ногой и с полным отсутствием денег? Зачем он ушел? Немеющими пальцами я налила себе кофе, а остаток колбы вылила в кружку Джона — смешную, с логотипом «Мстителей». Она ему нравилась. Это была единственная кружка в моем доме, которая не была просто черной или прозрачной. Машинально я пила кофе и думала, что делать. У Джона не было вещей — и я не смогу понять, ушел он ненадолго или совсем. Джон не отвечает на телефон, Джон не хочет, чтобы я с ним связалась. Ну и к черту. Пусть что хочет, то и делает. Прошло полчаса. Час. Я ничем не могла заняться. Брала книгу и снова откладывала. Включала телевизор, но там шли новости, и я опять его выключала. Слонялась по квартире тенью, безвольно касалась стен и мебели, слушала тиканье часов. Глядела в черный экран телефона по несколько минут. Боже, когда я стала такой зависимой от него? Я осознавала, что теперь мне страшно оставаться одной. Я так привыкла, что Джон рядом, что не могу теперь представить и дня без него. Мое одиночество, служившее мне защитой и броней, рассыпалось прахом. Теперь я уязвима. Теперь я зависима. От него. Раздался оглушительный, как выстрел, звонок в дверь, и я бросилась в прихожую. Трясущимися руками я отперла дверь, и на меня буквально свалился Джон. Мне пришлось придержать его руками за плечи, но он вывернулся, сам запер дверь и взглянул на меня. Его одежда и руки были в крови.  — Святое дерьмо, сколько крови! — ахнула я. — С тобой все нормально?! Блять, пошли, тебе нужна помощь!  — Завали, она не моя, — ответил он лаконично, пытаясь стащить куртку.  — Это тоже не успокаивает, давай будем честными, — я не пыталась скрыть тревогу в голосе. Секунду мы стояли молча и глядели друг на друга. Я первая протянула к нему руки и прижалась к нему, вжалась так, будто хотела слиться с ним в одно целое. Он чуть помедлил, а потом обнял меня в ответ, сцепил руки на моей худой спине. Я впервые заметила, какая я маленькая рядом с ним. Прижалась к его груди щекой, пачкая кожу кровью и грязью, дышала им, его запахом.  — Не уходи так больше, — прошептала я почти беззвучно, но он услышал.  — Когда-нибудь — обязательно, — его слова обожгли мне шею. Мне не хотелось отрываться от него. Вечность хотелось стоять вот так, прижимаясь к нему, чувствуя его чуткие пальцы на своих позвонках.  — Пойдем, тебе нужно вымыться, — я заставила себя разомкнуть объятия, помогла снять куртку. Он сам стащил с себя футболку, и я бы немножечко зависла от пресса, если бы не длинный рубец шрама, пересекающий грудь, живот и уходящий под брюки.  — Боже, откуда это у тебя?.. — я в ужасе присела на корточки, чтобы коснуться шрама, но он отпрянул от моих рук.  — Не нужно, — сказал он хрипло, потом откашлялся и повторил громче. — Не нужно.  — Хорошо, — я покорно встала, собрала всю испачканную кровью одежду, пока он пошел в душ. Закинув все в стиральную машину, я поняла, что испытываю ликующую, безумную радость — Джон здесь. Он ушел не потому, что я что-то сделала не так, он просто ушел по делам, он вернулся — пусть в крови, но он вернулся. Он не оставит меня. Я затирала в прихожей кровавые следы, когда он вышел из душа. С его волос капала вода, он улыбался той спокойной, чуть нежной улыбкой, которая так мне нравилась.  — Спасибо за то, что помогла, — он посмотрел на меня с благодарностью. — Снова.  — Похоже, теперь это мое хобби, — хмыкнула я, сворачивая тряпку. — Молись всем богам, чтобы твои шмотки отстирались, новые я тебе покупать не буду. Кстати, бесполезно спрашивать о том, почему вообще ты уходил и почему вернулся в крови, еще и в чужой?  — Расследование, — он почесал нос. — Я занимаюсь одним опасным делом, потому что расследую кое-что от своей газеты. Иногда мне кажется, лучше бы врачом был, ей-богу. Нервов меньше.  — Ну не скажи, — я облегченно рассмеялась. — От тебя там человеческая жизнь будет зависеть. И ты будешь каждый день возвращаться в крови, а не пару дней в неделю.  — Ох, ну да, очень большая разница, — саркастично ответил Джон, натягивая футболку. — К тому же, мне не то чтобы нравится моя работа. Пора думать о смене деятельности.  — По-моему, это интересно, — я пожала плечами. — Ладно, бери свой зеленый чай, я на диван и смотреть телек. День совершенно ненормальный. Я захватила свою чашку кофе и плюхнулась на диван, щелкнула пультом и краем глаза заметила, что часы на моей руке остановились. Мама раньше говорила, что это дурной знак. Я только смеялась. И теперь я улыбнулась над этой старой шуткой, а потом посмотрела на экран. Шли новости, и я уже хотела переключить, но вдруг увидела знакомое лицо и застыла. «…Серийный убийца Уилл Морган так и не найден…» Я сделала звук погромче, все еще отказываясь верить. Все еще не осознавая. «…Уилл Морган, убивший более тридцати человек, все еще на свободе. Есть свидетели, указывающие на то, что Уилл покинул страну, но полиция считает долгом предупредить граждан о том, что это может быть уловкой преступника…» Я не вслушивалась в медленный речитатив кого-то из полицейских, я просто смотрела на размытые, нечеткие фотографии и земля уходила у меня из-под ног. Светловолосый высокий парень с широкими плечами и гибкостью, грациозностью танцора был слишком знаком мне, чтобы я могла его перепутать. Это был Джон. Джон Смит. Парень, который каждое утро готовил мне кофе. Парень, который ждал меня с ночной смены. Парень, в чьи прозрачные глаза, глубокий голос и спокойную улыбку я влюбилась, как пятнадцатилетняя дура. Джон, который успокаивал меня после моих истерик и панических атак. Который смотрел со мной «Люцифера», в чьи сильные руки я падала, когда мне снился кошмар. Я не могла вдохнуть воздуха. В моем мире вдруг стало очень мало кислорода. А потом я почувствовала, как кто-то смотрит на меня. Я медленно обернулась и увидела Джона, только это был совсем не он. Какой-то другой парень с его лицом, презрительной улыбкой и пистолетом, наставленным на меня.  — Телефон на стол, — сказал он тихо и ясно. — Быстро. Я поднялась с дивана, словно во сне, положила телефон на столик и остановилась.  — Сядь, — приказал он, и я подчинилась. Мы смотрели друг на друга и молчали. Дуло его пистолета было по-прежнему наставлено на меня. Я вдруг осознала, как это абсурдно — я, в огромной мужской рубашке, со следами чужих поцелуев на шее, с растрепанными волосами гляжу на человека, который почти месяц был единственным, кто вообще был мне важен. А он стоит, наставив на меня пистолет, и смотрит таким незнакомым, холодным взглядом, что хочется выть.  — Кто ты? — спросила я и увидела, как он вздрогнул.  — Уилл Морган, тридцать два года, рожден в Лондоне, — он шутовски поклонился, но его верхняя губа презрительно изогнулась. — Есть еще вопросы?  — Почему я еще жива? — я смотрела на него пристально, пытаясь понять, как я раньше не замечала, что его глаза — лед. Настоящий лед. Прозрачные и холодные. Как я раньше не замечала этой ненависти и презрения в узких губах, как я не заметила силы в тонких пальцах, как я не почувствовала опасности, которой теперь веяло от него?  — Мне не нужна твоя смерть, — он сказал это так просто, будто запросто мог решить, кому жить, а кому умирать.  — Почему я? — я не смогла сдержать горечи в голосе.  — Потому что твое окно было самым близким, — ответил он равнодушно и сел — грациозно, легко, небрежно. — Но не слишком ли много вопросов? Даю тебе право на еще один, и хватит. Я глядела на него неотрывно, долго, и я не понимала одного — почему я все еще любуюсь им?  — Зачем ты так вел себя со мной? — я почувствовала, как мои губы дрожат. И увидела, что он ждал от меня совсем не этого вопроса.  — Прости, что? — он приподнял брови.  — Забудь, — прошептала я совсем неслышно. Я почувствовала себя… пустой. Даже не так — я будто бы растворилась в воздухе, как дым. Больше ничего не осталось. Я обхватила худые плечи руками, мне вдруг стало очень холодно, и я поняла, что все это время сидела в расстегнутой рубашке. Дрожащими пальцами, не попадая по пуговицам, я принялась ее застегивать — мне было страшно и стыло, а тишина давила на уши так, что казалась мне громче самых отчаянных криков.  — Я закурю? — спросила тихо, ожидая, что он, как и прежде, рассмеется хрипловато, скажет «это твой дом, почему ты спрашиваешь разрешение?», но он только кивнул. Я поднялась с дивана и забрала пачку с полки. Не стала открывать окно, просто принесла фарфоровую пепельницу и закурила.  — Мне… называть тебя Уиллом? — я повернулась к нему. Он пожал плечами.  — Как хочешь. «Уилл» меня устроит. Он закинул ногу на ногу, совершенно по-хозяйски устроился на моем диване, кончики его пальцев были соединены в подобие шатра. Я откинулась на спинку дивана, затянулась так глубоко, что закружилась голова. Это было… иначе. Я осознавала, что теперь все иначе. Я почувствовала опустошение. И сидела теперь, курила, склонив голову так низко, чтобы он не увидел моих слез. И моего страха. Я боялась его. Он был действительно страшен в своем абсолютном спокойствии и уверенности. Он так легко и привычно поигрывал пистолетом, что мне оставалось только зачарованно наблюдать за его длинными узловатыми пальцами, которые, как по музыкальному инструменту, пробегались по оружию. Движения были изящными и точно выверенными, как у актера. Отстраненно я заметила, что он и есть актер — как он мастерски сыграл уютного, доброго парня, который легко втерся мне в доверие.  — Ты что делаешь?! — его изумленный голос вывел меня из забытья. Я почувствовала резкую боль в ладони и, переведя взгляд, поняла, что сигарета догорела до фильтра, а пепел все это время падал мне на ладонь вместе с еще не дотлевшими искрами. Я молча стряхнула пепел и стала изучать ожог на ладони. Кожа была красная, вздувшаяся.  — Надо перевязать, — он сказал это тихо и как-то… по-старому. Будто бы это Джон, а не Уилл. Я медленно покачала головой. Язык будто бы прилип к небу, а губы ссохлись, склеились — никак не разлепить.  — Я говорю, перевязать надо, дура ты чертова! — его крик заставил меня вздрогнуть, но я не двинулась с места. Он грязно выругался, пребольно схватил меня чуть выше локтя и потащил на кухню, и меня обуял ужас. Его глаза были темными и безжалостными, узкие губы изогнулись в презрительной гримасе, я впервые слышала от него такие слова, и я инстинктивно схватилась за стены, за пол, пятками пыталась затормозить его, кричала что-то, чувствовала, как будто происходит что-то страшное, что-то, что я не могу контролировать, и я вдруг почувствовала от него запах виски и дорогого одеколона, а его руки словно стали шире, крепче, больше и сильнее, а его лицо менялось, глаза из голубых стали карими, я увидела своего отца, услышала его крики и в ужасе закрыла глаза, отбивалась так, как привыкла — чтобы бороться за свою жизнь, потому что он иначе тебя убьет, если ты не сможешь вырваться и добежать до двери, бей куда дотягиваются руки, рви, царапай, только вырвись, он кричал что-то, а я просила, как в детстве, не надо, папа, останови это, остановись, пожалуйста, не надо больше, мне больно, пожалуйста, нет, я не хочу, я не хочу…  — Ну тише, тише, — Уилл обнимал меня в пустом коридоре, всхлипывающую, перепуганную, а я никак не могла понять, что я не там, что мне уже двадцать три года, а не шестнадцать, что все кончилось. — Я напугал тебя, да? Шшш, успокойся, здесь нет твоего отца, здесь только я, я не сделаю тебе больно. В следующую секунду, как мне показалось, я уже сидела на кухне с застывшим взглядом, глядя в пустоту, а Уилл сидел передо мной на корточках, перевязывая мою руку. Я отстраненно подумала, как быстро он освоился у меня дома — знает, где аптечка, полотенца и прочая подобная дребедень. Его обветренные длинные ладони бережно держали мои безвольные, маленькие руки, он осторожно перевязывал ожог на левой руке, и я представила, как этими пальцами он нажимает на курок пистолета, или эти ладони сжимают нож, чтобы вонзить в чужую шею. И в мою шею он тоже может вонзить. Вон, у меня на кухне их больше десятка. А пистолет лежит рядом с ним. Он может убить меня в любой момент. Так почему же не убивает?  — Скажи что-нибудь, — попросил он тихо, и я впервые посмотрела на него в упор. Я скользнула взглядом по его прямому носу, узким губам, глазам, раньше казавшимися мне такими добрыми и нежными. Сейчас я видела в них только равнодушие.  — Я тебя ненавижу, — слова безвольно упали с моих губ. Наступила тишина, и мне показалось, что его губы дрогнули, и он смотрел на меня с какой-то яростью, которая была мне непонятна. Я почувствовала, как он сжал мои руки до боли.  — Я заботился о тебе! — его крик беспомощным эхом прокатился по кухне, но я даже не шевельнулась. — Я пытался помочь тебе каждый день, я пытался сделать твой день лучше и легче, я хотел, чтобы ты улыбалась, а теперь ты ненавидишь меня?!  — Да, — слово слетело с языка легко, и он замолк. Я его молча перекричала. Уилл отпрянул от меня и в бешенстве ударил рукой по столу. Кружки подпрыгнули и разбились. Я отупевшим взглядом смотрела на то, как из осколков его чашки с логитипом «Мстителей» медленно льется на пол остывший кофе. Я молчала. И он молчал. Смотрел на меня и ждал чего-то. А внутри была пустота.  — Можно я пойду спать? — мои губы шевельнулись, но звука я не услышала — в ушах был ровный монотонный шум. Его верхняя губа презрительно изогнулась.  — Все равно нам придется эту ночь спать вместе, — он ухмыльнулся углом рта, по-темному ухмыльнулся, незнакомо и пьяняще.  — Тогда я приму душ, можно? — я не хотела смотреть на него.  — Иди, — разрешил он, и я покорно встала. Едва за мной закрылась дверь, я упала на колени. Мне не хотелось ни в какой душ, мне так хотелось побыть одной, понять, как же так вышло, почему мне так больно, Джон был рядом, а выходит, он был только пустышкой, Уилл помог мне сейчас, но ради чего? В голове было так много вопросов, все это сливалось в невыносимый крик, и мне хотелось только одного — отмотать время назад и в тот вечер, когда в моей кухне оказался милый уютный парень с простреленной ногой, вызвать полицию. И снова жить в своем коконе. В своем маленьком придуманном мире. И не знать больше ничего. Но когда я думала о доме, перед глазами больше не было пустой квартиры. Теперь передо мной неизменно стояло его лицо — с доброй ли, нежной улыбкой, или с этой его ухмылкой, которая будила во мне что-то, пугала меня до дрожи и слабости в коленях. Я видела, как он движется — будто зверь, что ходит по клетке, оглаживая себя по бокам хвостом. Сильное, хищное животное. Я перевязала волосы в небрежную, растрепанную косу, умылась. В зеркале отражалось незнакомое мне лицо. Темные зеленые глаза, распахнутые, в них дрожат то ли слезы, то ли ужас, побелевшие полные губы. Что-то хрупкое, как в поломанной фарфоровой кукле, было в этой девушке. Я вышла из ванной, прошла в спальню, где Уилл уже лежал на кровати. Достала из ящика таблетки, не считая, проглотила пару штук, избегая его взгляда.  — «Люцифера» будем смотреть? — осведомился он насмешливо, но в этой насмешке было что-то беззащитное и глупое. Я начала расстегивать рубашку — пуговицу за пуговицей. В этот раз я не просила его отвернуться — мне не было стыдно, я будто бы раздевалась перед кем-то неживым, кто не может даже чувствовать желание. Рубашка упала на пол, к моим ногам. Я отшвырнула ее от себя и поймала взгляд прозрачных глаз. В них, кажется, было изумление и стыд. Бюстгальтера на мне не было — я не хотела выходить сегодня на улицу. Тусклый свет из окна очерчивал мою фигуру. Я легла на кровать — бесстыдно раскинулась на спине, как спала всегда, чуть поджала холодные ноги — Джон шутил, что они совсем как у лягушки.  — Помнишь, ты попросила не смотреть на тебя так, будто ты произведение искусства? — его голос, всегда чистый и глубокий, сейчас был хриплым.  — Помню, — сказала и поразилась тому, как безжизненно я звучала. — Доброй ночи, Уилл. Я повернулась к нему спиной и почувствовала, как его дыхание обжигает мою шею, и в эту секунду я так страстно возненавидела его, что стало почти больно в груди — но еще сильнее я возненавидела себя, потому что все еще желала, чтобы он меня коснулся.