Птицы

Семь грехов окружают меня, Семь грехов в моём доме. Знаешь, я был мертв, когда проснулся утром, Я умру прежде, чем кончится этот день, Прежде, чем кончится этот день. «Seven devils»

В ту ночь мы говорили и говорили, будто между нами пропал какой-то незримый барьер. Говорили обо всем, перескакивая с темы на тему — мои рассказы и работы, его отношения в прошлом, мои комплексы, политика, теория существования Бога, наше детство, литература, тысячи, тысячи тем, которых мы касались и тут же отходили в сторону. Мы играли словами как горячими угольями, перекидывая их из рук в руки, перекручивая, переделывая и возвращая друг другу. Мы сидели на диване в зале, я достала из недр моего шкафа бутылку красного вина, но пила его, как и ожидалось, только я одна. Он и правда не пил, — объяснил это профдеформацией и циничной улыбкой.  — Ты правда убила свою мать? — спросил он, и я взглянула на него совершенно пусто.  — А ты убил больше тридцати человек. Сможешь сказать мне, в чем разница между нами? Я снова сделала большой глоток вина. Оно спустилось по пищеводу и обожгло мне все внутри. В голове стало чуть легче. Я зажгла сигарету, глубоко затянулась и выдохнула дым длинной струей, откинув голову. Вино плескалось в бокале кровью, и это было красиво. И красные блики, падавшие на музыкальные пальцы Уилла, тоже были красивыми.  — Что произошло? — он спросил тихо, будто боясь потревожить мои воспоминания. Я прикрыла глаза. Нет, воспоминания уже не душили меня. Но я знала, что это останется со мной навсегда.  — Ты помнишь моего отца? — спросила у него и снова затянулась. Он кивнул, не сводя с меня своего глубокого и спокойного взгляда.  — У нас с ним были… трудные отношения, — я чуть грустно улыбнулась мягкости своего выражения. — Он иногда пил. По работе, он же владелец нескольких организаций. Он общался с людьми и иногда выпивал. А ему нельзя было это делать — сносило крышу. Мне стоило тогда сказать одно слово, которое бы ему не понравилось, и он избивал меня. Поверь, Уилл, я знаю разницу в том, чтобы шлепнуть ребенка или дать пощечину, но то, что делал мой отец… — я покачала головой и сжала свои пальцы, чтобы не дрожали. — Он мог схватить меня за волосы и бить об стену головой. Мог бить лицом об стол за отказ делать уроки. Мог пинать ногами, пока я кричала, чтобы он прекратил. Перед глазами всплыло воспоминание — красное от злости и алкоголя лицо отца, его глаза, бешеные и безумные, моя кровь на полу из разбитого носа. Крики. Боль — как взрыв бомбы.  — Моя мама пыталась держать нашу семью, но, оказавшись между двух огней, она выбрала отца. Она могла спокойно наблюдать за тем, как отец бил меня и только закатывала глаза: мол, опять ты, Рей, провоцируешь его. В моих глазах закипали яростные слезы. Я вновь вспоминала это, пропускала через себя, и беспомощность, которую я тогда испытывала, передалась мне и теперь.  — В тот вечер он был пьян — но не настолько, чтобы уснуть. Он сидел у телевизора и смотрел новости. Он был зол. А от меня пахло сигаретами. И я улыбалась. Ужас снова пронзил меня, отозвалася дрожью в пальцах. Я буквально слышала монотонный голос репортера, который оставался ровным даже тогда, когда я рыдала и просила отца остановиться. Я не там, — напомнила я себе. Не там.  — Сначала он начал читать мне лекцию о вреде курения. Когда он понял, что я не собираюсь бросать курить, он сорвался. Он бил меня, пока совсем не обессилел, а потом было уже поздно. Он сломал мне ногу. Я прижалась к Уиллу, ощущая, как нужно мне человеческое тепло. Как мне физически необходимо его тепло теперь, когда воспоминания так осязаемы. Пожалуйста, помоги мне. Не отпускай меня. Мою руку не отпускай. Я не смогу без тебя.  — Моя мама запретила мне идти в полицию. Сказала, что я разрушу семью. В итоге я все-таки пошла — вот только мать не просто отказалась защищать меня, она еще и дала показания против. Сказала, что я всегда была с приветом, падала с лестниц, натыкалась на острые углые, падала, каталась по полу, а еще я отвратительный ребенок, очень жадный и озлобленный, и я написала заявление на папу… — я закрыла глаза и резко выдохнула. — Потому что он не давал мне денег и потому, что запрещал мне гулять с парнем. Уилл сжал пальцы на моих плечах, в попытке то ли успокоить, то ли защитить.  — Я стала посмешищем. Теперь мне никто не верил. Только Энни, которая успокаивала меня раз за разом. И тогда я ушла из дома. Вернулась я тогда, когда отец сказал, что у мамы диабет в тяжелой стадии. Она не может ходить — резко отказали ноги, и если ей не колоть лекарство каждый час, она умрет. Я уткнулась в плечо Уилла. От него пахло горячим металлом и кожей. Его запах. Мне хотелось, чтобы эта секунда длилась вечно.  — Я была в депрессии, Уилл. А еще гребанное ПТСР. Тогда-то все и началось. Дереализация, слышал об этом? Я не могла отличить, где галлюцинации, а где реальность. И в тот вечер мы с мамой поссорились. Шепчу жарко, сбивчиво, будто бы он осудить может, а ведь он убийца, он знает, что это такое — кровь с рук не смоешь, сколько бы времени ни прошло, сколько бы в квартире себя не запирала, сколько бы шрамов на руки не наносила, сколько бы сигарет об себя не тушила, не пройдет это, никогда не пройдет.  — И я не стала колоть ей лекарство. Ни с утра, ни потом. Вообще день не подходила к ней. Меня такая ярость обуяла, думала, квартиру разнесу. И думала тогда — пускай умрет, пускай, я не могу так больше, не могу, когда в собственной семье ты предатель и подушка для битья. Сосуды — узлы. Кости — крошево. Я помню безумные огромные глаза матери, которая выла и скребла пол ногтями вперемешку с руганью. Она знала, за что. И ненавидела меня до последней секунды.  — И я просто ушла. Стук сердца. Один удар. Другой. И теплые, чуть дрожащие руки, коснувшиеся моих плеч.  — Когда я вернулась, она уже умерла. Я застелила себе постель и легла спать. Когда пришел отец, было уже поздно. Я сказала ему, что мне было плохо, и я ненадолго уснула, а будильник не сработал. На похоронах меня заставляли что-то сказать, но я не могла ни слова выдавить. Я вжалась в Уилла, будто бы хотела раствориться в нем. Я ощущала себя такой крохотной, такой маленькой рядом с ним.  — Мне было шестнадцать лет. Когда я стала совершеннолетней, деньги матери перешли ко мне. Я выкупила эту квартиру полностью, оплачиваю со счета матери и с зарплаты. Единственный, кто остался со мной — моя Энни. Но и она потом ушла. И больше я никого не любила, — я посмотрела Уиллу в глаза и коснулась пальцами его щеки, тронула лоб, скулы, уголок губ. — До тебя. Он прижался лбом к моему лбу.  — Ты знаешь, Рей, у меня осталось последнее задание, — прошептал он. — И если я его не выполню, ты погибнешь. Или тебя посадят как соучастницу.  — Тебе нужно убить человека? — мне казалось, что я держу в своих руках вовсе не его ладони, а весь мир. Весь мир одного человека, который стал важнее всех.  — Да, — слова слетели с его губ, и я увидела в его прозрачных глазах невыносимую боль.  — Давай уедем? Я прошу тебя, — я говорила сбивчиво, торопливо, желая лишь, чтобы он понял меня. — Давай уедем в Лондон, во Францию, в Россию, в Испанию, боже мой, Уилл, куда угодно, только бы уехать. Я не хочу терять тебя, Уилл, я не могу теперь тебя потерять… Мои слова терялись в быстрых, смазанных поцелуях, которыми я, сама того не замечая, покрывала его лицо. Я всхлипывала, просила, будто почувствовав, что если сейчас я не смогу убедить его, то навсегда потеряю. Он пробежался чуткими нервными пальцами по моим лопаткам.  — Будто крылья, — он чуть улыбнулся. — Я тоже когда-то был ребенком, Рей. Я был ребенком. Я был птицей. Из меня растили убийцу, а оказалось, что я сам же себя убивал изо дня в день.  — Ты все еще можешь расправить крылья, — прошептала я и поцеловала его — яростно, больно, гневно. Он ответил. Он прижимался ко мне так, как будто я была всем его миром, и мне хотелось ощутить его ближе и теснее — его поцелуи разгорались в моем теле жарким огнем, и я ощущала, что сгораю, превращаюсь в пепел и прах под его нетерпеливыми руками, и мне хотелось большего, большего для нас двоих — больше времени, больше возможностей, больше свиданий и медленных, неторопливых поцелуев, но я кожей, мышцами, костями и кровью ощущала, как неумолимо текут секунды, будто песчинки.  — Рей, нет-нет, стой, пожалуйста, стой… — он зашептал, отстранился, дрожащими руками отодвинул меня за плечи, не смотрел мне в глаза, его губы чуть дрожали, припухли. — Что? Что не так? — я попыталась заглянуть ему в лицо. — Я не могу, Рей, ты… Я боюсь, что… не выдержу и сорвусь, а я не хочу пугать тебя, но ты… Я вслушалась в его несвязные, тихие, смущенные слова и вдруг поняла, чуть не засмеявшись в голос.  — Ты что, думаешь, что секс с тобой можешь нанести мне травму? — я приподняла бровь.  — Ну, не только… Просто ты целуешь меня, и я хочу… — он сжал губы, и я увидела его в глазах темное, неприкрытое желание. — Я столько бы всего хотел сделать сейчас с тобой, но я знаю, что…  — Делай, — решительно произнесла я и перекинула ноги через его колени. — Сейчас же делай, чертов ты придурок. И поцеловала его. Я помню, как он понес меня в спальню — на руках, будто невесту, и я вдруг представила себя в белом платье на его руках. Нет. У нас ничего этого не будет. Будет только вечное счастливое «сейчас». Одно мгновение. А большего я и не прошу. Мы лежали на кровати, целовались, и он долго дрожащими пальцами не мог расстегнуть молнию на моем платье. Я негромко смеялась над ним, откинув голову, а он злился и в итоге просто заткнул меня поцелуем — пришлось признать, что такой способ мне нравится. Его руки были умными и ласковыми, а губы — мягкими. И он целовал меня так долго, что мне захотелось глотнуть воздуха, и я прикусила его нижнюю губу, пустила кровь. Его губы казались мне тонкими — да ничерта они не тонкие, это извилины у тебя тонкие, Рей! Его губы опустились мне на шею, прокладывая дорожку поцелуев ниже, к груди. Он скользил пальцами по кромке белья, играл на моих позвонках, как на музыкальном инструменте.  — Сними чертов лифчик! — задушенно произнесла я, потому что мне так хотелось, чтобы он меня коснулся, мне казалось, что я сейчас сдохну прямо здесь, на этой кровати, под его руками.  — Слушаюсь, — голос у него мягкий, глубокий, ироничный. Вот же сволочь! Прохладные пальцы спускаются к кружеву чулок, стягивают, его губы выцеловывают мою грудь, и он поднимает взгляд — а я завороженно смотрю, не в силах оторваться. Глаза лихорадочно блестят, они почти черные от расширившихся зрачков, он выглядит нечеловечески опасным, красивым и сумасшедшим. Когда улыбка изгибает его губы, я вижу в нем чертова дьявола, и он действительно безумен — и я тону в этом безумии без права отступить.  — Пожалуйста, Уилл, — я прошу так тихо, что сама не слышу своих слов. — Я хочу, чтобы хоть раз это был тот, кого я люблю. С моих ресниц срывается слеза, и он прижимается губами к моей щеке, смахивает влагу. Он сжимает мое запястье так, что наверняка остануться синяки, но я знаю — это нужно ему сейчас, поэтому позволяю. Он накрывает губами мои губы, когда касается меня пальцами — осторожно, нежно, почти невесомо. Я бедрами подаюсь под его прикосновения, прогибаюсь в спине, пожалуйста, коснись меня, сильнее, пожалуйста, ты так нужен мне… Я снова вижу на его губах улыбку, но она вовсе не безумная. Она тёплая. Он любуется мной. Она добрая. И это заставляет мое сердце практически остановиться. Я зарываюсь пальцами в его светлые волосы, прижимаю его к своей шее, и он оставляет — я чувствую — следы от своих влажных поцелуев и укусов. Его пальцы стягивают трусы с моих бедер, я пытаюсь помочь ему, но он железной рукой останавливает меня. Сам. Ему нужен контроль. Пускай — я согласна, я добровольно отдаю себя в его руки, он единственный, кому я позволю взять над собой контроль, позволить вести. Пальцами он осторожно проникает в меня, и я откидываю голову и беззвучно приоткрываю рот, потому что я спала с девушками и с парнями, с красивыми и не очень, у меня был хороший и плохой секс, но тот факт, что это делает со мной Уилл, почти уносит меня за грань.  — Ты такая красивая, — шепчет он в мою шею. — Ты и есть произведение искусства. Я усмехаюсь дрожащими губами, пока он плавно не отстраняется, чтобы стянуть с себя черные джинсы и остальные ненужные тряпки и, наконец-то, касается меня без всяких преград. Он высокий и сильный, хотя стройный и гибкий — я вижу, как мышцы перекатываются под бледной кожей. Татуировка под грудью, я не знаю этого языка, и я видела ее раньше, но сейчас она кажется мне незнакомой и странной, будто бы он совсем из другого мира. Его ладони ложатся на мои бедра, он глядит в мои глаза долгим и глубоким взглядом — готова? Я судорожно киваю и малодушно закрываю глаза, разведя бедра в стороны. Когда я чувствую первый толчок, едва сдерживаю стон. Он с тревогой смотрит на меня.  — Все в порядке, — шепчу я. — Все хорошо. Пожалуйста, Уилл… Пожалуйста… Он понимает и начинает двигаться, мягко и протяжно, я вытягиваюсь под ним в струну, беспорядочно целую его лицо, кусаю его за плечо, понимая, что нет в мире ничего правильного, кроме этого момента — потому что сейчас, в это мгновение, мы ближе, чем когда-либо, и я дышу им, его запахом, почти растворяюсь в нем. Он начинает двигаться сильнее, и я понимаю, что он с трудом сдерживает себя, чтобы не сделать мне больно — он даже теперь заботится обо мне. И я сама сжимаюсь на нем, откидываю голову, начинаю двигаться, поймав ритм.  — Что же ты делаешь… — выдыхает он, а мне хочется улыбнуться, ведь я знаю теперь, что вот так просто могу лишить его контроля. — Тебе же больно, Рей, пожалуйста, я пытаюсь не…  — Давай же, — прошу я. Почти умоляю. — Я хочу провести эту ночь с тобой. Я люблю тебя, и я хочу, чтобы ты был здесь. Со мной. Наши стоны сливаются, когда я сжимаюсь сильнее, и мне впервые так хорошо, что в голове один монотонный шум и только руки Уилла, его губы, вздохи и слова. Когда меня накрывает волна, я впервые позволяю себе не сдерживаться и почти кричу на выдохе, впиваюсь ногтями в его спину, закусываю губы в кровь — его и свои, на глазах вскипают слезы, и не остаётся больше ничего. Мы лежали на постели — разгоряченные, влюбленные, переплетаясь телами. Уже засыпая, я услышала шепот:  — Я буду любить тебя до самого конца. Но может быть, мне это просто приснилось.

***

Сквозь сон я почувствовала, как солнце через щелку между закрытых штор лижет мое лицо. Я протерла глаза, потянулась и почувствовала, что Уилла нет рядом со мной. Я резко села на кровати. Его одежды не было. И я закричала от боли и отчаяния, вцепившись в волосы и ломая руки, разрывая ногтями свою кожу, которую он целовал этой ночью — я поняла, что его больше нет. «Не уходи так больше». «Когда-нибудь — обязательно». И в эту секунду мой мир, так тщательно выстроенный и возведенный, рухнул до основания.

***

Меня зовут Уильям Кристофер Морган, и сегодня я умру. В это утро я проснулся рядом с ней. Она была жаркая, как печка, раскинулась на постели — руки разбросаны, волосы скомканы, разметались по подушке, темные ресницы подрагивали, она выглядела совсем девочкой. Дыхание было ровное и спокойное — наконец-то она спала без кошмаров. Я бесшумно поднялся с кровати, чтобы не разбудить ее. Рассвет касался ее щек розовым светом, и она была совсем невесомая, как будто призрачная — тонкая, гибкая, прозрачная. Я долго смотрел на нее, представляя, как она будет плакать, когда проснется, и меня рядом не окажется, а место, на котором я спал, будет уже остывшим. Я смотрел на нее и видел себя самого — только лучше, чище, честнее. Мне хотелось коснуться ее последний раз, но я знал, что она проснется, как тогда просыпалась каждый раз, когда я приходил по вечерам. Спала в кресле, свернувшись в клубочек, выбегала в прихожую, хлопая огромными, еще сонными глазами и не сводила с меня своего глубокого взгляда. Когда я смотрел в ее глаза, мне казалось, что они бездонные, и я проваливаюсь, тону, все глубже и глубже падаю в тот омут, имя которому Рей. Я оделся, прошел на кухню, быстро начеркал что-то на салфетке — в память обо мне. На мгновение прижался к ничтожному клочку бумаги губами, закрыл глаза, в надежде, что она почувствует это, когда будет читать. Я обулся, в последний раз окинул взглядом квартиру. Мой первый и последний дом. Место, где меня всегда ждали. Место, где всегда находилось немного тепла для меня. Раньше я и не знал, что тепло и нежность могут дать и без приставленного к голове пистолета — а она могла. Она могла коснуться меня так, что я чувствовал себя нужным. Могла обжечь взглядом, и я чувствовал себя желанным. Могла улыбнуться, и мне казалось, что я не один. Как забавно, всю жизнь я привык быть в одиночку. Я отказывался от напарников на задании, потому что всегда и везде работал один. А однажды пришла она, взяла меня за руку и сказала «Есть я». И не отпустила. Когда я попал к ней, я думал, что придется удерживать ее силой, чтобы помогла мне. А она позаботилась обо мне, как не заботились ни отец, ни мать, ни одна из девушек. Она помнила про мои шрамы и раны, она промывала и меняла повязки, она смотрела своими глазами и улыбалась, будто бы утверждая, что все будет хорошо, хотя сама, кажется, не верила в хорошее — но пыталась убедить в этом меня. Мне кажется, я полюбил ее в ту секунду, когда она сказала, что ненавидит меня. Такая боль была в ее глазах, такая пустота, что мне стало страшно — вдруг я своими руками погасил тот огонь, который горел в ней? Переломал ее так же, как переломали меня? Я защищал ее, я заботился о ней, я успокаивал ее и пытался помочь, в надежде, что она станет моим искуплением. Я убил сотни людей, а ее спасу. Но когда она посмотрела на меня пустым взглядом, беспомощным и горьким, я испугался, что убил и ее — единственную, кто имел значение. Единственную, кто был важен. Просто единственную, потому что знал — светлая боль в моем сердце не пройдет больше, потому что она иная, потому что она заставила эту боль проснуться, потому что она заставила меня чувствовать, хотя столько лет я не чувствовал ничего. Я выдохнул и, не оборачиваясь, будто прыгнул с высоты — вышел в подъезд, закрыл дверь и почти побежал вниз по ступенькам. Лифта я бы не вынес. Я проверил пистолет и патроны. Мое последнее задание, которое будет выполнено даже ценой моей жизни — если это спасет ее. Я понял, что я устал. Я хочу жить, но так жить не хочу — с грузом смертей на руках, с безумием в душе. Как же объяснить ей, что я не изменюсь? Она бы кричала, может быть, ударила бы меня, плакала от злости, говорила, что примет меня любым, но я уже так не мог. Она показала мне, что я мог бы жить по-другому. Я буду убивать людей, пока сам не умру. Я буду видеть агонию в их глазах, буду видеть, как они корчатся перед смертью, как просят пощады, как кричат — и буду улыбаться. Потому что они мусор, ничто, очередное задание. А она нет. Она была птицей. Ее душа была такой легкой, что тело едва удерживало ее. Порой я видел, как она — хрупкая, тонкая — стоит, и гроза наполняет антроцитовым облаком ее волосы, а молнии отражаются в глазах, и понимал, что она где-то не здесь, она то ли в небе, то ли выше. Она была важной. Нужной. Она — все, что у меня когда-либо было. Я почти не скрывался — шел по улицам спокойно и быстро, не пряча лицо. Люди даже не смотрели на меня, просто шли, ссутулившись, накинув на головы шапки и капюшоны, а я шел против людского потока, ловил губами капли дождя, которые срывались с неба и улыбался. Мне захотелось купить мороженое — шоколадный пломбир, я пробовал его только один раз, давным-давно, но заходить в магазин было слишком рискованно. Меня могли узнать и повязать до выполненной операции, а это ставило под угрозу Рей. Я подумал, что все-таки стоит оставить в памяти вкус того пломбира — все равно ни один не сравнится с тем, что был тогда. Я не боялся смерти. Я думал о ней спокойно и почти с радостью. Конец — это ведь тоже часть пути, — думал я, пока шел, лавируя между прохожими. Думал так, а перед глазами она стояла. В огромной рубашке, растрепанная, улыбчивая, переломанная. Моя Рей. А я ее. И так до конца. Да? Она сбила меня. Она превратила мою упорядоченную, простую, бесчувственную жизнь в цвет и чувства, и я снова начал чувствовать. Жалость. Боль. Тоску. Нежность. Любовь. Вот только перестать убивать я не мог. Не мог не представлять, как теплая кровь вон того парня потечет по моим пальцам. Не мог не думать о том, как та женщина кричала бы и звала на помощь. И не мог не слышать, с каким чудным звуком упал бы вон тот мужчина, когда я бы прострелил ему грудную клетку. Я был выучен так, это было в плоти и гниющих костях, почти звериные инстинкты — убивай или будешь убит. Все просто. Я вспомнил, как убил первого человека — наемника отца. Он опоздал на минуту или две. Отец дал мне пистолет, направил мою руку на дрожащего от ужаса человечка, сжал запястье, помогая прицелиться и прошептал в ухо:  — Стреляй. Я несколько секунд смотрел на мужчину, который рыдал на коленях, и мне было его жаль, а потом я вспомнил, как долго заживало простреленное плечо, как собаки выли перед смертью, когда я, плача от страха, отстреливал по одной, чтобы не покусали меня. И я понял, что все просто. Стреляй. Иначе выстрелят в тебя. Стреляй, иначе псы порвут тебя на куски. Стреляй, и никто тебе ничего не сможет сделать. И я нажал на курок. Из парка аттракционов неслась веселая музыка. Мой взгляд задержался на площадке, где молодой парень учил своего пяти- или шестилетнего сына правильно отбивать мяч. Я почувствовал, что горькая и дрожащая улыбка кривит мои губы. Эта букашка заслужила хорошего отца, а я нет. Этот мудак заслужил спокойную, счастливую жизнь с любимой девушкой и маленьким сыном, а я нет. На мгновение я остановился. Закрыл глаза, закинул голову, сдерживая рвущийся наружу отчаянный яростный крик, и позволил себе представить, что я обычный парень, у которого не было такого отца, пьющей полубезумной матери, не было пистолета в руках. Я бы изучал историю и литературу. Или химию. Мне всегда нравилась химия. Был бы журналистом или юристом. И Рей бы смотрела на меня с нежностью и любовью, и у нас был бы дом — с белым забором, кошкой, может быть, родилась бы дочка. И я бы гулял с ней. И читал бы ей вслух. Дом. Иметь бы угол, где тебя любят и ждут. Зеленые обои в горошек или в квадратик там. Кровать — продавленная, старая, но одна на двоих. Да хоть чердак, только бы наш. И в ту секунду я осознал, что она была единственной, ради которой стоило жить. Но я уже все потерял. И уже ничего не мог исправить. Что еще? Она была такой красивой. И трудной. Бог ты мой, какой же она была трудной. Нужно было очень постараться, чтобы понять, почему она злится или грустит. Иногда она приходила с работы ужасно злая, и я не знал, что сделать — может быть, в покое оставить? Или предложить поесть? Или обнять? Каждый день было что-то разное. Она всегда на людях пыталась казаться кем-то — вспомнить хотя бы ее высоченные шпильки, на котором она почти одного роста со мной, мини-юбки и тесные блузки с вырезами, в которые было видно ее тугую белую грудь. А я любил ее в растянутой пижаме или моей футболке, с растрепанными волосами и сонную. Я вошел в здание, боковым зрением замечая тут же начавших двигаться людей. Полиция. Обложили, черт, со всех сторон. Всех сразу начали выгонять на выход, но я уже заметил того, кто мне был нужен. Высокий, плотный, начинающий лысеть. Сенатор Брайан. Мне не пришлось даже целиться — просто вытянул руку и выстрелил, будто бы пальцем указал. Выстрел был негромкий, и я знал, что в общем гуле его никто не заметил бы, но, как на грех, сенатор стоял, после моего выстрела он начал падать, и его кровь брызнула прямо на девочку с бумагами, семенившую рядом на каблуках. Раздался визг. Я зашагал к выходу. «Ты все еще можешь расправить крылья». Я расправлю, Рей. Ради тебя расправлю. Вспомнилось, как на ее лице играли багровые отблески вина, как ее пальцы держали сигарету, как она вдыхала крепкий, горький дым. Вспомнилось, какие у нее были глаза, когда она тогда нажала на курок. Она стерла кровь со своей щеки — чуть удивленно, почти с веселым недоумением. И глаза. Решительные, яростные, влюбленные. Она меня любила. Иначе бы никогда не приняла таким зверем, какой я есть. Если бы все было иначе. Боже, почему все не может быть иначе?! Я вышел из здания. Воздух был тяжелый и влажный, пахло дождем, листьями и мокрым асфальтом. Низкое темное небо нависло над нами. Вокруг выхода полукругом выстроилась целая армия — штук двадцать полицейских с наставленным на меня оружием. Я не нужен был живым. Любое лишнее движение, и меня пристрелят здесь.  — Уильям Морган, вы окружены. При любой попытке сбежать мы будем вынуждены открыть огонь. Положите оружие на землю и заведите руки за голову! — проорал кто-то в рупор гулко. Капли дождя срывались на мою кожу. Дождь был прохладным и свежим. Время замедлилось. Я улыбнулся. Она никогда не слушала новости, пила кофе без молока и сахара, курила только крепкий Winston, целовалась слишком торопливо и напористо, у нее на бедрах растяжки, а все тело усыпано родинками. Она часто злилась и плакала, и уже семь лет ей снился один и тот же кошмар — птицы, которые разрывают ее на куски. Я медленно положил на землю пистолет и отодвинул его от себя. А потом резко разогнулся и раскинул руки в стороны. Я услышал оглушающий выстрел двадцати орудий сразу. Мне вспомнилось наша ночь. Как она выгибалась под моими поцелуями на постели, как ее ногти вцепились мне в спину, как она смотрела на меня — темными будоражащими кровь глазами, затуманенными дымкой. Я почувствовал, что в мое тело попали пули — все до одной. Мне сполна вернули всю кровь и смерть, что я нес вместе с собой. Я упал так же, как стоял — раскинув руки. У нее были зеленые глаза, и она совсем не умела танцевать. Я почувствовал, как тело взорвалось жгучей, безумной болью, эти пули изрешетили меня, изорвали в клочья. Она не любила играть в карты. А еще она любила меня. Я закрыл глаза. Прости меня, Рей, но сегодня я не вернусь, как бы ты не ждала. И я умер.