Riunendo moderato

      Пока солнце разрывало стекла окон второго этажа, Гэвин повернулся в постели. Его нога, на удивление в одежде, легла поверх одеяла. Он лениво приоткрыл глаза, щурясь от яркого света, как кот. Уже после оказалось, что он последний оставшийся в комнате Хостела, когда другие заняты делами. Рид протяжно зевнул и окончательно скинул с себя одеяло, понимая, что уснул в одежде. Легкий запах выпитого пива на ней свидетельствовал о том, что лег он почти в беспамятстве. Подниматься с кровати было тяжело, Гэвина шатало из стороны в сторону по причине того, что ему было очень душно в комнате. Кое-как добравшись до окна, он приоткрыл его на среднюю величину, чуть-ли не суя нос в форточку, когда дверь со скрипом отворилась. — Собрался прыгать? — ехидный голос прозвучал очень громко в пустой комнате. — Ты разве не со всеми уехал? — встречный вопрос, заданный тут же, и Рид махом оседлал подоконник, вперивая взгляд в вошедшего Ричарда. — Отморозишь себе кое-что важное, — предупредил Найнс, проходя вглубь комнаты, бросая на кровать пару бутылок энергетика и булочки. Кадык Гэвина Рида дернулся, а слюна потекла по безусловному рефлексу всего-лишь потому, что Ричард принес еду. — Собирайся, поедем в торговый центр. — Что? Я только встал, а ты меня уже выгоняешь. И вообще, мне надо готовиться. Это ты приехал с готовыми картинами, а я еще не доучил. Ричард внимательно посмотрел на него и, чуть прищурив глаза, начал подходить ближе к подоконнику, на котором, изредка болтая ногами, полусидел-полулежал Рид. Как только Найнс оказался ближе, чем положено, музыкант тут же остановил его напор ногами. — Ты подошел достаточно близко, — сказал Гэвин, но тут же осознал, что это было сказано слишком странно, а потому добавил, чтобы сгладить эту неловкость, — тут мое холодное королевство. — А ты король с замороженным сердцем, который ничего не чувствует? — абсолютно без намеков на непроницаемость и бесчувственность музыканта заметил Найнс. Хотя он же не мог знать, что именно тот, кого он назвал ледышкой, думает о нем точно также, не считая последних событий, которые, возможно, чуть поменяли это мнение. — Не надо разыгрывать драму. Я же знаю… Тут Ричард внезапно дернул Рида за ногу, отчего тот мгновенно слетел с подоконника прямо тому в руки, а Найнс зашептал: — Посреди торгового зала есть черный рояль. Ты точно уверен, что не желаешь прогуляться? — сложно было не заметить, как парень дернулся в руках Ричарда, и тот счел это за повиновение. — Вот и хорошо. Я купил перекусить, думаю, тебя это устроит.       Спускаясь по лестнице, Рид натягивал кожанку медленнее натягивания презерватива. Все потому, что он не был до конца уверен в своих внезапных дружеских отношениях с Ричардом Найнсом. У выхода его догнал и сам Ричард, одетый точно по меркам британского джентльмена, который собрался сопроводить свою даму на бал-маскарад. Солнце уже не так слепило глаза, а с левой стороны тротуара веяло запахом моря. Действительно, было бы превосходно начать пребывание в этом чудесном городе с моря. Терпкий запах соли пребывал только рядом с берегом, в городе он смешивался с запахами выхлопных газов, духами и парфюмами прохожих, а также цветов, хотя последнее не так уж и плохо. Начать городской пейзаж стоит с планировки улиц. Они, словно лабиринт, были извилисты и запутаны. Однако в городе находилось и большое количество пустой площади, где как раз собирались основные группы отдыха и досуга людей. Также многочисленные территории занимали торговые центры с неимоверно большой площадью, в которую некоторые проектировщики умудрялись вместить детские площадки, открытые парковки и небольшие парки. В них с легкостью можно было потеряться, так же, как и в самом городе. Главная достопримечательность — это, конечно же, море, являющееся основным ресурсом для водного транспорта и спасением людей в жаркие месяцы. Как Ричард уже поведал Риду, в переходах часто собирались группы бродячих уличных музыкантов, которые скрашивали серые будни офисных работников, за что те подкидывали им монетку-другую в футляр гитары. Правда иногда доходило и до уличных потасовок, лишь поэтому у уличных музыкантов порой складывалась дурная слава. Ричард и Гэвин прошли главную улицу, от которой все транспортное движение уходило мелкими извилками во дворы домов. Как река, дорога растекалась на границы, невиданные городу и навигаторам GPS. — Здесь недалеко есть магазин сладостей. Думаю, тебе понравится… — высказался Найнс, посматривая на Рида. Его голубые глаза посмотрели в ответ удивленно и даже шокировано, а в голове засела только одна мысль: «Откуда этот художник так много знает?». И дело даже не в магазинах города, а его предположениях о том, что Гэвину Риду нравятся сладости. Потому что ему действительно нравились сладости, особенно шоколад. Он мог съедать его килограммами, если бы была возможность, а запивал бы все это капучино с узорной кофейной пенкой. — До конкурса день, ты понимаешь, как я тебя буду убивать, если не успею подготовиться, — пригрозил Гэвин, шествуя большими шагами. — И все же, долго нам еще? — От тебя невозможно будет сохранить секреты, но я скажу, что торговый центр недалеко. Странно, что ты о нем не в курсе, хотя и катаешься на конкурс каждый год. Если бы кому-нибудь сказали, что Ричард ведет Гэвина пошопиться в то время, когда у него через день концерт, то его бы сочли эгоистом. Но при этом они бы ошиблись, потому что не знали так хорошо Гэвина Рида, как знал он сам себя. Если музыкант действительно не успевал, то в такие моменты становился раскаленным огненным шаром, к которому сложно было подойти. Его аура излучала сосредоточение и нежелание с кем-либо контактировать, а потому, собственно, навязывается вывод, что Гэвин вовсе не нуждается в подготовке, так как уже полностью готов. И лишь делает вид такого занятого, а причины его такого выебонства уже стоят внимания, так как, копнув чуть глубже, можно найти то, что люди называют попытками привлечь к себе внимание. Если бы он только заметил, что привлек не только внимание, но и полный взгляд страсти в его сторону, продолжил ли он дальше свои выкрутасы? Скорее всего, да, ведь такова натура Гэвина Рида. Ричард казался Гэвину сейчас, при лучшем рассмотрении в свете, неким классическим произведением искусства. Он сумел рассмотреть его черты лица в автобусе, но тогда не заострял на них особого внимания, а сейчас, при близком контакте, было ясно, как красивые острые скулы и аккуратная прическа делают этого юношу-художника статным человеком. И ведь никто этого не оспорит, потому что в силу своих гениальных художественных способностей Найнс также имел хороший вкус и разбирался в моде. Про стиль Рида, если заходя вперед, можно сказать то, что его будет интересно зажать где-нибудь, когда волосы совсем растреплются, а глаза будут подобны двум огонькам во тьме, когда мятая футболка улетит куда-то далеко, а рваные брюки могут стать еще более рваными, а трехдневная щетина будет придавать ему вид более сексуальный, чем вообще можно представить. Но это все же потом, когда наступит третий или четвертый день их пребывания в этом городе; когда город станет символом их любви, а улицы будут пахнуть шоколадом, а пока, возвращаясь к улицам города, на Ричарда смотрел не только Гэвин, но и прохожие отмечали, что этот молодой человек похож на молодого древнегреческого Бога. Рид успокоил свой пыл, вспомнив, что у художника есть брат, точь-в-точь, как капля воды похожий на него, только глаза другого цвета — хотелось бы их никогда не путать… Ричард свернул с уже привычного тротуара, вымощенного массивной плиткой, перешел дорогу, а через пару улиц, мимо невысоких домиков, возвышаясь над ними во всей своей красе показалось застекленное здание, уходившее ввысь на этажей так тридцать, как показалось Риду с высоты людского видения. — На этот раз признаю, что это красиво, — бросил Гэвин и пошел вперед, оставив совсем на пару секунд позади себя довольного художника. И серьезно, как это он раньше не знал этот торговый центр? Как говорят многие входящие и выходящие из больших торговых точек: «Глаза разбегаются». У Рида же они просто разошлись в разные стороны, образовав неправильное косоглазие, а потом сошлись снова на черном рояле, образовав правильное. Посреди третьего этажа, среди магазинов музыкальных инструментов и художественных принадлежностей, стоял черный рояль. Лак с приятным отливом и блеском освещал его, как нечто волшебное. Таинственности добавляло различное освещение, падающее от соседних магазинчиков. Да, он сюда полностью вписывался, он был здесь родным. Гэвину сперло дыхание от волнения. Весь путь, начиная от Хостела, по первому этажу, где его ненароком увлекла мужская одежда, но он пошел дальше — на второй этаж, где дизайн был краше любого дворца, но он и тут преодолел это сопротивление, и третий — тот самый, когда сердце Рида больше не могло сопротивляться. «Это он, я нашел его», — сказало сердце, а душа уже сидела там, за этой скамейкой из красного дерева, по цене такой же, как и сам рояль. — Этот рояль поставлен здесь специально, чтобы посетители могли что-нибудь сыграть. — Значит, я могу.? — Рид не верил. — Очевидно да, Гэвин, — Найнсу свойственно было начать удивляться тому, как менялся музыкант временами. Вспоминалось сразу его угрюмое утреннее выражение лица, которое совершенно не сравнить с настоящим. Разве что во время уплетания булочек он немного потеплел. Или это была вина того, что Найнс настоял на том, чтобы закрыть окно, и прохладный воздух больше не влетал в небольшую комнату Хостела? Ричарда внезапно обжег озорной взгляд Рида, бесшумно подошедшего к роялю, касаясь самыми кончиками пальцев, будто боясь оставить грязный след. Потому что единственное, что он хотел оставить, это след его игры, а можно это сделать было одним лишь способом. Он почему-то решил сыграть «Метель». Композиция Листа, которую ранее он играл только в начальных школах, потому что того требовала учебная программа. На него сейчас нахлынуло непонятное пока что чувство тоски. Перебирая пальцами клавиши, он двигался плавно, сидя на великолепной табуретке-скамейке, которой отдал должную цену. Он видел краем глаза, как собирается толпа. Нет, не та, что сносит одинокого человека своим большим обществом, а та, что слышит и может услышать. Обычно Рид не любил общество торговых центров, предпочитая ему людей в концертном зале. Те хотя бы знают правила поведения во время выступления, но на данный момент ему попалась хорошая публика. Действительно, почему Гэвин раньше не очень любил эту композицию. Сейчас, проигрывая бойкий ритм, он характеризовал ее как помощь для своих размышлений. Внезапно взгляд зацепился за фигуру в пальто. Ричард стоял и внимательно на его смотрел, скрестив руки на груди. Смотрел так внимательно, что Гэвин чуть было не ошибся, но быстро восстановил расположение рук на рояле и снова погрузился в композицию, которая набирала тембр, становилась отчетливей, выделялась теперь уже звуком. Но что это? Ощущение глаз Найнса все еще на Риде? Он попытался оторваться, снова погружаясь в музыку. Но почему, почему он не видел толпы, которая так быстро собиралась вокруг него, но он видел его, смотрящего в упор на его профиль? Стало снова не по себе, но теперь музыкант не пытался согнать его настойчивость. Его «Метель» набрала обороты, закручивая смешанные чувства в вихри эмоций, когда осознание пришло мгновенно, но с болью. Одержимость. Ну точно. Последние тридцать секунд он с силой вбивал клавиши в рояль, который резво отзывался на все перемены его настроения, поддерживая все его всплески чувств, пусть они и были внезапные и неконтролируемые. Рид усиленно сопротивлялся, хотя и впустил эту мысль в свою голову, но окончательно не хотел в нее верить. Он становится одержимым Ричардом Найнсом. Его улыбка, пусть и с подвохом, будто запускает в его теле химическую реакцию, и от рецепторов дрожь идет по всему телу. Куда еще ниже падать, чем упасть в серые бездонные глаза Ричарда, которые холодны, но в то же время хитры и очень любимы. Может ли Ричард любить глазами? Последние несколько минут тому подтверждение. Хоть композиция и длилась почти четыре минуты, для Гэвина прошла половина жизни. Открылось то, что он хотел бы не открывать, осталось внутри то, что он хотел бы выпустить наружу. Парадокс вечен и никто никогда не сможет от него избавиться. Сам человек — сплошной парадокс, а чтобы придержаться этой теории, Гэвин Рид после небольшого выступления сделал вид, будто никакой химии, когда он играл, не было, будто искры, заражающие вокруг окружающих, вовсе не принадлежат им двоим, что его чувства, возникшие сейчас — это какая-то чушь. — Это было очень чувственно. Не думал, что ты играешь такие произведения. У тебя вкус на буйства, когда ты быстро перебираешь клавиши, у тебя такой гордый взгляд… — Я могу играть все, но по настроению. Просто сейчас… нахлынуло, — оправдался Рид, хотя ему бы не стоило оправдываться, потому что, чем больше он скрывал, тем шире могла стать пропасть. И потом он бы пожалел, хотелось бы, чтобы не на всю жизнь, но это тоже никому не известно. — Мы можем пойти прогуляться здесь еще, или ты хочешь продолжить играть? — спросил Ричард, посматривая в сторону специализированного хобби-магазина, где он точно найдет художественные принадлежности. — Пойдем дальше. — Ты же так хотел сыграть на рояле. Тебе хватило четырех минут? — То, что любишь, становится еще желанней, если получать по чуть-чуть. — Можно записать это в новый раздел под названием «философия Гэвина Рида», — предложил Найнс. Ричард повел своего новоиспечённого друга в большой магазин хобби, который простирался почти на весь этаж, с многочисленными входами и витринами. На одной из витрин были выстроены в ряд мольберты, а на высоких тумбочках стоял большой выбор этюдников. Вот где можно было потерять свои деньги, потому что для Найнса этюдники были любовью всей жизни. Небольшой чемоданчик, в который влезали краски, кисточки, листы бумаги и другие художественные принадлежности, не мог не поражать. Особенно когда он закрывался на небольшие защелки, а наверху была кожаная ручка. В миг представляются сцены пленера на берегу моря, когда лист могло бы сдуть, но он надёжно закреплен на планшете этюдника. Чем дальше заходил Ричард, тем больше восхищался Рид. Потому как учится он в специализированном заведении, где искусство правит всем, ему полагалось знать основы всех видов искусств. Но, как и многие его собратья по факультету, он выделялся особой ленью на всех занятиях, кои не касались искусства музыки. Логично предположить, что Гэвин Рид не знал ничего, кроме самого банального. — Зачем так много цветов? Неужели вы используете их всех? — спросил он, ошарашенно смотря на список оттенков масляных красок, у которых притормозил Найнс, убирая в корзину один тюбик за другим. — Чем больше оттенков, тем живописней картина. Хотя многие преподаватели говорят мне быть сдержанным в своем самовыражении, — холодно закончил Ричард. Он заметил недоумение своего партнера по шоппингу и, ткнув пальцем в палитру цветов, добавил. — Это цвета. Всего их семь. Больше цветов не существует, потому что остальное считается оттенками этих цветов. — Как же это сложно, — заключил Гэвин, отходя от нависшего над ним художника. Его взгляд тут же наткнулся на радужную вывеску, под которой на стеллажах лежали различные блокноты с тематикой единорогов и пони. Его окрик по поводу «понаклеивали педиковатых единорогов», к счастью, слышал только Найнс, сравняв это проницаемым взглядом и прямым вопросом: — Что, правда глаза колет или задело за живое? — изогнув бровь, он в ухмылке смерил покрасневшего музыканта, обведя взглядом и черканув себе в мозговых заметках его учащенное сердцебиение, вздымающуюся грудь, на которой натягивалась футболка, явно очерчивая места сосков. — Не твое дело, — это все, что смог ответить Гэвин, потому что утверждать обратное значило бы противоречить себе, ведь он как раз таки из этих, но только наполовину. Но также он часто противоречит себе, поэтому можно было и ответить «нет», но он уже дал неоднозначный ответ. Ясно одно: сложно быть Гэвином Ридом. Но, попытавшись уйти от этой темы, он получил еще новый напор от Найнса. — Серьезно? А я вот слышал другое… — медленно протянул он, хитро улыбаясь, ставя Рида в еще более неловкое положение. Этот напор действовал на музыканта, как признак пассивной агрессии, нет, даже не так, как признак шантажа, под которым из него хотят выудить информацию о том, что три месяца назад он целовался с четверокурсником в туалете во время перемены. — Ты играешь не по правилам! — зашипел Гэвин. — В нашей игре нет правил, — Ричард подошел резко, еще бы пару секунд — и губы Рида уже не смогли произнести те слова, что собирались. Но одно «но»… Гэвин резко взял со стеллажа первый попавшийся предмет и поставил между собой и Найнсом, краем глаза замечая, что схватил коробку пастели в двадцать четыре цвета. Задержав дыхание, он посмотрел прямо в глаза Ричарду и на последнем дыхании произнес: — Вот, возьми ммм… пастель двадцать четыре цвета, я слышал, что там нежные цвета… Мне даже некоторые нравятся. — Нравится нежность? — серьезно спросил художник, не думая отстраняться. — А кому она не нравится? — вопросом на вопрос ответил Рид. — Хорошо, пожалуй, возьму, раз такое дело, — прошептал Ричард, беря из рук парня коробку пастели (положив ее потом куда-то в сторону), и тут же руки Найнса обвились вокруг его талии, крепко зафиксировав и притянув ближе. Горячее дыхание обожгло обоим щеки, а сердце забилось на десяток ударов быстрее. Рид знал, что за этим последует, знал, но ничего не предпринял. Как только чужие губы коснулись собственных, он потерял последний ориентир. Жаркое пламя прикосновений душило так сильно, что он не открывал глаз, будто в больной истоме двигаясь навстречу лекарственным медикаментам — Ричарду. Хотелось схватиться за его волосы, не дать ему отстраниться. Страсть. Она возникла секундами позже, охватив сначала Ричарда, потом уже обоих, убрав окружающее, образовав кокон из них двоих. Но Ричард закончил первым, легко оторвавшись от покрасневших губ, теперь уже им зацелованных. — Нет, Гэвин, все-таки нежность ты не предпочитаешь. — Ричард заключил эти слова глубоко и ясно. Слова, которые обезоружили музыканта, которые отобрали у него методы сопротивления. «Все-таки нежность я не предпочитаю», — вторило сознание словами Найнса. — Убери руки. Мы в общественном месте, — скалясь прошипел Гэвин, отходя на несколько метров назад. На губах ощутимо чувствовался вкус, а в глазах читалась неприкрытая ярость. Он не стал долго церемониться. Буквально через семь минут музыкант Гэвин Рид пулей вылетел из здания торгового центра. Причины, по которым Гэвин ушел, нагрубив Ричарду Найнсу, были различны. Поначалу все шло хорошо, но, по мнению Рида, Ричард все испортил. Стоит ли просмотреть мнение обеих сторон? Заканчивать на плохой ноте даже Гэвин не хочет, но, убегая по закоулкам прочь от торгового центра, он все продолжал восстанавливать в памяти тот поцелуй. И пришлось признать правду, которую он так охотно отрицал. Ему хотелось не заканчивать, и разозлился он не по причине того, что Ричард сделал, а того, что он отстранился. Его злила краткость их близкого прикосновения, потому что чувствовал, что не смог насытиться до конца этим моментом. Он говорил: «То, что любишь, становится еще желанней если получать по чуть-чуть». А сейчас сам попал в этот капкан. Страстное желание, растекающееся жжением и покалыванием по кровеносным сосудам, заставляющее задыхаться, прогнозировало ему не самую лучшую участь. Неужели он сбежал? А как же та гордость, та маска лихого музыканта, которому лишь бы выпить и покурить. Удивительно, как люди раскрываются в ситуациях, которые действительно затрагивают их чувственную систему. Опытный сенсуалист характеризовал бы его, как раскрывшего изнутри. Говоря простым языком, Гэвин Рид никогда прежде не ощущал этого отчаяния. Все его прошлые отношения были легкой привязанностью, не основанные на чем-то серьёзном. Как утверждали его бывшие партнеры, Гэвин мог отдаваться целиком только сексу, чувства он считал неважной частью, которую затмевали физические удовольствия. Будто извержение вулкана, эмоции несдерживающимися потоками вышли из темного, окруженного бурыми камнями углубления. Как же сложно быть человеком. Содержать в себе такое огромное количество чувствительных точек, где абсолютно каждая может повлиять на твое эмоциональное состояние. Рид, доселе не знавший любви, естественно испугался. Он знал лишь брата, который мог домогаться до него, и музыку, которая дарила спокойствие и защищенность. Обескураженный, беззащитный музыкант Гэвин Рид мог снова остаться один лишь по причине своего характера. Сколько бы в нем ни было превосходных качеств музыканта, многие согласятся, что человеком был он неважным.